Сказки для слишком рано выросших детей

– Представляешь, папа, ее сын живет очень далеко, а больше совсем никого нет, и ей даже не с кем поговорить, и она очень одинокая, – воскликнул малыш и тихо добавил, – как я…

Папа все понял. За веселыми и радостными заботами появления второго малыша они все, взрослые, совсем позабыли про Ваню, не понимая, что творится в его маленькой душе. Они радовались какой он уже взрослый и как помогает маме, не понимая, что его вынужденная взрослость не настоящая, не всамделишная, а лишь крик, которым он тихо выкрикивал свою боль. Он, их Ваня, не такой уж слишком хороший и удобный, а просто вынужден был им стать в надежде вернуть мамину и папину любовь. Папа сильно обнял сына, чтобы тот не видел его слез.

– Я очень люблю тебя, мой малыш, – прошептал папа. – Прости нас.

На следующий день Ваня проснулся поздно – было выходной день. С кухни доносился запах Ваниных любимых оладушек. Было тихо, только мама напевала его любимую песенку, видно папа с братом ушел гулять. Когда мальчик подошел к двери, мама обернулась, услышав его шаги, и улыбнулась.

– Доброе утро, мой любимый малыш, – прошептала она и обняла Ваню за плечи.

Мальчик смутился.

– Я же уже взрослый… – с сожалением пробормотал он. – Малыш – это же братик…

– Нет, он тоже мой сыночек, а ты – мой любимый малыш. Пусть теперь всегда так и будет: ты – мой любимый малыш, а твой братик – и любимый сынок.

Ваня зажмурился от удовольствия.

– И ты теперь снова будешь читать мне на ночь сказку? – спросил он недоверчиво.

– Да, один день – я, а другой – папа. Все будет, как прежде. Прости нас, дорогой.

И мама снова обняла Ваню. Как раньше, тепло и долго. Так долго, что приятная нега разлилась по его худенькому телу.

Оладьи они кушали в обнимку, и в обнимку читали книжку. А когда мама уселась кормить братика, Ваня устроился у нее под боком, и тихо-тихо, еще не веря своему счастью, терся о ее плечо, а мама улыбалась ему своей такой знакомой улыбкой.

Татьяна Александровна стала частым гостем в их доме и ее знаменитые ватрушки полюбила вся семья, а когда мама уходила с братиком к врачу, Ваня с удовольствием оставался у старой учительницы музыки, которую незаметно уже давно называл бабушкой. Мальчик полюбил старый рояль и его величественную музыку и однажды, когда бабушка Таня играла для него сказку (ну да, сказки можно играть на рояле!), попросил научить и его.

– Конечно, мой дорогой, с радостью, – нежно обняла его Татьяна Александровна. – Я научу тебя всему, что знаю и умею сама. Смотри – вот так звучит любовь.

И она улыбнулась, слегка прикрыла глаза и медленно коснулась клавиш. А Ваня стал слушать.

Дом – это где тебе хорошо, где тебя любят не только потому, что ты нужен. А там, где любят именно тебя, такой какой ты есть, со всеми твоими бедами, мечтами и сомненьями. Куда ты можешь прийти и вывалить весь этот мешок фантазий, вопросов, и сложностей, и тебя примут с ним как будто всегда ждали, и помогут со всем этим разобраться. Дом – это тепло рук, которые тебя обнимают, когда тебе плохо. Дом – это внимание глаз, которые тебя поддерживают, пока ты ищешь решение, дом – это ободряющие слова, которые ты слышишь вслед, когда идешь жить жизнь.

Сказка про мальчика, который был самый несчастный на свете

Когда мы рождаемся, то всегда плачем. Даже если не плачем, то врач помогает в этом малышу всегда – хлопает по румяной сморщенной попе, чтобы малыш, закричав, сделал свой первый вдох. Вот и Слава жил так каждый день, как будто изгнали его из какого-то теплого уютного рая и заставили жить в тяжелом и неприятном мире. Он не знал, о чем он так тоскует, но чувствовал, ну прям всей душой ощущал, что где-то есть место, где намного лучше и приятнее, чем его обыденная жизнь, где-то трава зеленее и солнце ярче.

Иногда совсем не нужно плохой погоды за окном. Чтобы было хмурое настроение достаточно того, что дождь идет внутри. Этот внутренний дождь и туман съедают все светлое и яркое, разъедая душу, застилая глаза, и уже не видно красок за этим плотным покровом.

