Кавказ. Не чужая жена

Галина Колоскова

Кавказ. Не чужая жена

Пролог

Я стою на краю света. Мне всегда так кажется, когда поднимаюсь на этот холм. Высоко-высоко, туда, где воздух становится чистым и прозрачным, как горный ручей. Внизу, в долине, притаился наш аул, будто игрушечный, из белого камня и красной черепицы. Отсюда не слышно людских голосов, только ветер. Вечный горный ветер, шепчет мне в ухо на своём таинственном языке. Он треплет мои светло-русые волосы, за которые «Он» когда-то дал мне имя. Сырыф. Светленькая.

Я закрываю глаза, и ветер уносит меня назад. Не в больницу, где всё началось, и не к нему. Он несёт меня домой. Туда, где пахло тёплым домашним хлебом из печи и сушёными травами, которые мама развешивала пучками на белой стене. Я снова маленькая. Босиком, по нагретым за день каменным плитам двора бегу на голос матери.

– Света! Светик! Где ты?

– Я здесь, мамочка! – кричу я, забираясь на низкую ограду террасы.

Она выходит из дома, вытирая руки о фартук. В её глазах, таких же зелёных, как мои, – бесконечная усталость и невероятно глубокая любовь. Мама родила меня поздно. Назло тем, кто думал, что пора ей готовиться нянчить внуков. Становиться бабушкой. Я стала нежданным чудом, после троих, уже почти взрослых сыновей. Ворчливый ласковый голос звал домой так, как умела только она.

– Опять как коза по скалам скачешь? Слезай немедленно, пора ужинать.

Я спрыгиваю, грациозно, как кошка. Мне нравится ощущение полёта, лёгкости в теле. Делаю несколько незамысловатых па. Душа рвётся петь от окружающей меня красоты. Руки плавно обнимают воздух. Представляю себя на огромной сцене в красивой пачке балерины. Белым лебедем, что видела по телевизору.

– Мама, а можно я сегодня спою? После ужина? Для всех?

Она вздыхает, гладит меня по голове.

– Опять за своё? Доченька, ну, когда ты угомонишься? Пение, танцы… Это не для наших женщин. Скоро замуж начнут звать, надо быть скромной.

– Фу-у-у…– фырчу недовольно при слове «муж». Папа обещал, что не станет отдавать меня против воли.

В доме пахнет бараниной с черносливом и корицей. Отец и братья уже сидят за низким столом. Серьёзные, породистые лица мужчин, смягчаются при моем появлении. Я – всеобщая слабость. Их маленькое солнце. Отец молча кладёт на мою тарелку самый лучший кусок. Забираю и ухожу на свою половину. Чувствую его любовь, суровую и безграничную, как эти горы.

На небе зажигаются первые, самые яркие звёзды, я не выдерживаю. В гостиной, где на стенах висят старые ковры, беру мамин шёлковый платок, цвета спелого граната. Он пахнет её духами.

– Папа, смотри! – говорю я, и моё тело само начинает двигаться в такт музыке, что звучит в моей голове. Напеваю индийскую мелодию, что слышала по телевизору.

– Джимми-Джимми, ача-ача…

Платок в моих руках становится то крылом птицы, то волной, то покрывалом невесты. Я кружусь и пою. Братья перестают говорить, смотрят на меня. Сначала с удивлением, потом с восхищением. Отец хлопает в ладоши, улыбается редкой, солнечной улыбкой. Мама стоит в дверях, и на её лице – гордость и тревога.

Чувствую, как во мне зажигается огонёк счастья, свободы, полёта. Я – движение, звук, жизнь! Летаю по сцене под восхищёнными взглядами.

Вдруг музыка обрывается. Не в моей голове, а в комнате. Отец перестаёт хлопать. Его лицо становится строгим, каменным.

– Хватит, Света, – говорит он тихо, но так, что слова падают тяжёлыми камнями.

Я замираю. Платок выскальзывает из пальцев и бесшумно сползает на ковёр.

