Ведьма участковый

Он решительно зашагал, и Варя опять засеменила следом. Но на этот раз её шаг был бодрее. Несмотря на неловкость – плестись позади мужчины, который не верит в половину её жизни, она вдруг почувствовала, как внутри растекается что-то тёплое и смешное.

Как ни странно, но работа обещала быть… очень интересной.

Домовой объявляет забастовку

Квартира Клавдии Петровны Бессоновой находилась на третьем этаже панельного дома. Здание, видимо, возвели в год запуска первого спутника и с тех пор ни разу не вспомнили ни о краске, ни о штукатурке, ни о сантехнике. Лестничная клетка пахла кошачьей шерстью и остывшим борщом. Но под всем этим обыденным едва уловимо Варя ощутила и нечто другое: лёгкий, пряный аромат мяты.

Варя узнала сразу – домовая магия. И эта магия, хотя и пропитана усталостью, пахла уютом и преданностью. Тот самый домашний дух, который не купишь ни за какие деньги, но который очень легко потерять, если не холить его с уважением. По пальцам ведуньи побежали мурашки.

Мельников поднимался по лестнице быстрой, уверенной походкой, как будто уже знал, где и на каком пролёте скрипит ступенька.

– Готовьтесь, Самохина, – предупредил он, – Клавдия Петровна женщина эмоциональная. Будет жаловаться долго. Вы киваете, соглашаетесь, успокаиваете. Понятно?

– Ну-ну, – пробормотала Варя и машинально щёлкнула пальцами.

Она уже чувствовала, как в квартире за дверью висит недовольство… плотное, как туман. Не злобное, но упрямо-обиженное. И исходило оно не от хозяйки. А от «другого».

Дверь распахнулась, прежде чем они успели постучать. На пороге стояла миниатюрная, худая старушка в цветастом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок под сеточку, и глазами, полными одновременно тревоги и решимости. Она тяжело дышала, словно только что выбежала из кухни, сняв с плиты тяжёлую кастрюлю.

– Наконец-то! – воскликнула она, хватая Мельникова за рукав. – А я уж думала, не дождусь! Заходите, заходите! Чай уже остыл!

В квартире было тесно, но по-домашнему уютно: кружевные салфетки на столе, фикус с пыльными листьями в углу, полки, заставленные баночками с вареньем, и на стене – чёрно-белая фотография мужчины в военной форме, с добрыми глазами и усами, как у Сталина. Воздух был тёплый, насыщенный ароматом корицы и мяты, и чего-то ещё – более древнего, волнующего.

– Вот, – Клавдия Петровна ткнула пальцем в сторону ванной, словно указывала на преступника, засевшего в засаде. – Сидит там. Уже второй день! Ни мусор не выносит, ни стиральную машину не запускает – заблокировал дверцу. Бельё в корзине гниёт! А я что? Я не виновата!

Мельников достал блокнот, по привычке открыл чистую страницу и постучал ручкой по бумаге – маленький ритуал, помогающий ему переключиться в режим служебного расследования.

– Клавдия Петровна, расскажите подробнее. Что именно происходит? – спросил он, уже настраиваясь на привычный формат «жалоба-уточнение–решение».

– Что происходит?! – она всплеснула руками, и в её голосе дрогнула обида. – Федюха бастует! Говорит, порошок не тот, носки не те, отпуск не дают! А я что, виновата?! Я ему и пирог пекла, и молоко каждую ночь оставляю. С белым хлебным мякишем. Всё равно не выходит! Даже смотреть не хочет!

Мельников на мгновение замер. «Федюха». Имя звучало как сказочное прозвище, но старушка произнесла его так, будто это был сосед по лестничной площадке или дальний родственник. Старший лейтенант слегка нахмурился, но тут же усилил контроль над мимикой. Не дай бог при стажёре показать сомнение.

– Федюха… – медленно повторил он. – Это ваш… социальный помощник?

Клавдия Петровна фыркнула так, будто он ляпнул нечто непростительное.