Слава это знал наверняка. Каждое утро он просыпался, полный внутреннего тумана. И даже если, по странному стечению обстоятельств, внутри было ясно, Слава не сдавался и притаскивал тучки издалека, чтобы иметь новый повод погрустить. Ведь если хочешь найти повод для грусти, обязательно найдешь, а если не найдешь, то назначишь плохим что-то вполне нейтральное.

Когда у Славы появились эти внутренние тучи он уже не помнил. Казалось, что так было всегда. Он так привык ходить с хмурым лицом, что уже забыл как это – радоваться.

Просыпаясь каждое утро, еще не открыв глаза, он вспоминал свой хмурый вчерашний день и планировал новый, не менее угрюмый, ведь не может же жизнь и ее обстоятельства измениться вдруг, резко, да и не за чем. В своей угрюмой жизни Слава знал каждый уголок, чувствовал в ней себя привычно и уверенно, стало быть и менять ничего не нужно было. Зачем?

Видел ли Слава, что у кого-то по-другому?

Хотел ли видеть что-то другое?

Каждый день он вставал, ходил в школу, возвращался, делал уроки – и все это с чувством, что все могло бы быть намного лучше. Школа могла быть ближе к дому, а учительница – добрее и внимательнее к нему, да и ботинки удобнее и красивее.

Эта странная угрюмая жизнь давалась Славе тем легче, чем больше он получал подтверждений своей правоте. И вот он уже как будто ждал следующий повод для своей грусти и печали, и даже немного как бы радовался тому что каждый раз оказывается прав.

Находя странное успокоение в своей странной правоте, он привык к ней, находил уже даже вот такое странное удовольствие и совсем не собирался что-то менять. Иногда люди удивляли его какой-то новой моделью поведения, лучшей, чем ожидал от них Слава, но он списывал это странное событие на случай, такую вот «выбраковку» из общего объема событий. Чем реже происходили такие вот удивления, тем спокойнее и увереннее была Славина угрюмость, каждый день подпитываемая новыми эпизодами его хмурого бытия.

В какое-то очередное серое утро мальчик брел в школу. Под свинцовыми тучами накрапывал серый дождик, вполне соответствующий его внутреннему настрою. Его ленивый взгляд привлекла подпрыгивающая непослушными кудряшками шевелюра в несуразной оранжевой шапке. Впереди шла девочка, одетая в такое же не менее несуразное пальто, и улыбалась.

«Странная какая, – подумалось Славе, – чему тут улыбаться? Утро ужасное, пальто и шапка у нее отвратительные и сама некрасивая…»

Поравнявшись с девочкой он еще раз, внимательнее, взглянул на нее. Странно, но она чем-то привлекала его внимание.

Ну да, она была абсолютно некрасива – рыжие непослушные волосы и веснушки не были даже милыми, большой рот, большое как с чужого плеча пальто, безразмерная, сползающая на глаза шапка и, в довершение ко всему, шмыгающий нос. Все в девочке кричало о какой-то неустроенности и неразберихе. И, тем не менее, она привлекала внимание. Чем? Что в ней было такого притягательного в это хмурое утро?

Уж точно не внешность притягивала взгляд Славы, такой пытливый и взыскательный. Уж точно не внешность, не лицо, но что-то неуловимое и несоответствующее общей внешней унылости пространства. Вот это несоответствие, улыбка, нелепая оранжевая шапка и притягивали. А еще искры в глазах – озорные и яркие.

Слава даже немного позавидовал – как можно, не имея никаких объективных поводов для радости, идти и все время улыбаться?

«Странная…», – подумал он еще раз и побрел в школу.

Отрабатывая в школе повинность нескончаемыми нудными уроками, мальчик иногда возвращался мыслями к утренней встрече и поймал себя на том, что даже ухмыльнулся пару раз, вспоминая «оранжевое недоразумение», так он окрестил встретившуюся ему утром нескладную девочку.