– Но, папа… я…

–Я сказал, хватит. Нельзя. Это не для чужих глаз. Позор.

Тяжёлое слово «позор» зависает в воздухе. Давит на душу. Сцена со зрителями в голове девочки-фантазёрки становится таящей дымкой. Огонёк внутри меня гаснет. Стыдливо опускаю голову, поднимаю платок и молча уношу его маме. Она предупреждала, а я не послушала. Мама всегда права…

Больше я не танцую перед семьёй.

Тогда я думала, что это и есть самый большой стыд и самая большая боль – запрет открывать то, что составляет твою душу. Не подозревала, что настоящий позор пахнет не упрёками отца. Он отдаёт сладковатым запахом больничного антисептика в кабинете мужчины, который клянётся тебе в любви. Что настоящая боль способна не просто погасить огонёк, а превратить в пепел сердце, разбитое на тысячи мелких осколков.

Он называл меня Сырыф. Светленькая. И сейчас, чувствуя на щеке ладонь ветра, я понимаю – он был прав. Я и есть свет.

Это моя история. История падения, горького пепла и возрождения, подобного весне в горах. Когда талый снег обнажает не грязь, а молодую, сочную траву, полную сил, чтобы тянуться к небу…

Глава 1.

Я лежу на жёсткой больничной койке и смотрю в окно. За стеклом – серый городской пейзаж. Дождь. Он стекает по стеклу мутными слезами. Где-то там, далеко, за пеленой дождя и многоэтажек, стоят мои горы. Я знаю, что они есть. Я чувствую их дыхание. Но сейчас смотрю не на них. Я вижу в отражении холодного стекла бледное худенькое лицо.

Я в палате одна. Тишину нарушает мерный стук капель по подоконнику и отдалённые шаги в коридоре. Мне скучно. Мне одиноко. В кармане лежит «смс» от мамы: «Держись, дочка. Всё наладится». Я хочу верить. Но внутри меня всё ноет от тоски и неопределённости.

Дверь открывается с тихим скрипом. В палату входит санитарка, а за ней – женщина с небольшой спортивной сумкой в руках. Санитарка кивает на свободную койку напротив.

– Вот ваше место, Марина Олеговна. Располагайтесь. Доктор скоро подойдёт.

Женщина благодарит её тихим голосом. Ставит сумку и медленно осматривает палату. Её взгляд скользит по стенам, по столу, по моей кровати. Он останавливается на мне. Я невольно улыбаюсь. Смущаюсь. Отвожу глаза.

– Здравствуйте, – голос приятный, немножко хрипловатый. – Будем соседями.

– Здравствуйте, – отвечаю я. – Меня Светлана зовут.

– А я Марина. Очень приятно.

Она подходит к своей кровати, садится на край. Движения плавные, усталые. Она смотрит на подоконник, где стоит маленький кактус, который я принесла из дома, чтобы скрасить больничный быт.

– Цветочек ваш? Милый.

– Спасает от тоски, – улыбаюсь я.

– А что с вами? Если не секрет, конечно.

– Аппендицит. Прооперировали неделю назад. Теперь вот лежу, восстанавливаюсь. А вы?

– Да так… операцию предлагают. Но нужно сначала провериться. А вы одна здесь? Родные не навещают?

Вопрос простой, но он задевает меня за живое. По телу разливается тёплое чувство благодарности за простое человеческое участие.

– Родные далеко. В ауле. А здесь я одна. Учусь в медицинском колледже.

– О! Медсестрой будете? – её лицо оживляется. – Хорошая профессия. Всегда востребованная.

– Надеюсь. А кем работаете вы?

– Я? – она задумывается на секунду. – Книги пишу. Вернее, пытаюсь писать. Истории собираю. Жизненные.

Мне сразу становится интересно. Книги! Для меня, выросшей в строгости, где главное – работа и дом, писательница кажется существом из другого мира.

– Правда? И о чём вы пишете?