– Социальный помощник?! Как бы не так! Дождёшься от вас! – Она махнула рукой. – Да это же мой домовой! А чей же ещё?! Он у меня тридцать лет живёт! С мужем ещё дружил, царствие ему небесное. А теперь вот… – голос её дрогнул. – Взбесился. Или… обиделся.

Она опустила глаза, и Варя вдруг поняла: женщина не просто переживает из-за заблокированной машинки, она боится, что домовой уйдёт… боится остаться совсем одной.

Варя подошла к двери ванной комнаты.

– Можно войти? – спросила она у старушки.

– Да-да, идите! – махнула рукой Клавдия Петровна. – Только… аккуратно. Он сегодня злой. И фырчит, как мокрая кошка после бани.

Варя толкнула дверь.

Помещение было совсем крошечным: стиральная машина «Волга» 1987 года выпуска, раковина с облупленной эмалью, зеркало в паутинке трещин. Лампочка под потолком тускло мигала, видимо тоже была недовольна происходящим.

Но главным в комнате был он. На верхней крышке стиральной машины, скрестив лохматые ручки на груди, сидел домовой.

Федюха был ростом сантиметров сорок, одет в потёртую жилетку поверх рубахи в клетку и штаны, сшитые из старой занавески. На голове – фетровая шапка-ушанка, скроенная и состёганная Клавдией Петровной из шляпы умершего мужа. Борода до колен, с проседью, как у старого мудреца. Глаза узкие, уставшие, полные праведного гнева… и глубокой обиды.

– Вот, – проворчал он не вставая. – Ведьма пришла. Ну и что теперь? Отчитывать меня будешь?

Варя присела на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза домовому.

– Федюша, – мягко сказала она. – В чём дело?

Домовой фыркнул, и от его выдоха в воздухе мелькнула крошечная искра, едва заметная, но яркая.

– В чём дело?! Да в том, что я устал! – рявкнул он. – Тридцать лет работаю! Без выходных! Без отпуска! Без благодарности! А теперь ещё и сухим молочным порошком кормят – от него у меня всё внутри шерстью обросло! Я что, крыса какая? Я домовой! Я заслужил уважения!

– Клавдия Петровна тебя ценит, – осторожно возразила Варя. – Ты же знаешь. Просто она старенькая, с памятью плохо стало…

– Ценит?! – он вскочил и заходил по крышке машинки, топая ногами так, что лампочка под потолком закачалась. – Она стиральный порошок «Эконом-плюс» покупает! А я его ненавижу! Он пахнет, как будто мышь в стиралке сдохла! А я ведь в ней сплю! И носки! Старые, с дырками! А я что, не заслужил новых? Я дом охраняю! Я порядок навожу! Я её кота от мышей спасал – а он ведь ленивый, даже лапу поднять не хотел! А они ему чуть усы не отгрызли!

Он остановился, тяжело дыша, и вдруг голос его дрогнул:

– А когда кошелёк пропал… неделю искала… даже в полицию звонила… – он покосился в сторону двери. – А могла бы просто сказать: «Федюха, помоги». Но не сказала. А я… я всё равно достал. Из-под дивана. Пыль всю обнюхал, как собака. А она и не заметила… даже «спасибо» не сказала.

Варя молчала. Она знала: домовые не ждут бриллиантов или золота. Но им нужно признание. И одно простое слово: «спасибо».

– Ты прав, Федюша, – тихо сказала она. – Ты заслужил.

Федюха замер. И вдруг часто заморгал. Потом взглянул на Варю с недоверием, будто впервые за десятилетия услышал честную, неформальную оценку своего труда.

– Вот именно! – он ткнул пальцем в дверь. – А она что? Ничего! Даже не спросила, как я себя чувствую! А я ведь болею! От этого порошка! Горло першит!

– Я поговорю с Клавдией Петровной, – пообещала Варя. – Но тебе нужно разблокировать стиральную машинку. Договорились?

Домовой прищурился.

– А что мне за это будет?