Эти встречи стали повторяться изо дня в день, он часто встречал ее утром, когда шел в школу, или днем, когда возвращался. Каждый раз она была занята чем-то достаточно странным, чтобы удивить Славу и разбередить его любопытство. Иногда она прыгала через лужи, или висела вниз головой, раскачиваясь, на старом облезлом турнике, или кормила голубей, а однажды даже каркала вместе с воронами. Он даже стал иногда выискивать ее яркую шевелюру, чтобы полюбопытствовать, чем она занята сегодня. И чтобы увидеть ее дурацкую неуместную улыбку, и хмыкнуть в сотый раз «ну, странная…». Бывало он не встречал девчонку по дороге, и тогда что-то похожее на раздражение, и даже на разочарование, пробегало внутри, как будто чего-то не хватало в этом дне, чего-то такого что он уже ждал, и в чем нуждался. Тогда мальчик злился. И на рыжую девчонку, и на самого себя, и на жизнь за то, что так несовершенна и никогда не соответствует его ожиданиям.

Однажды, когда Слава уже подходил к своему дому, он увидел свою заочную знакомую у подъезда, сидящей на лавочке. На ее потрепанных колготках зияла огромная дыра, а в ней здоровущая ссадина на всю коленку, из которой сочилась кровь. Девчонка старательно замазывала рану слюнями и что-то мурлыкала себе под нос. Слава подошел к девочке и протянул салфетку.

– Больно? – спросил он участливо.

А потом пожалел, что спросил. Ну, какая ему разница больно ей или нет? Чужой человек – чужие проблемы. Надо было пройти мимо.

– Да ерунда, уже почти не болит, – улыбнулась девочка-недоразумение и воскликнула, – Я рассмотрела самолет, он такой красивый! Представляешь, он сверкает на солнце, когда летит! Правда, засмотрелась и не заметила камень… но это не беда, ранка пустяковая, скоро пройдет!

И она снова улыбнулась, махнув рукой, и яркие искорки засверкали в ее глазах.

– А ты что здесь делаешь? Живешь или в гости пришел? – спросила она у Славы.

– Живу, – ответил мальчик, а потом, сам не понимая, почему это делает, предложил, – пойдем зайдем ко мне, нужно промыть рану.

Девочка согласилась, и они поднялись на седьмой этаж. Дома никого не было, и его новая знакомая во все глаза рассматривала его жилище и восклицала:

– Ну это ж надо, какой большой стол! У вас, наверное, бывает много гостей. Какая красивая ваза! А ты часто даришь маме цветы? Какой пушистый ковер! На нем, наверное, здорово валятся?

Девочка продолжала трещать без умолку, и Слава начал чувствовать себя обладателем каких-то несметных сокровищ – мягкого дивана, просторной ванны, теплого пледа и блестящего крана на кухне – всего того, что было частью его серой обыденной жизни и уж точно не воспринималось им как нечто ценное. Когда дело дошло до Славиной комнаты, глаза рыжей девочки и вовсе округлились.

– Ты, наверное, самый счастливый мальчик на свете! – воскликнула она, чем окончательно поставила парня в тупик.

Оказалось, что Злата (имя оказалось у нее под стать волосам) живет в многодетной семье и в комнате с ней обитает еще двое малышей – брат и сестра – за которыми она приглядывает. Это ее почетная семейная обязанность, а старшие дети помогают родителям убираться в доме и готовить ужины для их шумного многолюдного коллектива.

Поэтому, понял Слава, ее одежда такая поношенная – до девочки она доходила изрядно поношенной братьями и сестрами.

Злата долго с восторгом рассказывала про свою семью, про талантливого брата-скрипача и про красавицу сестру, и про милых малышей, и про самую добрую маму-доктора и про самого сильного папу, который может построить самый большой дом. И про вкуснющие бабушкины пироги и про самые интересные в мире дедушкины сказки на ночь. Странно и в то же время приятно было Славе слушать несуразную девочку, которая ни разу в жизни не была на море, но мечтала о нем так ярко и красиво, что Слава ей позавидовал. Ее старенькое платьице окончательно померкло и ушло на задний план, уступив место сияющим на весь мир глазам, а ее некрасивая еще вчера улыбка вдруг оказалась самой прекрасной на свете.

Мальчик понимал, что за свои тринадцать лет повидал он намного больше приятностей, чем эта девочка – его родители регулярно возили парня на отдых и мало в чем отказывали, но у нее было то, чего никогда не получалось достичь мальчику – в ее глазах сияло яркое, наглое, простое и незамысловатое ничем не прикрытое счастье.

