Полная версия:
Утешение
30 декабря, на рассвете, на Терском хребте выпал снег. На перевале побелело. Исчезла грязь, темные пятна кострищ и растянутые маскировочные сетки – все вокруг стало чистым и белым.
Белый снег покрыл все неровности, кочки и низины, броню танков в капонирах [1], земляные насыпи и мокрый кустарник.
Только на склоне оставался чернеть лес.
И было очень тихо в этом черно-белом мире. Танки спали. Лишь где-то вдалеке приглушенно слышалось гудение машин.
Через некоторое время гудение усилилось, разделилось на несколько тонов, и вскоре к перевалу подъехало несколько грузовиков. «Урал» с брезентовым тентом над кузовом, три заправщика и бронетранспортер.
Как только колонна приблизилась, на склоне началось движение. Один из заснеженных бугорков вдруг раскрылся, и на свет вылезло несколько совершенно черных от грязи солдат. Это были солдаты из последнего призыва – «молодые», «духи», как их называли в войсках. Не имея возможности согреться ночью, они выпрашивали у танкистов консервную банку солярки, кидали туда тряпки или бинты из индивидуальных пакетов, поджигали, накрывались палаткой и так, в полудреме, прижавшись друг к другу, проводили ночь, рискуя угореть от копоти.
Один из бойцов, не обращая внимания на подъехавшую колонну, медленно, словно во сне, побрел куда-то в сторону капониров и через несколько минут вернулся, неся в руках пустой ящик от снарядов. Остальные ждали его у покрытого снегом кострища. Вскоре над кострищем поднялся дымок. Начали просыпаться и старослужащие, спящие вповалку в БМП и БТР. Застучали люки.
– Ну и армия, – усмехнулся моложавый капитан в бушлате с серым, под мех, воротником. Открыв дверь кабины «Урала», он спрыгнул на землю, с наслаждением повел затекшими плечами и крикнул бойцам у костра: – Эй, воины! Кто на передовой открытым огнем пользуется? Забыли о маскировке?
Нереально грязные, сидящие у разгорающегося огня солдаты даже не посмотрели в его сторону. Но капитан, похоже, и не ждал другой реакции. Крикнул больше для проформы – устал сидеть в кабине. Тем более что дым от костров начал подниматься во многих местах. Очарование белизны и тишины закончилось, снег почернел от следов бродящих туда-сюда солдат, снова проступили лужи и черная жирная грязь.
Капитан безнадежно махнул рукой и направился к большой армейской палатке в низине, где предполагался штаб батальона.
В кузове «Урала», выглядывая в открытый проем тента, на узких лавочках вдоль борта сидели двое молодых солдат, недавних курсантов танковой учебки, прибывших в расположение 131-й мотострелковой бригады, переведенной сюда из Майкопа. Отряды этой бригады заняли позиции в районе перевала Колодезный двадцать дней назад. Курсанты только сейчас догнали свою часть. Кроме них в кузове «Урала» находилось с десяток сваренных из железа печей-буржуек и ряды каких-то картонных коробок с логотипом Инкомбанка. Совсем юные, розовощекие, в новеньком обмундировании, неприлично чистые, в сравнении с местными бойцами, выпускники учебки смотрелись здесь пришельцами из другого мира.
В их глазах читалась полная растерянность.
Рядом с «Уралом» прошел солдат, неся ветки мокрого кустарника. Он был одет в порванный, с торчащей ватой, залитый масляными пятнами бушлат и стоптанные, с широкими голенищами сапоги, к которым прилипли огромные куски грязи. Глаза у солдата были сонные, мутные, на лице застыло выражение апатии, а сзади на пропаленных штанах темнело засохшее кровяное пятно. Позже курсанты узнали, что питьевую воду подвозили нерегулярно, на всех ее не хватало, и многим приходилось пить из луж или топить на костре снег пополам с грязью. Дизентерия была повальной, у многих вылезла и кровоточила прямая кишка.
Просто не верилось, что это регулярная армия огромной страны.
– Восемь дней в Моздоке проторчал, – послышался голос капитана. Он вышел из штабной палатки с каким-то заспанным майором, почему-то одетым в шинель, а не бушлат. – По пути вон – гагусиков этих забрал. Всего шесть человек пополнения было, четверых на южный склон забрали, двоих к нам. В комендатуре больше недели ждали, когда их кто-нибудь сюда отправит. Прижились там. Как механики, естественно, – полный ноль. Только что из учебки. – Он кивнул на бледных бойцов, продолжающих выглядывать из-за тента. Слова капитана звучали зло и весело.
