Отдел скрытых дел 2: Тени прошлого

— В труде — доблесть, ну или добродетель в работе, — луч её фонаря прошёлся по буквам и переместился внутрь саркофага. — Если что, то это не наши. Обычные люди, сильно сомневаюсь, что здесь лежат родственники Безликого.

Я тоже заглянул в саркофаг. Там лежал скелет в лохмотьях. На пальцах кольца, между рёбер застряли часы с цепочкой, а рядом лежала трость с рукояткой в виде львиной головы.

— У тебя «Восприятие» откатилось? — спросила Марьяна.

Я не ответил, сам уже пытался напрячь всё, что было в арсенале. И «Чутьё Излома», и простую внимательность. А заодно ответить на вопрос, что за скрип я слышал.

Стена с гобеленом выглядела подозрительно, пятна не очень соответствовали остаткам ковра. Складывалось впечатление, будто кто-то перевешивал остатки гобелена, чтобы прикрыть что-то на стене.

Подхватив трость из саркофага, подошёл к стене. Сорвал остатки гобелена, немного покашлял от пыли, а когда она улеглась, начал простукивать стену. Глухо, глухо, снова глухо… А вот здесь — звонко, и здесь, и здесь. А дальше, уже будто за ниточку тяну, я простучал предполагаемый периметр скрытой панели и обрисовал её профиль по неровным трещинам в камне.

— Теперь надо найти механизм, который это открывает, — сказал я, обернувшись на напарников.

— Мы такой механизм с собой взяли, — усмехнулась Марьяна. — Тихо мы уже не зашли, поэтому…

Она вздохнула, обернулась на Молчуна и махнула рукой, мол, ломай.

Глава 17

За проломом, который усилиями Молчуна довольно быстро образовался в стене, показался узкий, короткий коридор. Буквально пара метров и сразу обрыв с довольно крутыми ступеньками. Навскидку мы сразу метров на пять стали глубже от поверхности земли. Каменные стены, арочный свод — всё рукотворное и определённо старое. Как и сама лестница, так и длинный тоннель, в который мы попали.

Низкий кирпичный свод местами покрывала белёсая корка, в швах торчали тонкие корни. Под ногами лежали плиты, между которыми скопилась чёрная грязь. Пахло сыростью, мокрой землёй и чем-то ещё, знакомым, но пока неуловимым.

Древнота дремучая, но появились и следы нашего времени. Под потолком шёл тонкий, едва заметный в темноте, кабель. Не прошлого века в виде двух скрученных проводов в тряпичной обмотке и с фарфоровыми изоляторами, а вполне свеженький и новый, закреплённый пластиковыми скобами.

Где-то далеко впереди журчала вода, и едва слышно по трубам или щелям сквозил воздух. На фоне этих тихих звуков где-то что-то довольно громко капало.

На ближайшей плите луч фонаря высветил отпечаток подошвы, рядом с которым виднелась растёртая каблуком грязь. Примечательный след, а точнее, его размер. Мы переглянулись с Марьяной, отпечаток примерно таких же размеров мы видели на месте гибели Ракитина.

— Думаешь, он здесь? — спросил я.

Марьяна прикрыла глаза, будто прислушивалась к чему-то, и в итоге покачала головой.

— Я не чувствую присутствия, — вздохнула девушка. — Думаю, что мы опоздали.

Она посмотрела на Молчуна, который в очередной раз сморщил нос, нюхая воздух. И тот, пожав плечами, покачал головой.

— Выдыхаем, но не расслабляемся, — сказала Марьяна, не став убирать пистолет. — И осторожней, здесь могут быть ловушки.

Метров через тридцать тоннель повернул, а за поворотом расширился. Возле стены обнаружилось пластиковое ведро, в которое с неприятной точностью капало со свода. Воды внутри набралось уже больше половины, а рядом стояло ещё одно пустое. Слева темнел широкий дверной проём. Марьяна остановилась у него, дождалась, пока я подойду, и посветила внутрь.

Узкая, вытянутая камера с решёткой вместо двери. Здесь очень давно никого не держали, но тягостное ощущение страданий и отчаянья давило так, что физически было сложно продышаться. Внутри лежал старый матрас, валялось перевёрнутое ведро и в углу стояла алюминиевая миска. Снаружи был стул: резная спинка, фигурные ножки и протёртая от явно частого сидения и ёрзанья сидушка.