– Новые носки, – без паузы ответила Варя. – Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без запаха химии. И пирог со сметаной. Горячий. И никаких больше молочных смесей. Только нормальная натуральная еда.

Федюха задумался. Потёр подбородок, так что в бороде зашуршали крошки невидимой пыли. Глубоко вздохнул. С облегчением. Как человек, которому наконец-то предложили честный контракт.

– Ладно, – буркнул он. – Но скажи ей… пусть не забывает: если что не так, я уйду. К соседке. Та хоть варенье варит с душой. Уже три раза звала. Но я – преданный. Покойный Иван Петрович… мы с ним дружили, в шашки играли на поддавки. Он мне даже мёд на блюдечке с голубой каёмочкой ставил по ночам. И спал я тогда не в стиралке, а в гостиной на пуфике у батареи. А где сейчас батарея? Выбросила! И какой-то ящик-ветродуй повесила. Иван Петрович такого не допустил бы.

Он щёлкнул пальцами – и дверца стиральной машины с лёгким скрипом открылась. Затем домовой махнул рукой и исчез, растворившись в полумраке, как дым от потухшей свечи.

* * *

Пока Варя разговаривала с Федюхой, в комнате шёл свой, человеческий диалог.

Клавдия Петровна усадила Мельникова за стол, поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем – старым, но всё ещё хрустящим.

– Пейте, Александр Васильевич, – заботливо сказала она. – А то вы всё по вызовам да по вызовам. Вы молодой ещё, а под глазами круги, как у совы.

– Спасибо, – вежливо ответил он, глотнув чая. Чай был крепким, сладким, с лёгкой ноткой той же мяты, что витала в воздухе. – Мы привыкли. Работа такая.

– Работа… – вздохнула она, присаживаясь напротив. – У моего Ивана Петровича тоже работа была… серьёзная. Сначала на заводе, потом в охране. – Она кивнула на фотографию на стене. – Видите? Красавец был. И строгий. Как вы.

Мельников покосился на фото, кивнул.

– Давно он…? – осторожно спросил он.

– Пятнадцать лет уже, – ответила она не глядя. – Ушёл зимой. Сердце. Лёг спать – и всё. А Федюха… – она тронула угол скатерти, – Я не знаю, как оно там у них считается, но муж говорил: «Пока Федя дома – дом стоит».

Она чуть улыбнулась.

– Иван-то Петрович сначала и не верил. Говорил: «Бабьи сказки». А потом как-то кошка наша на шкаф забралась, мяукать начала ночью. Иван ругнулся, встал, полез её снимать – а у нас провод возьми да и перегорел, искры посыпались. Чуть пожар не устроили. – Она перекрестилась. – А утром в углу крошки аккуратно стопочкой. Это Федюха, значит, ночевал там, провод караулил…

Мельников слушал молча, но чуть сильнее сжал чашку.

– Вы его прям… как человека называете, – заметил он.

– А он и есть… ну, не человек, конечно, – поправилась она, – но… член семьи. Муж с ним в шашки играл. Ну как с ним? Сначала за себя ход сделает белыми, потом за Федюху чёрными. Да ещё и спорил с домовым, как будто и впрямь видел его. Я всё дивилась. И чай им ставила в две кружки. – Она усмехнулась. – Сама-то, может, я и не видела Федюху толком, но тенью, случалось, то там то здесь мелькнёт. И чувствовала: ходит, дышит, вздыхает. Когда Иван умер, я думала, уйдёт. А он остался. За домом глядеть. За мной.

Она виновато опустила глаза.

– А теперь обиделся. И я его понимаю. Старый уже, устал. А я всё прошу и прошу. То мусор вынести, то пыль со шкафов смахнуть… – она замялась. – Носки ему новые всё собиралась купить, да откладывала. Пенсия не резиновая. А надо было… раньше… уже зима не за горами.

Мельников подняпрягся – привычная схема «жалоба-симптом-диагноз» начала давать сбой. Всё это, конечно, можно было списать на одиночество и возраст, но… Но от того, как Клавдия Пеетровна говорила «мы с ним», по спине проходил странный холодок.