– Так что там с печками? – перебил его майор.
Было заметно, что пополнение его мало волнует, а вот буржуйки вызывают самый живой интерес.
– Двенадцать штук, – ответил капитан и добавил тише, с иной интонацией: – Приказали доставить в штаб бригады.
– Тьфу ты… Все хорошее – штабам, – сплюнул майор и с тоской посмотрел себе под ноги, на грязные, в глине сапоги. – Ты вот что: три печки скинь здесь по-тихому. Мне, начальнику штаба и командиру минометки. Договорились? А остальные водила пусть сам в Садовое везет. И еще… – Майор чуть помедлил. – Принимай третью роту. Временно!
– А Водопьянов? – удивился капитан.
– Отстранили Водопьянова. Напился где-то. Буянил. Специально концерт устроил, чтобы домой отправили. Понимает, что мы скоро дальше двинем… Ладно, разгружай печки. Пополнение в свою роту возьмешь, на замену дембелям.
В этот момент где-то совсем рядом резко и сильно ударил пушечный выстрел. Эхо пошло по склону, гулко разносясь по окрестным горам. Капитан с майором инстинктивно присели, молодые солдаты в кузове побледнели еще больше.
– Самоходчики тренируются, – оправившись от неожиданности, поморщился майор. – С утра пораньше начали. А что там в кузове за коробки?
– Гуманитарка от Инкомбанка. Сгущенка. По случаю празднования Нового года.
– Понятно. Тоже в штаб? Чтобы они там распределяли? Давай-ка с десяток ящиков здесь потеряем.
– Есть, – ответил капитан и, не глядя, махнул рукой бойцам в кузове, мол, разгружайте.
Здесь все казалось чужим. Чужим смотрелось серое, затянутое низкими облаками небо; чужими были горы; черный путаный лес, палатки, техника под маскировочными сетями, кунги[2] и женщина-чеченка в платке, идущая сейчас по разбитой танками дороге в резиновых сапогах. Даже привычный, абсолютно мирный указатель с русской надписью «Садовое» воспринимался здесь какой-то насмешкой.
И зима была не зима – сырая, промозглая, с грязью и лужами под ногами. Голые деревья. Снег совсем растаял, превратился в туман, особенно густой в низине хребта, где предполагались невидимые сейчас поселки с мечетями. «Урал» уехал, двое молодых солдат остались ждать капитана возле штабного шатра. Один из них ярко-рыжий, покрытый веснушками, с погонами младшего сержанта. Второй – худенький невысокий рядовой, в шапке чуть большего размера, которая постоянно опускалась ему на глаза и которую он старался пристроить на затылке. Оба – механики-водители из Новосибирской учебки, оба получили распределение в 3-й танковый батальон.
Они чувствовали себя маленькими и одинокими посреди огромной армии, в горах Чечни. Каждый из них сейчас задавал себе простой и логичный вопрос: почему он здесь? Почему по распределению согласился поехать сюда, почему изначально не откосил на медкомиссии, не нашел у себя больную печенку или селезенку, не уговорил родителей дать взятку начальству, не отстал по пути от поезда? Зачем он здесь, в этом краю?
Учебка с ее уставной муштрой вспоминалась как далекий рай.
Неизвестно, как у рыжего сержантика, а у невысокого рядового в съезжающей на глаза шапке, кроме страха и растерянности, в душе еще жило ощущение какой-то смутной гордости, сопричастности большим событиям, в центре которых он оказался. Ему даже не верилось: он – и здесь! Они находились в Чечне, в зоне боевых действий, вся страна по вечерам собиралась у телевизора, смотреть, что здесь происходит, а он все видит своими глазами. И впоследствии дома уже можно было небрежно бросить: «Чечня? Я там был». Все вокруг казалось нереальностью, долгим и последовательным сном, и в этой нереальности его разбирало жгучее любопытство, что же с ним будет дальше и каково это – быть на войне?
Возле штаба собралась группа офицеров, очевидно, вызванных на совещание. Все с автоматами. Рыжий сержант и рядовой жадно прислушивались к их разговорам. Заросшие щетиной офицеры курили, иногда дружно смеялись, но больше слышалось возмущенных голосов.