— Сука, — выдохнула Марьяна. — Шоу себе здесь устроил. Дрочер конченый, сидел и наблюдал за ними.

С высказыванием Марьяны я был согласен, но комментировать не стал. Толкнул ржавую решётку, расширяя себе проход, и принялся изучать камеру. Сразу же высветил царапины на полу и стенах, криво и неуклюже складывающиеся в женские имена. Перепроверять не стал, и так помнил их по материалам из дел.

В принципе, других доказательств, что мы нашли место, где Безликий держал жертв, можно было и не искать. Но потом я ещё увидел какие-то синие вкрапления в каменной крошке и вспомнил выдержку из данных вскрытия: «в подногтевом содержимом обнаружены отдельные частицы синего стекловидного вещества неустановленного происхождения». Там ещё и ржавчина была — подозреваю, что результаты экспертизы всё это подтвердят.

Я взял несколько образцов и перетряхнул пыльный матрас. Но только каких-то мелких мокриц, похожих на чешуйниц, перепугал лучом фонарика.

— Пошли, — позвала меня Марьяна. — С камерой всё ясно, но если где-то на стене не нацарапано имя Безликого, то пошли искать дальше.

Следующая дверь оказалась довольно близко от камеры, словно кто-то не только любил наблюдать через решётку, но и подслушивать через стеночку. Дверь с громким скрипом распахнулась, и внутрь помещения ворвался луч фонаря Марьяны.

Она заглянула внутрь, поводив пистолетом из стороны в сторону и, прошуршав рукой по стене, щёлкнула выключателем. Под потолком тускло засветила одинокая, голая лампочка, и перед нами предстала чья-то жилая комната. Металлическая кровать в центре, письменный стол у стены, стул — близнец того, что был перед камерой, — и несколько сундуков, скорее всего, заменяющих шкаф.

На кровати, поверх горки из подушек разного размера, лежала замызганная тряпичная игрушка. А на столе стоял деревянный кораблик с парусом, собранным из птичьих перьев. Визуально говорить о каком-то сходстве не приходилось, но думаю, что именно подобная лодка была изображена на монетах, оставленных на жертвах.

— Думаешь, здесь воспитывали какого-то ребёнка? — спросила Марьяна, стараясь и одновременно рассматривать комнату, и поглядывать на коридор.

Она подобрала тряпичную игрушку и стала вертеть её в руках. Четыре лапы, хвост, морда, зубы, цвет когда-то давно был жёлтым, плюс чёрные пятна по всему телу. С очень большой натяжкой (слишком плотное тело было у зверя) можно было предположить, что это гепард или ягуар.

Игрушка перешла в руки к Молчуну, а Марьяна принялась вскрывать сундуки. В первом лежали одеяла и простыни, а во втором пара костюмов, плащ и рубашки. И всё по моде середины прошлого века. На улицах я такое никогда не видел, только в старых советских фильмах.

Марьяна не удержалась и чихнула. Причём, кажется, одним только этим резким движением подняла вокруг ещё больше пыли. Если в тоннеле был хоть какой-то намёк на поддержание порядка, то в эту комнату, похоже, никто не заходил с момента, когда эти пиджаки были в моде.

— Это барс, — тихо сказал Молчун, кинув игрушку обратно на кровать.

Марьяна нахмурилась, а я вздрогнул. То, что Молчун умеет говорить, я уже знал. Но привыкнуть к этому пока не успел, как раз потому, что он это делал редко и всегда в самые неожиданные моменты.

— Интересно, как ты понял, что это барс? — спросила Марьяна и посмотрела на Молчуна.

Отвечать уже Молчун не стал, просто подошёл к столу и вытащил из-под слоя пыли небольшую книгу. Каким таким суперзрением он её вообще разглядел через всю комнату, для меня осталось загадкой. Я смог разобрать обложку, только забрав книжку и стерев с неё пыль.

— Псковская земля — древний льноводный край, — прочитал я название. — И герб города изображён. Зверюга жутковатая, но, похоже, действительно и там, и здесь барс.

Я попытался пролистать книгу, но большая часть страниц склеилась, перекинув меня сразу в середину, где вместо закладки обнаружилась маленькая чёрно-белая фотография.

Снимали здесь, прямо в этой комнате. Освещение тусклое, резкость никакая, но общую картину понять было можно: два персонажа и кораблик с парусом из перьев. Большую часть фотографии занимал огромный мужчина, одетый в рыбацкий плащ. Ради удачного кадра он всё равно не стал снимать капюшон, может, только чутка откинул, буквально чтобы глаза сверкнули.