– Вы же… небогато живете, – пробормотал Слава, старательно подбирая слова, чтобы не обидеть девочку, – а почему ты… счастлива?

– А почему я не должна быть счастливой? – удивилась Злата такому странному, на ее взгляд вопросу, – у меня все есть для счастья – мой дом, моя семья, братья и сестры, руки, ноги и глаза, и мир вокруг.

Она недоуменно повела плечами.

– А что еще надо?

– Ну… – Слава первый раз смущенно запнулся. Ну да, действительно, а что еще надо? Что конкретно надо? Вот у него много чего есть, намного больше, чем у Златы, а он не счастлив. Разве это написано в каком-то рецепте? Где его прочитать? А если рецепта нет, то кто решает, кто и когда будет счастлив?

– Мой папа говорит, что счастье – это привычка, – продолжала девочка. – И несчастье – то же привычка. Ты привыкаешь быть счастливым или несчастным. Сам, как выберешь. Я выбираю так. Мне так больше нравится. В моей жизни так много хорошего, что до мыслей о плохом дело не доходит. Да и некогда! Кому будет лучше если я все время буду думать о плохом?!

Слава замолчал. Выходило, что это ему так лучше, когда он смотрит на все хмуро?.. Так он раньше никогда не думал. Ведь это не так! С этой стороны как-то странно все получалось. Наверное… Это была какая-то новая, непонятная и неудобная, мысль, которую стоило обдумать получше.

– Ну хорошо, – не сдавался он, – а чему ты улыбалась сегодня, когда разбила коленку?

– Ха! Неужели не понятно? – вытаращила глаза девочка-недоразумение. – я же могла сломать ногу или руку! Все могло быть намного хуже, а я отделалась какой-то царапиной! И самолет был такой красивый… я, наверное, хочу стать пилотом.

Мальчик задумался. Теперь надолго.

Ну да. Все могло быть намного хуже. Слава мог не родиться. Или родится и сразу умереть. Или родиться и жить с такими родителями, что лучше бы и не жить. Он мог быть калекой, инвалидом или вовсе не понимать, что он живет, не ощущать жизни, есть и такое. Он мог жить в том месте, где борьба за само существование есть каждодневный рутинный ритуал, где элементарные для него привычные блага – вода, тепло дома, еда – роскошь и ни с чем несравнимое счастье. Почему же он все это время был несчастным, если у него есть все для счастья?

Вывод напрашивался один: зачем-то он, Слава, этого сам захотел. Так привык, или решил, что так ему будет лучше. И его отношение не изменилось бы с наступлением какого-то события: даже если бы к нему прилетел волшебник в голубом вертолете с тысячей игрушек, он все равно остался бы недоволен – то ли вертолет не того оттенка, то ли игрушки не те. Он не хотел и не готов был выходить из несчастья и жить какую-то другую жизнь.

Хотя да, это было вот такое странное желание – зачем оно ему было нужно? Зачем ждать плохого? Может быть, чтобы не разочароваться, если это плохое приходило? Ну да, ведь он ожидал. Но когда приходило плохое и он оказывался прав, это тоже не делало мальчика счастливым, ведь плохое пришло, а его ожидание затягивалось в дни и месяцы, которые складывались в годы ожидания плохого. Годы несчастья. Он вдруг понял, что в ожидании неприятных событий, в желании оказаться правым в этом ожидании, он платил временем своей жизни, минутами, часами, днями и годами. Дожидался, был прав, получал секундное удовлетворение от своей прозорливости и правоты и… снова был несчастлив. А Злата ничего не ждала. Просто жила, просто радовалась тому, что есть. Радовалась и была счастлива тем, что имеет.

Просто счастье – это отсутствие несчастья. Ничего плохого не случилось – значит, уже счастье. Так жила эта девочка. У Славы уже не получалось назвать ее недоразумением. Глупым недоразумением казалось ему теперь время, проведенное им в унынии и раздражении. Зачем? Неужели он действительно этого хотел?

– Если я решу быть счастливым, у меня сразу получится? – вкрадчиво спросил он, не поднимая глаз.

– Конечно! А почему нет? Ты же решил – ты и сделал!