– Мы вам поможем с бытом, – сказал он, вернувшись к земному. – Я запишу, чтобы участковый заглядывал почаще. И соцработника вам подберём. Надёжного.

Клавдия Петровна кивнула, устыжённая и благодарная одновременно.

– Спасибо вам, сынок. Вы не думайте, я не сумасшедшая. Я просто… привыкла, что дома мы не одни. Там, где люди живут по-человечески, там и домовые остаются. А где ругаются и всё ломают – оттуда они уходят. А дом потом… – она неопределённо махнула рукой.

Из ванной в этот момент донёсся лёгкий щелчок – это открылась дверца стиральной машинки. И черз минуту Варя вошла на кухню.

Мельников стоял у окна, делал вид, что изучает двор: голые ветки деревьев, облезлую детскую площадку, старые «Жигули» под окном. Но Варя видела: его пальцы нервно постукивают по блокноту, а взгляд искоса соскользнул на неё.

– Ну? – спросил он оборачиваясь. – Что там?

– Всё в порядке, – спокойно ответила Варя. – Клавдия Петровна, вам нужно купить для Федюхи новые носки. Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без отдушек. И испечь пирог со сметаной. Горячий. И больше не кормите его молочными смесями, ему натуральная пища нужна. У него аллергия.

Старушка ахнула, прижав ладони к щекам.

– Он это сказал?! – прошептала она.

– Да, – Варя кивнула. – И… передаёт… то есть просит не забывать: он тоже в возрасте и устаёт.

Глаза Клавдии Петровны наполнились слезами.

– Ох, Федюшка… ну что ж ты молчал-то! Я б давно купила! Я же не знала… думала, ему всё равно, что носить… – голос её дрогнул.

Мельников покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя странное ощущение: за несколько минут в квартире произошло нечто, выходящее за рамки «социальной работы с пожилыми». Он записал в блокнот: «Бессонова К. П. – жалоба на бытовые неудобства. Проблема решена. Рекомендовано: регулярные профилактические посещения, выделить соцработника для помощи в быту». Но в скобках – едва заметно, мельчайшим почерком – добавил: «Возможно, деменция. Взять на заметку и отправить к врачу».

Они попрощались и вышли из подъезда.

Небо серело, дождь моросил, словно плакал вместе со старушкой. Мельников молчал и всё так же шагал на корпус впереди Вари. Но когда до полицейского участка оставалось несколько шагов, он, не глядя на Варю, спросил:

– Самохина… вы правда верите, что там кто-то сидел?

Варя ответила не с усмешкой и не с вызовом, а с тихой грустью:

– А вы правда верите, что там никого не было?

Он открыл рот. Колебался. Вздохнул тяжело, словно признавал, что на этот вопрос у него пока нет честного ответа ни для неё, ни для себя.

– Рабочий день на сегодня завершён, – буркнул он наконец. – Я довезу вас вместе с вашим чемоданом до гостиницы.

Варя, устроившись на заднем сиденье полицейской машины, смотрела в окно на мокрые улицы Сивогорска – крошечный городок, где магия жила в каждом доме, но люди делали вид, что её нет. А участковые пытались втиснуть любое чудо в графу «бытовой конфликт».

– Ну-ну, – пробормотала она.

Мельников бросил на неё взгляд в зеркало заднего вида – лёгкий, почти незаметный.

И впервые за день уголки его губ дрогнули. Не в усмешке.

А в чём-то похожем на улыбку.

Репетиция на воде и эхо в кресле

Следующие два дня в Сивогорске прошли с почти обманчивой тишиной: как перед грозой, когда воздух словно пропитан электричеством, а птицы замолкают без всяких прогнозов погоды. Ни пропавших носков, ни шепчущих теней в подъездах. Только обычные будни: споры между соседями из‑за посадок возле забора, потерявшаяся кошка, пара мелких краж и один конфликт за «чужое» парковочное место, решённый суровым взглядом Мельникова и одной фразой Вари: «Ну-ну».