– О людях. О женщинах. О нашей, женской доле. Она и горькая, и сладкая одновременно.

Мы разговариваем ещё немного. Про погоду. Про больничную еду. Про то, как скучно лежать без дела. Постепенно тревожное чувство отступает. Тает под тёплым, внимательным взглядом этой женщины. Она рассказывает смешной случай из своей жизни, и я смеюсь. По-настоящему. Впервые за несколько дней.

Вечером, когда в палате включают тусклый ночник и за окном темнеет, я ощущаю прилив странной энергии. Тоска по дому, по горам, по простору вдруг выливается в одно желание. Я встаю с койки, подхожу к своей тумбочке и достаю оттуда лёгкий шёлковый платок. Он пахнет домом. Травой и солнцем.

– Что это? – спрашивает Марина. Она уже лежит под одеялом, читает книгу.

– Я… я иногда танцую. Только тихо. Чтобы никто не видел.

– Танцуйте, танцуйте! – она откладывает книгу, серые глаза загораются любопытством. – Мне интересно посмотреть. Но вы сможете? Вам не будет больно?

Больно? Да я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого я пою и танцую. Я смущаюсь. Во мне борются два чувства. Старый страх, голос отца: «Нельзя! Позор!». И новое, робкое желание поделиться красотой движений и голоса. Я готова терпеть любую боль, лишь бы увидеть восторг в глазах того, для кого пою и танцую.

– Я не умею… не профессионально.

– Красиво двигаться – дано не каждому. Не стесняйтесь.

Я включаю на телефоне музыку. Тихо-тихо. Звучат первые такты индийской мелодии. Знакомой, любимой. «Джимми-Джимми… ача-ача…». Подпеваю, закрыв глаза. Платок в моих руках оживает. Становится продолжением меня. Легким, воздушным. Забываю о больничной палате. О сером городе за окном. Я снова в родных горах. Слышу шум ветра, чувствую тепло солнца на коже.

Я танцую. Осторожно кружусь. Платок взлетает и опускается, рисуя в воздухе волшебные узоры. Чувствую музыку каждой клеточкой тела. Она течёт по венам вместо крови. Это мой тайный мир. Мой побег из реальности. В нем нет боли, нет одиночества, нет запретов. Есть только я и танец.

Мелодия заканчивается. Я останавливаюсь, кладу ладонь на шов. Тяжело дышу. Открываю глаза. И вижу лицо Марины. На нем нет улыбки. Там – восхищение. И глубокая, тихая грусть.

– Светлана… – произносит она тихо, почти шёпотом. – Это божественно. У вас дар. Вам нужно учиться профессионально и выходить на сцену!

Её слова падают в душу тёплыми летними каплями. Они смывают остатки смущения. Смотрю в глаза соседки с надеждой.

– Вы правда так думаете?

– Я считаю, что человек, который так танцует, может всё преодолеть. В вас столько силы… столько света. Не прячьте это. Никогда не прячьте.

Я подхожу к своей кровати, осторожно сажусь. Руки слегка дрожат. Но это дрожь не от страха, а от освобождения. Я поделилась самой заветной тайной. И меня не осудили. Меня поняли.

– Родители запрещают, – шепчу я, глядя на свои руки. – Говорят, позор.

– Позор – предавать себя, – твёрдо отвечает Марина. – А быть собой – мужество. Запомните это.

Мы молча сидим в полумраке палаты. За окном по-прежнему моросит дождь. Но внутри у меня стало светло. Предчувствие, что я познакомилась с женщиной, что станет мне подругой. Я сделала первый шаг из собственной тюрьмы страха. Я показала свой танец. И мир не рухнул. Он стал немного красивее.

Глава 2

Я закрываю глаза после разговора с Мариной, и больничная палата растворяется. Вместо скрипа дверей и запаха антисептика чувствую тепло. Яркое, палящее солнце моего детства. Оно разливается по коже медовой тяжестью. Я вижу его – наш аул, раскинувшийся по склону горы, как гнездо орла.