Я передёрнул плечами, уж очень ярко в голове всплыл образ из видения в радиоузеле Ракитина. Одно, блин, лицо. Точнее, размер, силуэт и капюшон.

А вот рядом с ним в кадре был кто-то не менее странный. Точно не ребёнок, хотя рост ниже среднего. А на фоне здоровяка так вообще карликовый. В руках он держал кораблик — с виду совсем новый: краска ровная, перья пушистые и без пробелов, а на его лице застыла самая кривая улыбка, которую я когда-либо видел.

Проклиная отсутствие у них вспышки и слишком длинную выдержку, размазавшую лицо, я всё-таки смог хоть что-то разглядеть. Это была не ухмылка: возможно, шрам, возможно, заячья губа, возможно, всё вместе и на таком уровне, что пришла мысль, что это и есть Безликий.

Этот персонаж весь был какой-то неправильный. Голова слишком большая, нос, наоборот, маленький и приплюснутый до такой степени, будто он ноздри, как клапаны, пытался закрыть. Сбоку на шее виднелся ли грубый рубец, то ли какой вытянутый нарост. Но больше всего мне не понравились его глаза — даже в чёрно-белой миниатюрке они напоминали тёмный омут. Водянистый на переднем плане и глубокий внутри. И в этой глубине было что-то такое, что у меня даже ещё не восстановившееся «Восприятие» поморщилось.

— Сомневаюсь, что это ребёнок, — сказал я, протянув Марьяне снимок. — Явно взрослый, но с очень большими проблемами в развитии.

— Они оба те ещё красавцы, один безликей другого, — вздохнула Марьяна.

— Если предположить, что Ракитина утопил здоровяк, — сказал я, дальше осматривая стол, — то Безликий — это головастый. Развитая сила внушения может быть чем-то типа мутации у носителя?

— Всякое бывает, — ответила Марьяна. — Особенно когда за Предел выходишь. И даже если тебя в последний момент возвращают, то какие-то изменения уже необратимы.

— Интересненько, — задумался я. — А Псков здесь при чём?

Марьяна пожала плечами и уже собралась на выход, но тут снова высказался Молчун:

— Это коркодел, — сказал он, ткнув пальцем в крупного незнакомца.

— Кто? — переспросил я, но Молчун уже отвернулся.

Считай, второй раз за сегодня высказался, уже рекорд. Я пока так и не успел понять уровень экспертности Молчуна, но сейчас в его словах не сомневался. Похоже, наш молчаливый и таинственный волколак прекрасно разбирался во всём зверином. На каких-то, видать, своих инстинктах и чуйках видел других «рыбаков» издалека.

— В тот же год вышли коркодилы лютые из реки и путь перекрыли, людей много покусали, и ужасались люди и молили Бога по всей земли. И одни спрятались, а других убили… — прошептала Марьяна, будто по памяти что-то зачитав, а потом добавила уже нормальным голосом: — Третья псковская летопись. Но я думала, что их уже прям всех нашли и убили.

Молчун обернулся и выдал нечто среднее между улыбкой и звериным оскалом. К гадалке не ходи, перевести это можно было как: значит, не все.

— Ну, это многое бы объяснило… — в итоге ответила Марьяна. — У коркоделов много сил и навыков, но от внушения только возможный страх от их внешнего вида. Так что он точно не Безликий. Помощник с грубой силой, напарник на подхвате, телохранитель, в конце концов, ну или наставник, который его здесь растил.

— И почему он отсюда уехал? — вслух задумался я.

— Закончились убийства, он забрал Еву и свалил куда-то, — предположила Марьяна.

— И даже одежду не забрал? Сейчас сложно уже сказать, но не похоже, что владелец этой комнаты, — я махнул рукой на ящики с одеждой, а потом на стол, — собрал вещи и уехал. Скорее, вышел куда-то и не вернулся.

— Просто сбежал, — не согласилась Марьяна. — Его накрыли в типографии, он чудом там спасся и возвращаться домой не стал, боясь засады.

— А где Ева была? Её бы он забрал.

— Она могла быть с ним, — вздохнула Марьяна. — Версий много, давай в архиве обсудим. Наверняка ещё и новые появятся, когда мы всё здесь осмотрим.

— Подожди, там что-то ещё есть, — сказал я, заметив кусочек тряпки, торчащий из-за сундука.