Обрывками доносилось:
– …Ну как выполнять? Штатки не по боевому расписанию. У меня в разведроте всего три БМП и около тридцати бойцов! То есть по факту не рота, а взвод. А задачи нарезают, как роте…
– Да у нас то же самое. В мотострелковых батальонах по 250 солдат, а должно быть минимум 400. Командиров взводов нет, горячее питание раз в сутки. Грязь, холод. Солдаты спят на ходу. Меня самого скоро вши из палатки вытащат…
– …А вчера, представляете, какой-то дед-чечен прямо на позиции приперся. Приносит две трехлитровые банки соленых огурцов. Мол, кушайте, ребята. Так старшина, полудурок, эти банки разбил. Говорит: вдруг отрава какая-нибудь…
– …У бойцов мотивации никакой! Бардак полный. Подразделения сводные, офицеров не хватает…
– Дали бы зарплату. Три месяца не платят…
– А слышали, что вчера самаровцы отмочили?..
И снова громкий дружный хохот.
Через десяток минут офицеры толпой пошли в шатер. Вскоре оттуда вышел веселый капитан, держа в руке канцелярскую папку с документами.
– Пополнение, ко мне, – приказал он сержанту и рядовому.
Они немного отошли от штаба. Капитан с минуту разглядывал их, затем полез в карман бушлата, достал оттуда измятую пачку дешевых сигарет «Прима», прикурил и уже без обычного ерничества, коротко спросил:
– Кто откуда?
– Я из Пскова, – ответил рыжий сержант.
– Я из Томска, – пояснил худенький.
– О, сибиряк… Сибиряков здесь много. Быстро земляков найдешь. Они и заступятся, и зачморить не дадут. Да и я не дам. Запомните, у всех бардак, а у меня в роте – армия! А почему вы так долго к нам добирались?
– С учебки нас привезли в Майкоп, товарищ капитан, – с готовностью ответил рыжий. – А там казармы почти пустые. Говорят, основной состав бригады уже в Чечне. Отправили нас поездом в Моздок – догонять. А в Моздоке нас в комендатуре задержали. Мы там полы мыли, всякую работу по хозяйству делали…
– Понятно. Дармовая рабсила, – усмехнулся капитан. Окурок сигареты щелчком полетел в сторону, мелькнул красной искрой и исчез в грязи дороги. – Ну а на танках вы у себя в учебке ездили?
– Ездили, конечно, товарищ капитан. На танкодроме, – уверенно ответил сержант. Пока говорил только он; худой, с шапкой на глазах сибиряк стоял молча.
– А в составе колонны?
– Да. Один раз.
– Один раз… – поморщился капитан. – Плохо это. Ладно, вы оба направляетесь в третью танковую роту, то есть ко мне. Дембелей у нас задержали на месяц – командование не рискнуло менять механиков-водителей на марше. Дотянули до последних дней года, только сейчас меняем их на пополнение из учебок… Вещмешки на плечи, за мной в расположение роты шагом марш!
И они пошли от палаток и кунгов по склону по разбитой танками дороге. Капитан шел чуть сбоку, жестом показывая направление.
– Вы приехали в самый непростой момент, – продолжал он на ходу. – Завтра наша рота в составе батальона колонной выдвигается в Грозный. Ваша задача – принять каждому свой танк и проверить все узлы на предмет исправности. Если завтра кто-нибудь из вас нарушит движение колонны – сломается, заглохнет или наедет на кого по пути, – лично голову оторву. Ясно?! – Тон капитана стал жестким, он не шутил. – Считайте, что завтра – самый главный день в вашей жизни. Что вы только ради этого дня и родились на свет. Если вы меня подведете, лучше повесьтесь на ближайшем дереве, сразу вам говорю…
Бывшие курсанты шли молча, озираясь то на капитана, то на дым костров по сторонам. Прошли позиции самоходок. Сапоги утопали в жидкой грязи.
* * *Приказ вводить в город Грозный войска 31 декабря поступил из штаба командования Объединенной группировки войск.
Оперативно-тактический план для наведения конституционного порядка на территории Чеченской республики в штабе представлялся следующим образом. Выдвинуть войска в город Грозный. Взять под контроль дворец Дудаева, здания правительства, железнодорожный вокзал и другие важные объекты. Для этой цели создать сводные штурмовые группы. Группам выдвинуться каждая в свой район и блокировать его с выставлением блокпостов по окрестным улицам.