Несуществующий аромат щекочет ноздри. Его невозможно забыть. Пахнет нагретой за день каменистой землёй, сухой полынью и дымком очагов. Где-то далеко кричит ослик. Его голос, такой же громкий и упрямый, как он сам, разносится по ущелью. Я маленькая. Я сижу на деревянном крыльце нашего дома. Смотрю, как солнце медленно скатывается за вершины гор, окрашивая снега на высоких верхушках в розовый цвет.

– Света! А ну, домой! – раздаётся голос матери из-за двери. – Ужинать пора! Но сначала умойся, вся в пыли!

– Я уже, мам! – кричу в ответ, но не двигаюсь с места. Мне жаль прощаться с этим вечером.

Из-за угла выходит старший брат, Руслан. Большой, серьёзный. В руках пучок свежей кинзы. Он смотрит на меня, на мои босые ноги, перепачканные в пыли.

– И много ты наловила рыбы тут, на крыльце? – спрашивает, в глазах искрятся смешинки.

– А я не рыбу ловлю! Я солнце ловлю! – отвечаю с серьёзным видом.

Он смеётся глубоким, грудным смехом. Подхватывает меня на руки, как пёрышко, хотя я уже не такая и маленькая.

– Ну, раз ты солнце поймала, неси его в дом, освети нам ужин.

Он заносит меня через порог. Порог в нашем доме – не просто доска. Это граница. Снаружи – ветер, горы, свобода. Внутри – уют, запах еды и безопасность.

В доме пахнет хычинами и парным молоком. Мама хлопочет у печи. Лицо, с морщинками у глаз и в уголках губ, похоже на доброе спелое яблоко. Она поворачивается к нам.

– Опять её, грязную, в дом несёшь? – ворчит она беззлобно. – Совсем избаловали вы сестру, Руслан.

– А кого ещё баловать? – брат опускает меня на табурет. – Она у нас одна, золотая.

Он говорит это, и я чувствую, как от его слов в груди разливается тепло. Я – подарок всевышнего для родителей. У них уже было трое взрослых сыновей, когда я родилась. Мне часто рассказывают эту историю.

Как-то вечером, мы сидим все вместе. Отец курит трубку у камина. Я пристраиваюсь у его ног на мягком ковре.

– Пап, а правда, ты хотел ещё одну дочку? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня поверх очков. Тёмные, как спелые сливы глаза, смягчаются.

– Хотел ли? Не знаю. Не думал уже. Но когда твоя мама сказала… я испугался. Мне было уже за пятьдесят. А сыновья почти взрослые. Но когда ты родилась… маленькая, светлая, с зелёными глазами, в маму… – он проводит ладонью по моей голове. – Ты была как лучик солнца в самый пасмурный день. Я, твои братья – мы смотрели на тебя и не верили своему счастью.

Мама, услышав о чём мы говорим, подходит и ставит на стол блюдо с горячими пирожками.

– Не смущай ребёнка. Ешь.

Но я вижу, как она украдкой улыбается. Знаю, что я – их общая радость. Мне разрешено больше, чем другим детям в ауле. Меня реже ругают. Чаще балуют. Братья… мои суровые, сильные братья, могут быть строгими со всеми, но со мной они всегда становятся мягкими.

Помню, как однажды средний брат, Ахмед, учил меня ездить на лошади. Я упала. Расцарапала коленку. Заревела.

– Ну, что ты плачешь? – говорил он, поднимая меня. Голос был строгим, но руки нежными. – Джигиты не плачут. Ты же у нас джигит в юбке. Сейчас всё пройдёт!

Он отнёс меня к ручью, промыл ранку холодной водой. А потом проскакал со мной по всей окрестности, пока я не засмеялась от восторга.

Но была в этой любви и другая сторона. Строгая. Неоспоримая. Как каменная стена.