В словах девочки было столько уверенности, что хотелось ей поверить. И Слава поверил. По крайней мере он решил попробовать. А вдруг действительно получится? Ему так надоело каждый день жить эту нудную несчастную жизнь, он так завидовал Злате (теперь он знал это наверняка), так хотел улыбаться, он так устал в этой серости, что…

– Привет! – Слава ожидал у подъезда и когда Злата подошла, помахал ей рукой. – Знаешь, а у меня сегодня уже немного получилось: мама приготовила на завтрак мои любимые блинчики, и они были еще теплые. И новый свитер – такой мягкий, в нем тепло и уютно, так приятно, что папа думал обо мне, когда купил его в командировке. И дождик перестал – мы успеем сухими добежать до школы.

Он перечислил свои первые успехи и смущенно улыбнулся.

– Здорово! – девочка тоже улыбнулась. – Видишь, уже получается. Не бойся сорваться. Просто если сорвешься, я буду рядом и напомню, что теперь ты живешь счастливую жизнь. Счастье – это твоя новая привычка.

Соломенная Королева

Жила-была молодая королева. Она была статная, красивая, прям королевская. Королевой она стала совсем недавно, поэтому очень важничала – дула губы, чтобы всем и ото всюду было видно, как много она может сказать, выпячивала грудь вперед, чтобы все видели какая горделивая у нее осанка, принимала соблазнительные позы, чтобы ею любовались мужчины (и король почаще думал как ему повезло). Молодая королева совсем не знала, чем должны заниматься царственные особы, поэтому целыми днями прихорашивалась, покупала новые платья и принимала приглашения на балы, чтобы все увидели, какая она. Ее муж, король, был взрослый и умный, глупостями не занимался, а занимался государственными делами, на глупости времени у него не оставалось – как-никак все королевство под его началом. Поэтому, чтобы было не скучно, королева принимала приглашения на балы всех многочисленных иноземных кузенов. Они, конечно, должны были доказать свое право сопровождать молодую королеву, так сказать доказать финансовую состоятельность. Полагалось всенепременно прислать за королевой карету – своей у нее то ли не было пока, толи ли коней экономила. Ну и, естественно, осыпать цветами – без этого она себя начинала чувствовать не по-королевски – кричала и ругалась. На балах требовала развлекать мудреными рассказами, иначе принимала скучающий вид и кривилась. Заморские принцы, знамо дело, старались – все-таки королева, но со временем им становилось скучно радоваться за двоих, и они ускакивали в светлое завтра по своим заморским делам. Тогда королева скучала и жаловалась оставшимся, какие все мужики козлы, а мужу королю – как он неправильно себя ведет и как мало внимания ей уделяет (с ним про козлов говорить опасалась). Король предлагал ей помочь ему с государством – музей учредить или школу открыть для крестьянских детей – а то на все его головы не хватало, а свою молодую жену он считал девушкой умной – все-таки имела почти высшее образование и носила с собой томик Шопенгауэра. Но королева кривила губы и обзывала короля пополамщиком, который собирается взвались на нее все тяготы семейной жизни, а она не для того красивая. Король хмурился и спрашивал, что она собирается тогда делать всю жизнь, если будет ничем не занята, тогда королева всхлипывала и отвечала, что у нее на то есть муж, чтобы решать ее проблемы – в том числе и чтобы ей скучно не было. А скучно ей было уже почти всегда. Платья новые не радовали, их становилось все больше – надо же было как-то заполнять скучные дни – покупка новых платьев с этой задачей справлялась. Зато стали не справляться жители королевства и сам король – когда поднимают налоги (кто-то же должен оплачивать эти прихоти) всем перестает быть скучно, а становится прям весело.

В этом весельи жители страны очень прозрачно королю намекнули, что королева так себе у них – полезного ничего не делает, денег тратит столько, что можно полстраны накормить, а толку ноль от нее, еще и ругается, если что не по ней. Все уже и забыли, что она красивая. Когда королева глупая да шумная про красоту как-то забывается.

Король не дурак был в этом королевстве, голосу народа ( в смысле, разума) внял. И пошел советоваться к старой мудрой волшебнице, по совместительству фее-крестной.

Фея за променадами молодой королевы следила давно – только не вмешивалась – не комильфо. Но втайне надеялась, что король твердость проявит и поймет, что пора как-то зарвавшуюся девицу уразумлять. Так и случилось.