Сдвинуть сундук у меня получилось совсем немного, буквально чтобы рука протиснулась, и я вытащил на свет прямоугольную раму, завёрнутую в пыльную мешковину. Я тоже чихнул, пока разворачивал — это оказалась картина, с которой на меня грустно смотрела девушка, похожая на Еву.

Картинка была с надрезами, будто кто-то пытался располосовать девушке лицо. И делал это неоднократно: резал, клеил, снова резал и снова клеил. Либо хотел продлить удовольствие, либо от ненависти до любви буквально пара порезов.

— Похоже, он зафиксировался на Еве. Она точно не случайная жертва, — сказал я, показывая картину напарникам.

— Не то слово, — поморщилась Марьяна. — Только это не Ева. Это её мать — Софья Гезен.

Я нахмурился и по новой рассмотрел портрет, заметив различия. Женщина явно была старше, но для своих лет, а предполагаю, что там уже не одна сотня набежала, я бы всё равно сказал, что это, ну может, сестра. Я открыл фотографию Евы на кромфоне, и чем дольше сравнивал экран с портретом, тем больше различий замечал. Но при этом замечал и сходства с другими жертвами Безликого.

— Чёрт, — пробурчал я. — Кажется, мы нашли целевой образ жертвы Безликого. Осталось понять, чем она его так разозлила.

— Забираем с собой, — сказала Марьяна, предварительно сделав фотографию картины. — Глядишь, с такими находками Богданыч даст добро на допрос Дома Морока.

Я замотал картину обратно и, догнав Молчуна, уже вышедшего из комнаты, закинул её к нему в рюкзак. Тоннель ещё раз повернул и под небольшим уклоном пошёл вниз. Каменные плиты на полу были влажными, а в швах стояла вода, просачиваясь туда через стены. О каком-то потенциальном затоплении говорить было рано, но через некоторое время мы уже хлюпали по лужам. Сбоку нашлась ещё одна комната — тоже жилая, но обставленная, мягко говоря, по-спартански.

На полу лежал огромный спальный мешок, грубо сшитый из трёх разных. А в углу — сундук, где обнаружился полупустой ящик с консервами и походная газовая плитка. Вокруг спальника стояли пластиковые вёдра, в которые с разной скоростью капало сразу из пяти мест.

Судя по сроку годности у консервов, кто-то здесь жил ещё в этом месяце. А судя по уровню воды в вёдрах, был здесь буквально час назад. Я быстро просветил все углы, покопался в ящике и перетряхнул вонючий спальник. Пахло мокрой собакой, мускусом и болотной тиной. А в спальнике осталась какая-то хрень: то ли чешуйки, то ли старая кожа после линьки.

— А коркодел — это оборотень-рептилия? — спросил я у Марьяны, продемонстрировав ей несколько блестящих чешуек.

— Я бы сказала, что у него просто проблемная кожа, — усмехнулась Марьяна. — Переизбыток силы и недостаток мозгов. Я их не встречала, но когда лет триста назад были тёрки с Псковскими Домами, дедушка в них участвовал. Рассказывал потом всякое-разное.

— Тёрки? — спросил я, уточняя, что вложено в этот термин.

— Ну-у, — задумалась Марьяна, — прямо войной я бы это не назвала, но несколько домов схлестнулись на фоне вековых обид и разногласий. Я тебе дам книжку почитать, там сотни лет стандартное «кровь за кровь, око за око».

Под шёпот Марьяны мы покинули жилище коркодела. Шли по следу тонкого ручейка, пробившегося сквозь стену. Поток постепенно набирал силу и в итоге привёл нас к разрушенной стене. Два типа кладки встретились: не пойми когда, кем и зачем построенные технические тоннели и ещё более старый большой склеп.

— Обалдеть, — прошептала Марьяна, первая забравшаяся внутрь склепа. — Я думала, что это у нас в архиве задроты сидят…

За ней сразу же проскочил Молчун и растворился где-то в глубине помещения. Я же чуть задержался, высвечивая дорогу у нас за спиной. Мурашкам на спине показалось, что за нами кто-то наблюдает, и они сделали стойку, начав рыскать в разные стороны.

Пока я прислушивался и высвечивал фонарём все щели в стенах и на своде, Марьяна нашла выключатель, и у меня за спиной стало светло. Так что, когда я вошёл, вся картина была у меня перед глазами.