Мне было лет десять. В гости ко мне пришла подруга из соседнего дома. Мы играли в моей комнате. И я начала ей петь. Песню, которую сама сочинила. Про горы и орла.

Вдруг дверь открылась. На пороге стоял отец. Суровое лицо было тёмным.

– Света. Выйди.

Я с испугом смотрела в рассерженное лицо. Подруга быстро сбежала. Отец повёл за собой в большую комнату.

– Ты что делаешь? – спросил он тихо. Слишком тихо. – Сегодня учитель разговаривала с мамой. Ты танцевала на сцене?

– Я… пела… – прошептала я. – На празднике.

– Песню? При посторонних людях? Ты знаешь, что этого делать нельзя? Где твой стыд? Тебя посчитают распутной!

Я не понимала. Почему стыд? Когда я стала распутной? Это же красиво.

– Но, папа… я хорошо… – попыталась я возразить. Он не дал мне договорить.

– Хорошо – это помогать матери! Хорошо – это готовиться быть хорошей женой! А петь и танцевать при чужих – удел других женщин! Не наших! Поняла меня?

Его слова резали, как нож. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы подступили к горлу.

Он увидел насколько мне страшно, и взгляд тёмных глаз смягчился. Тяжёлая рука легла на плечо.

– Доченька я говорю не из вредности, а для твоего блага. Наш род – уважаемый род. О нас не должны говорить плохо. А станут, если девушки нашей семьи будут вести себя как цыганки. Ты должна быть скромной. Как цветок, что растёт в тишине, у скал. Его красоту видят только горные орлы. Понимаешь?

Я не понимала. Но кивала. Я поняла главное – отец не в первый раз запрещает мне петь. Мои песни и танцы несут в себе что-то очень плохое, какой-то «позор». Огонёк внутри меня, что ярко горел с рождения, сжался до маленькой искорки. Его спрятали под толстым слоем страха и запретов.

Но полностью убить не смогли. Иногда, когда оставалась одна в доме, я подходила к большому зеркалу в родительской спальне. Брала мамин длинный шёлковый платок. Включала тихонько музыку и танцевала для своего отражения. Для девочки в зеркале, которой можно всё.

Однажды меня за этим занятием застала мама. Я замерла в ужасе, ожидая крика. Она не кричала. Но посмотрела на меня с такой бесконечной грустью, что от этого было ещё больнее.

– Ты очень красиво танцуешь, дочка, – шептала она, глядя в полные слёз глаза любимой дочери. – Очень красиво. Но делай это так, чтобы никто не видел. Никто. Запомнила?

И ушла, оставив меня наедине с отражением и чувством стыда, смешавшимся с горьким осознанием: моя красота – что-то постыдное, что нужно прятать.

Два чувства – безусловная любовь моей семьи и железные запреты – сосуществовали во мне вместе. Они сформировали меня. Сделали той, кто я есть. Девушкой, жаждущей любви и признания, но до дрожи боящейся осуждения.

Я открываю глаза. Передо мной всё та же больничная стена, бледно-зелёная и безликая. Но в душе шумит горный ручей моего детства. Воздух пахнет полынью. И звучит эхо тех песен, что позволено петь в полной тишине. Я была альпийским цветком. Но тогда я ещё не знала, что скоро тишину моей души разметает буря. Имя которой – Азамат.

Глава 3

Автобус резко тормозит на многолюдной станции. Меня слегка подбрасывает на сиденье. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и с любопытством смотрю наружу. Город. Не районный центр, куда я иногда ездила с отцом, а настоящий, большой город. Он громкий, пахнет выхлопными газами многочисленных машин и пылью. И от него веет такой свободой, что перехватывает дыхание.

Вместе с ощущением свободы приходит страх. Острый, холодный комок в горле, словно предчувствие чего-то неизбежного. Встряхиваю головой, прогоняя неприятное чувство. Что со мной может случиться? Пройду практику, получу диплом, поработаю немного до того, как выйти замуж, но будет что вспомнить потом. Мне нужен опыт, набить руку. Я смогу помогать женщинам нашего аула в мелочах, которые могут стоить им жизни.