Как и все умные и сильные женщины, фея-крестная полумер не признавала, понимая, что когда надо такое объяснять, то объяснять уже поздно. Посему решено было ею наложить на молодую королеву престранное (но в ее духе) заклятие. Королева стала соломенной! Ну, прямо все из соломы – и руки, и ноги, и то, что и до того было не сильно натуральным.

Проснувшись не совсем поздно утром, королева увидала свои соломенные пальцы и заорала что есть мочи соломенным ртом. И побежала к фее крестной, ударяя соломенными ногами о, естественно, соломенный зад.

Фея в реверансах не рассыпалась, но и долго воду мутить не стала, объяснила сразу что к чему. Отныне королева имела такой выбор:

Хочешь вернуть себе вид человеческий, а не камуфляж и суррогат – милости просим вести себя по-человечески. Используй по-королевски, по-людски, свои части тела – и они будут возвращаться в человеческое состояние. А если забыть и вновь вернуться в лень и ничегонеделанье, соломенное состояние будет возвращаться. Можно, конечно, смириться с соломенной личностью – когда вовсе уж делать ничего не хочется. Чучело потому и соломенное, что ничего не делает – просто стоит – ему деятельные конечности без надобности. Чучелу и такой вариант подходит.

Королева не обрадовалась. Долго возмущалась соломенным ртом, да только фее было безразлично, что она там шуршит. Фея крестная была женщина жесткая, но справедливая – лишних наказаний не давала. Заклятие ее своеобразным было – оно казалось сложным лишь на первый взгляд – для тех, кто привык вести соломенную жизнь. Лить слезы (а это первое что попыталась испробовать соломенная королева – на всякий случай) оказалось бесполезно. Фея-крестная, сама женщина, понимала чего стоят слезы соломенных королев.

Оставшись неумолимой, фея улетела по своим волшебным делам, оставив несчастную королеву разбираться с новым состоянием. К слову сказать, ситуация плачевной не была, хотя вздорной девчонкой воспринималась именно такой. Для нее, в принципе, любая ситуация не совпадающая с ее желаниями и представлениями, была ужас-ужас и кошмар-кошмар.

Но тут все было поправимо – используй все по назначению, правильному и полезному для жизни, для себя, для людей – так человеческое обличье себе и вернешь. Делать нечего, пришлось королеве пробовать. Она-то уже и позабыла совсем как это по человечески – ртом петь песни и колыбельные детям вместо ругательств, а глазами вдаль смотреть и дела контролировать. У каждой части тела оказалось свое полезное применение – руками гладить детей, писать письма мужу, рисовать картины и писать книги, мозгом думать оказалось можно, а не только капризы выдумывать. Глаза, конечно, больше всего подводили – как только королева их закатывала (а дела она это по привычке регулярно) – они предательски уходили в соломенное состояние. Настрадалась, бедная, но науку постепенно уяснила – понятливая была, хоть и вздорная. Утром проснувшись перво-наперво проверяла какая часть тела вышла из строя и бежала скорее ситуацию исправлять, и лишь уже исправив и вернув себе человеческое состояние, могла позволить немного передохнуть.

Она вспомнила, как много она умела раньше, пока не стала королевой. И, как оказалось, все это удачно пригождалось ей для возврата в человеческое состояние. Покупку платьев пришлось забросить – во-первых их и так уже тысячи были накуплены, а во-вторых, как только королева начинала перебирать варианты, пальцы соломенели. Тут уж не до шопинга. Зато вот шить им нравилось и цветы в букеты собирать, и пироги печь, а ногам – гулять и бегать с детьми. Губы вновь научились счастливо улыбаться, а попа – сидеть на себе ровно. Грудь тоже кое на что сгодилась – не пропадать же добру. В общем, замечательная вполне получалась человеческая королева. И народ, и король вздохнули с облегчением. Правда, немного волновались, загадывая вперед, а что же будет, когда фея-крестная снимет заклятие? Не вернется ли королева в прежнее состояние? Она ведь женщина, может и передумать.

Сказка всегда заканчивается хорошо, на то она и сказка, и наша не станет исключением. Фея крестная поступила мудро – оставила свое заклятие без изменений – чтобы королева не забывала и не расслаблялась. И это был самый хороший финал для всех – для страны, для короля и их детей и, в первую очередь для самой королевы – ведь именно с его, заклятья, помощью она могла теперь прожить жизнь не соломенным чучелом.

Сказка про страшный мир