Вот и все. Об исполнении донести.
Активное сопротивление чеченских сепаратистов командованию представлялось маловероятным. Поэтому запрещалось стрелять по гражданским объектам. Запрещалось занимать жилые дома или частные постройки, причиняя им какой-либо ущерб. Действия в случае сопротивления боевиков вообще не отрабатывались. Пехота и десант не спешивались, все должны были передвигаться в бронетехнике в составе колонн, даже разведка. По замыслу командования, дудаевцы, увидев огромное количество техники на своих улицах, поймут решимость российской армии и сдадутся. Тем более что до этого момента никакого серьезного сопротивления армия не встречала.
Кроме того, внезапность. Новогодняя ночь.
– Порядок сдачи террористов в плен таков, – доносил до своих подчиненных комбат 3-го танкового батальона в набитой офицерами штабной палатке. – Террористы должны выходить в зону прямой видимости с высоко поднятыми руками, держа автомат над головой. После чего их организованно передавать внутренним войскам или комендатуре, которые пойдут за нами. Всем все ясно?
В шатре тускло светилась лампочка, запитанная от стучавшего за брезентовой стенкой генератора. На столе лежали карты еще советского Грозного, со старыми названиями улиц, которые уже переименовали. Плавал пластами дым от чадящей буржуйки.
– Офицерам в ротах проверить наличие боеприпаса и топлива, определить порядок следования машин, – продолжал усатый майор. – С нами мотострелки и приданный десант. Первоочередная задача – выйти на демонстративные действия в район реки Нефтянки и совхоза «Родина». Последующая задача будет уточнена по пути. Командирам разобраться с картами, наладить взаимосвязь, получить у радистов сетку позывных. Командиров рот жду завтра в 5.00 с докладом о готовности!
После было построение рот. Офицеры нервничали. Говорили приблизительно то же самое, что и комбат, только добавляя в свою речь угрозы, если кто-нибудь их подведет.
Не успела 3-я рота разойтись, как в капонирах, выбрасывая вверх струю дыма, взревели двигатели. К работающим танкам тут же заспешили «духи» из пехоты, рассаживаясь, как галчата, на моторные решетки, жадно ища телом тепла, желая только одного – сделаться незаметными, невидимыми, чтобы старослужащие не согнали их с нагревающегося металла и пинками не отправили куда-нибудь в поисках сигареты или куска хлеба, которые они должны были найти, родить, сотворить из холодного чеченского воздуха, иначе в роту им лучше не возвращаться.
О том, что им завтра предстоит выдвигаться в Грозный, солдатики, наверное, даже не думали. Совсем дети, они были слишком маленькие со своими проблемками в этом мире, где взрослые что-то не поделили, где все самостоятельные люди воспринимались ими как «дяденьки», и чеченцы тоже были «дяденьками». Завтра или послезавтра эти мальчишки так и будут их просить: «Дяденьки, пожалуйста, не убивайте меня, у меня дома мама». Их бы пожалеть, да некому.
Сейчас они грелись на моторных решетках и были почти счастливы.
Но погреться довелось недолго. В 18.00 командир 3-й роты приказал вывести машины из капониров и выстроить танки в колонну. Капитан хотел проверить навыки вождения у новеньких и заодно потренировать экипажи на слаженность. Прибывший сегодня худенький лопоухий механик из Томска оказался в командирской машине.
Танк не успел прогреться, внутри все заледенело, на броне нарос лед толщиной с сантиметр. Среди стылого железа от дыхания шел пар, но механик мгновенно стал мокрым от пота. Сейчас все ушло на второй план: дом, мама, чужая Чечня, дембеля; главным стало не опозориться перед капитаном, провести танк не хуже остальных, не заглохнуть в самый неподходящий момент и не свалиться куда-нибудь в канаву. Голове стало жарко под шлемофоном.
По мере повышения температуры в кабине начал таять лед, сверху закапало, как при дожде.