Выхожу из автобуса, сжимая в руке бумажку с адресом. Бросаю взгляды на хорошо одетых людей. Мой чемодан кажется мне смехотворно маленьким для новой жизни. «Аул казался мне огромным, – думаю я, оглядывая бесконечные улицы. – А он был всего лишь скорлупкой». Здесь всё иное. Люди спешат, не глядя по сторонам. Машины гудят, и этот гул стоит в ушах непрерывным навязчивым фоном. Нет запаха полыни. Нет тишины, нарушаемой только криком орла. Чувствую себя совершенно потерянной.

– Света! Светлана!

Я оборачиваюсь. К автобусной остановке подбегает запыхавшаяся Марина. Моя бывшая соседка по палате. Мы продолжали общаться после больницы, и именно она предложила мне переехать к ней, снимать комнату.

– Марина Олеговна! Здравствуйте!– радуюсь, как ребёнок знакомому лицу, среди людского потока.

– Ну, я же просила называть меня просто Марина! – она смеётся, обнимая меня. Её объятия пахнут духами с нотками фруктов и свежести и домашним уютом. – Доехала хорошо? Не потерялась? Боже, как я рада тебя видеть!

От её радушия немного оттаивает внутренний лёд. Я улыбаюсь, чувствуя, как комок страха в горле понемногу рассасывается.

– Доехала… – С беспомощной улыбкой оглядываюсь по сторонам.—Только тут так… шумно.

– Привыкнешь! Иди за мной. Тут совсем близко. Я приготовила тебе комнату. Светлую, уютную. Как раз для студентки.

Мы идём по улице. Марина без умолку рассказывает о городе, о соседях, о магазинах. Я слушаю её вполуха, поглощённая новыми впечатлениями. Вот рынок, где кричат продавцы. Вот парк с чахлыми деревцами. А вот и большое кирпичное здание с табличкой «Медицинский колледж». Я врастаю ногами в асфальт.

– Это оно? – спрашиваю с тихим восхищением.

Марина останавливается рядом, с понимающей улыбкой.

– Оно самое. Ты решила помогать людям, правда?

Я киваю, не в силах оторвать глаз от здания. Воспоминания накатывают волной. Наша сельская амбулатория. Пожилой фельдшер дядя Заур, который лечил всех в округе. Как-то раз я пришла к нему с разбитой коленкой. Он обрабатывал рану, а я, заворожённая, смотрела на его уверенные, спокойные руки.

– Не больно? – спросил он, завязывая бинт.

– Немножко.

– Зато теперь будешь знать, что прыгать с обрыва, пусть и маленького, не стоит, – усмехнулся он. – Но ты молодец, стерпела. Не боишься вида крови. Из тебя могла бы выйти хорошая медсестра. Руки золотые, да сердце доброе – главные инструменты медика.

Тогда эти слова прозвучали как шутка. Но они засели глубоко в моем сердце. Помогать людям. Быть нужной. Делать что-то важное своими руками. Не просто быть чьей-то дочерью, чьей-то женой. А стать медсестрой Светланой.

Дома у Марины меня ждёт разговор с отцом по телефону. Его голос в трубке звучит глухо и далеко.

– Ну что, дочка, устроилась?

– Да, папа. Всё хорошо. Колледж увидела. Он очень большой.

– Учись хорошо. Не подводи нас. Помни, кто ты. И… будь осторожна!—Он тактично предупреждает: – Город – не аул. Там люди… разные. Могут обидеть.

– Я помню, папа. Не волнуйся, пожалуйста.

Я слышала, как он передаёт трубку матери. Родной голос звучит озабоченно.

– Светик, ты поела? Тебе комнату показали? Не холодно там?– обычные вопросы озабоченной родительницы.

– Мам, всё прекрасно. Комната отличная. Марина очень добрая.