Справа была то ли большая купель, то ли маленький бассейн, практически до краёв заполненный водой. Чёрная зеркальная плёнка застыла на поверхности, а от воды даже до моего места пробивало ледяным, каким-то замогильным холодом. Марьяна была рядом и пыталась просветить воду лучом фонаря, но свет лишь отражался, пуская причудливые блики по потолку.

В центре склепа стоял массивный саркофаг, сейчас переделанный под рабочий стол, заваленный папками и бумагами. А справа было как раз то, что заставило Марьяну обалдеть — там был аналог моей детективной доски, плотно увешанный документами и фотографиями. Буквально вся стена от пола до потолка.

— Неплохо, — согласился я, доставая кромфон.

Пока я снимал общие планы, из дальнего угла склепа появился Молчун.

— Ушёл, — коротко бросил он, но потом добавил: — Там ещё один выход.

— Ну, — пожала плечами Марьяна, — давайте посмотрим, что он нам оставил.

И посмотреть было на что: фотографии каких-то особняков, фотографии людей, досье, выписки, справки… Среди чёрно-белых фотографий с видами пятидесятых годов прошлого века попадались и цветные. Как зернистые, снятые на плёнку, так уже и пиксельные с не очень хорошим разрешением, но на максимальном приближении. Если задаться целью, на одних только фотографиях можно было проследить уровень развития технологий: от плёнок до зеркалок и скрытых съёмок на камеру телефона.

Дальше шли выписки из реестров, кадастров и прочие справки по фирмам, объектам, налогам, судам и прочим юридическим и финансовых операциям. Отдельно — вырезки из газет. Дата самой ранней — сороковые годы прошлого века, самой поздней — чуть ли не этот год.

Я пока не вчитывался в конкретные названия, но уже было понятно, что кто-то очень настырно и глубоко копал на протяжении чуть ли не ста лет.

— Это Дом Морока, — подсказала Марьяна, посветив на фотографию явно богатого особняка. — А вот и наш знакомый VEIL… А это патриарх… А это Софья с Евой… А это пока не пойму…

Луч фонаря скакал по стене. Сначала ткнулся в офисное здание, где мы недавно шастали. Потом в фото с парковки какого-то ресторана, на которой пожилой мужчина в костюме садился в тонированный «Роллс-Ройс». Разглядеть его лицо было практически невозможно, настолько плотно его перекрыли телохранители. На следующей фотографии были Ева с матерью, их засняли на выходе из Большого театра. Но и там вокруг них была куча охранников. Те кадры, которые Марьяна не поняла, тоже были сделаны в VEIL Intelligence, просто изнутри. Настолько изнутри, что их сделать мог только кто-то из сотрудников.

Я повернулся к саркофагу и сразу же зацепился взглядом за знакомые папки с делами. Причём знакомые сразу по двум направлениям: такие же были в хранилище VEIL и такого же типа из Ордена выносил Касаткин. Но были и другие — просто серенькие, без опознавательных знаков, в которых я нашёл досье на некоторых жертв Безликого. Сразу же попались сёстры Афанасьевы и несколько девушек, которых я помнил хуже.

— Не только Софья, весь Дом Морока кого-то очень сильно интересует, — сказала Марьяна. — Пакуем всё, в архиве будем разбираться. От такого ни Богдан Судиславович, ни Совет уже не отмахнётся.

Я кивнул, подхватывая первые папки и оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь, куда всё это паковать будем. Пролетел взглядом мимо бассейна, что-то почувствовал и уже медленно повернулся обратно. Зеркальная гладь едва заметно всколыхнулась, на поверхность выскочили и полопались несколько воздушных пузырьков.

В центре начал расти небольшой чёрный горб, с которого заструилась могильная вода, показалась тёмно-зелёная макушка, без волос, но покрытая чешуёй, затем лоб, два красных глаза, кривой, явно перебитый нос, и приоткрытый рот, набитый тонкими острыми зубами.

Я собрался привлечь внимание команды, но они тоже это заметили. За спиной негромко зарычал Молчун, и щёлкнул предохранитель на пистолете у Марьяны.

— Всё это останется здесь, — то ли с акцентом, то ли с дефектом речи прогудела чешуйчатая голова.

В груди у меня как-то резко потяжелело и заболело. Вдохнуть не получилось, только закашляться. Но уже не от пыли, а от ледяной воды непонятно каким образом, заполнившей трахею.

— И вы тоже останетесь здесь… — добавил коркодел, растянув пасть в мерзкой ухмылке.

Глава