– Так… Левее. Не дергай. Ровнее… Держи дистанцию. Не сбавляй ход, позади тебя тоже танк едет. Держи 30 метров. Не дергай, тебе говорю! – звучал в шлемофоне голос капитана с командирского места. Попутно он проверял связь с другими машинами, в динамиках постоянно звучало: – Броня-512, Броня-512, ответь Прибою…
Но там что-то не получалось. Лишь через долгий промежуток времени в динамиках зашумело, и бескрайне далекий глухой голос ответил, как с другого конца земли:
– Броня-512 на связи…
Танки поездили по кругу минут тридцать. Затем прозвучала команда остановиться и загонять машины обратно в капониры. Для худенького механика это стало новым испытанием. По спине тек пот. Руководил заездом в капонир сам капитан, он вылез из танка и показывал руками – левее, правее, а после скрестил руки – «стоп».
– Ладно. Пойдет, – сказал он, когда бывший курсант, заглушив двигатель, вылез из люка. – Только давай учись, я тебе все время подсказывать не смогу. Ночью проверь турбину. Да, и еще… Тебе по штату автомат положен укороченный и пистолет, как и всему экипажу. Сразу говорю – не выдадут. Дают один автомат на танк, и тот с прикладом. Но надеюсь, он не понадобится.
И уже отходя в свою палатку, обернулся и спросил:
– Как хоть тебя зовут, сибиряк?
– Алексей. Алексей Новиков, – ответил бывший курсант и впервые за весь этот долгий, насыщенный событиями день улыбнулся.
Ночь Алексей провел в танке. Он не успел даже толком разглядеть своих новых сослуживцев. Не успел ни с кем познакомиться. Слишком стремительно все развивалось. Главным для него стало не опозориться завтра. Несколько раз он заводил двигатель, проверял, насколько хватало знаний, как работают все узлы на холостом ходу.
Ночь была важной – военной. На склоне шло постоянное движение. В свете танковых прожекторов грузили боекомплект. Ушла в темноту разведка. От волнения за предстоящий марш спать не хотелось. Наводчик-оператор из старослужащих в танке не показывался, ушел куда-то к своим. Алексей был один. Тускло горела лампочка аварийного освещения. Подумалось, что мама и сестренка обомлеют, когда узнают, что он в Чечне. Он так и не написал домой, не зная, какой у него окончательный обратный адрес. Теперь номер части есть. Надо написать. Представилось, как сестренка станет взволнованно рассказывать в школе: «Мой брат на войне». А мама испугается, будет плакать, пить валерьянку, звонить отцу, не спать по ночам… Но он ее успокоит в письме, что с ним все хорошо…
Под утро накатила дремота, вокруг было тихо, и в танке стояла тишина, ресницы слипались, на мгновение он проваливался в какую-то яму без пространства и времени, и перед глазами появлялись размытые лица мамы и сестры, затушеванные дымкой картинки из детства.
В секундном сне он увидел город Грозный: улицы, почему-то с зелеными от листвы деревьями, солнечные зайчики в стеклах витрин и синие почтовые ящики на стенах домов. Он отправит письмо оттуда. Гражданская почта быстрее и надежней армейской. На этой хорошей мысли город Грозный исчез, а сон наполнил неизвестно откуда взявшийся стук. Стирая остатки сна, Алексей дернулся, заморгал и вернулся в реальность.
Стучали прикладом автомата по люку танка.
– Эй, водила, проснись! – кричали у танка. – Заправка приехала. Вылезай заправляться.
Светало. Темное чужое небо постепенно светлело. Возле каждого танка и БМП суетились люди. Еще до рассвета вернулась разведка. Доложили командованию: путь до Грозного свободен. После заправки к танку подошел наводчик. Вроде от него пахло перегаром. Солдаты не верили, что они завтра войдут в город, слишком много их раньше обманывали, они думали, что займут новые позиции в районе Нефтянки и встанут там встречать Новый год. Вскоре по батальону объявили тревогу. Капитан приказал собраться на построение. Он был оживлен и весел. Он еще не знал, что такое война. Никто в бригаде не знал.
В Грозном, по сведениям командования, находилось около 10 тысяч активных боевиков, не считая ополчения, и поэтому было понятно, что генералы тоже не знали, что такое война. Иначе не послали бы в чужой город войска в два раза меньше по численности, чем у противника. Главным вопросом у офицеров оставалось, как поудобнее расквартироваться в Грозном. Выстраиваясь на последний инструктаж, ни офицеры, ни солдаты еще не знали, что их сегодня ждет.