– Слушайся её. Она по-городскому живёт, всё знает. И… Света… – она понизила голос до шёпота. – Ты там… ну… свои песни-пляски… придержи. Ладно? Чтобы люди чего плохого не подумали.

Словно ножом по незаживающей ране. Сцена для меня – запретная мечта. Отвечаю, и в горле снова першит от обиды.

– Мама, я приехала учиться, а не танцевать.

– Я знаю, дочка, знаю. Ну, будь здоровой. Звони.

Кладу трубку и долго сижу, упираясь взглядом в стену. Их забота как тёплое, но тяжёлое одеяло. Оно согревает, но и не даёт дышать полной грудью. «Помни, кто ты». А кто я? Дочь своего отца? Или всё-таки я – это лично я?

Первые дни в колледже становятся для меня испытанием. Всё новое, пугающее. Лекции, на которых боюсь пропустить слово. Строгая преподавательница по анатомии, смотрит на нас поверх очков, как на подопытных кроликов. И городские однокурсницы. Они уверенные в себе, говорят быстро, смеются громко. Обсуждают фильмы и кафе, о которых я не имею ни малейшего представления.

На одной из первых практик нас ведут в процедурный кабинет. Преподаватель, женщина с усталым лицом и добрыми глазами, показывает, как правильно делать укол.

– Главное – не бояться, – говорит она, ловко вводя иглу в муляж. – Пациент чувствует ваш страх. Если вы уверены – ему не больно. Ваши руки должны стать продолжением ваших мыслей. Твёрдыми и нежными одновременно.

Она вызывает меня первой.

– Светлана, попробуй.

Подхожу. Беру шприц. Руки дрожат. Вспоминаю слова дяди Заура: «Руки золотые». Мои в этот момент стали деревянными от страха.

– Дыши, – тихо говорит преподавательница. – Ты же из горных мест? У вас воздух чище. Вот и дыши им сейчас. Представь, что ты там.

Закрываю на секунду глаза. Представляю вершины гор, лёгкий ветер. Делаю глубокий вдох. И происходит чудо – дрожь исчезает. Я уверенно, как учили, делаю укол. Чисто, точно.

– Молодец! – преподавательница одобрительно кивает. – Вижу, у тебя потенциал. У горских девушек обычно руки твёрдые и сердце чуткое. Работать будешь отлично.

Её слова льются бальзамом на душу. Потенциал. Во мне увидели потенциал! Не в чьей-то дочери, а во мне лично.

Вечером этого дня сижу у себя в комнате, готовлюсь к занятиям. Осторожный стук в дверь.

– Свет, можно к тебе? – спрашивает Марина.

– Конечно!

Она входит, держа в руках две чашки чая. Маячок «света», как всегда приветливо улыбается.

– Ну как первый день? Не растерялась?

Я вздыхаю, откладывая учебник.

– Чуть-чуть растерялась. Всё очень чужое. Девочки такие… городские.

– А ты кто? Никак не хуже их! – Марина решительно ставит чашку передо мной. – Посмотри на себя! Ты красивая, умная, из хорошей семьи. Просто не привыкла ещё. Знаешь, почему я предложила тебе приехать в мой дом?

– Почему?– смотрю на неё с замиранием сердца.

– Потому что в больнице ты показала внутреннюю силу. Лежишь после операции, бледная, испуганная, а глаза горят. Танцуешь, когда тело болит. В тебе есть огонь, Света. Его нельзя гасить. Его нужно раздуть. Вот ты и приехала сюда работать над собственным «я».

Она говорит настолько убедительно, что чувствую, как распрямляются мои плечи.

– Стать медсестрой – здорово! Твой выбор достоин уважения. Это твой собственный путь. Оставайся работать у нас в городе. Я тебя поддержу, помогу освоиться и устроиться на хорошее место.

Слушаю её, и на глаза наворачиваются слёзы. Но на этот раз не от обиды или страха, а от благодарности. Хоть кто-то верит в меня. По-настоящему.