– Последние вводные, – громко, чтобы все слышали, сказал капитан построенной роте. – Проходим совхоз «Родина». Дальше по улице Маяковского, берем под контроль железнодорожный вокзал с выставлением блокпостов от улиц Субботникова до Поповича. Командирам взводов изучить по пути карту. Я на головной машине, за нашими танками – разведка, машина управления и 1-й батальон мотопехоты на БМП и БТР. Параллельно с нами идут самаровцы. Кто собьет движение колонны – пеняйте на себя! До самого дембеля выгребать будет. Всё, братцы! Новый год будем встречать уже в Грозном, с шампанским. По машинам!
Люки на всякий случай не закрывали, подвязав жгутами. Знающие люди говорили, что так меньше вреда от кумулятивных снарядов, которые при попадании создают внутри избыточное давление. Капитан, забравшись на свое командирское место, смотрел на часы. Завелись. Затем Алексей услышал в наушниках его веселый голос:
– Леша, сибиряк, как ты там? Давай потихоньку выезжай из капонира. Курс на нефтяную вышку. Там формируют колонну. Не ссы, молодой, все будет хорошо. Ну, поехали!
И они поехали…
Глава вторая. Тревога
03.01.1995Томский городской военный комиссариат располагался в двухэтажном здании по улице Эуштинской, недалеко от набережной и замерзшей реки. Очищенная от снега дорожка проходила по алее, среди белых от изморози деревьев. С крыши здания свисали метровые сосульки, на окнах первого этажа виднелись решетки.
Оббив с сапог снег, Ольга вошла внутрь, спросила у дежурного за стеклом, где находится нужный ей кабинет, и, поднявшись на второй этаж, зашла в небольшую приемную. На стенах приемной пестрели плакаты, чуть дальше находилась дверь в кабинет с табличкой «Заместитель военного комиссара», а за секретарским столом сидела красивая, крашенная под блондинку девушка в военной форме – в зеленой рубашке с погонами и узкой короткой юбке.
Губы девушки были ярко-красными от помады.
– Мне на прием. По личному вопросу, по записи, – волнуясь, сказала Ольга. Девица мельком взглянула на нее, посмотрела в журнал и, не спрашивая фамилии, кивнула на дверь. За дверью слышался глухой неразборчивый голос.
Кабинет заместителя комиссара оказался гораздо просторней и светлее приемной. В не закрытые шторами окна било солнце. Над массивным столом в рамке висела фотография Ельцина. Сам заместитель комиссара разговаривал по телефону. Увидев в дверях Ольгу, он указал рукой на стул, стоящий возле стены, а сам продолжил разговор, одновременно листая какие-то бумаги, прижимая трубку плечом.
– Да нет, – говорил он в трубку. – Какие длинные удилища? Короткие. Ты что, на зимней рыбалке никогда не был? Да, мормышки, прикормку… Потом? Потом банька у Иваныча. – Он хохотнул. – Ну сам понимаешь…
Пока полковник разговаривал, Ольга рассматривала его, оставаясь стоять посреди кабинета. Невысокий, коренастый, плотный, лет сорока пяти, с залысинами. Гладко выбрит. Глаза щурятся, как у сытого кота. Такой… любитель жизни, судя по секретарше. Орет, наверное, на подчиненных и бюрократ, если не видит личной заинтересованности…
– Слушаю вас, – положив трубку, наконец обратился к ней полковник.
Вчера Ольга целый день мысленно готовилась к этому разговору, желая сразу и четко изложить в военкомате суть дела. А придя в кабинет, растерялась. Она расстегнула верхнюю пуговицу пальто, зачем-то сняла перчатки и, комкая их в руке, сбивчиво произнесла:
– Нет писем от сына. Последнее пришло за десятое декабря, а сегодня третье. Почти месяц. Что-то случилось. Он мне раньше каждую неделю писал, его перевели, и вот…
– Где ваш сын служит? – перебил ее полковник.
– Призван в учебную танковую часть в Новосибирске. А потом по распределению его направили в Адыгею, в город Майкоп. И с тех пор от него ни строчки. Адрес новой части не прислал. Даже открытки с Новым годом не было, – торопливо выговорила Ольга. Она хотела добавить, что ее сын абсолютно домашний мальчик, что он за это время обязательно написал бы домой уже несколько писем, он же понимает – дома волнуются. И что она, мама, совершенно не знает, что ей делать, к кому обращаться, поэтому и пришла сегодня в этот кабинет.
Но полковник не собирался вникать. Тем более что в этот момент снова зазвонил телефон.