Варя ходила с Мельниковым по участку, прислушиваясь к ритму города. Не к словам, а к тому, что между ними. Она замечала, как по ночам в некоторых окнах горит слишком холодный свет, как кошки в переулках следят за одним и тем же местом на пустой стене, как старые липы на улице Садовой шепчутся между собой в безветренную погоду. Город жил своей двуслойной жизнью: верхний слой – для отчётов, нижний – для магических тайн.

– Вот здесь живёт Семён Семёнович, – Мельников указал на двухэтажный дом с покосившимся забором и огородом, где картофельная ботва росла вразнобой, будто картофель сажали в состоянии лёгкого, но устойчивого опьянения. – Каждую неделю жалуется, что у него кто-то картошку выкапывает.

– И кто на самом деле? – спросила Варя прищурившись.

– Никто, – отрезал он. – Старик просто путает грядки. Старость не радость, Самохина.

Но Варя уже видела то, чего Мельников не замечал: вдоль забора – маленькие следы с острыми коготками, вдавленные в мягкую землю. Свежие. Лёгкие. Быстрые.

«Полевой, – подумала она. – Молодой. Наглый. И судя по всему, голодный».

Полевые – мелкие духи-негодники, обитающие в огородах и рощах. Не злые, но вороватые. Особенно если чувствуют, что хозяин не слишком уважает землю и воспринимает её бесплатным приложением к дачному домику.

– Может, стоит ставить ему молоко? – вслух предположила она.

– Кому? – нахмурился Мельников.

– Картофельному вору, товарищ старший лейтенант, – невинно пояснила Варя.

Мельников бросил на неё долгий, выразительный взгляд, в котором читалось: «Дурдом! Ну что за детсад присылают на стажировку?»

– Самохина… вы иногда говорите так, будто верите в сказки, – усмехнулся он.

– Иногда сказки могут многому научить, – уклончиво ответила Варя, пряча улыбку.

Мельников лишь покачал головой и пошёл дальше, а Варя едва успевала за ним.

«Ну и мужлан! – подумала она не без горечи, – Я для него просто пустое место, а не женщина в расцвете молодости».

В машине, по дороге на очередной вызов, у Мельникова неожиданно прорезалось воспитательное настроение.

– Раз уж вы у меня стажёр, – начал он, не отрывая взгляда от дороги, – послушайте краткую инструкцию. Земную. Без ваших… – он чуть поморщился, подбирая слово, – спецэффектов.

– Ну-ну, давайте, инструктируйте, – Варя щёлкнула пальцами и устроилась поудобнее в ожидании сухого напутствия.

– Первое, – он поднял палец, – участковый – это не только человек, который бегает по вызовам. Это человек, который знает свой участок. Кто у кого с кем спит, кто кому должен, кто где пьёт, кто кого боится. Это официально нигде не написано, но без этого работать нельзя.

– То есть сплетни – часть должностных обязанностей? – уточнила Варя.

– Негласная аналитика, – сухо поправил он. – Второе. Жалоба – это не всегда про то, о чём говорят. Если кричат про привидение, может оказаться, что человека просто некому навещать. Если ругаются из‑за забора – ищите, что у них там было десять лет назад, часто это затянувшийся конфликт на личной почве и забор здесь не при делах.

Варя кивнула. Это звучало вполне сопоставимо с теорией её «аномального» факультатива.

– Третье. – Он на секунду перевёл взгляд на Варю. – Никогда не спорьте с тем, кто уверен, что прав. Особенно со старушками и пьяными. Их нужно не переубеждать, а успокоить. Как вы сделали это с Федюхой… – он осёкся, будто сам удивился, что не просто признал домового, но и назвал по имени.

– Записываю, – серьёзно сказала Варя. – «С бабушками и пьяными не спорить. С домовым договариваться». Очень практическая наука.

– И последнее, – он вздохнул,– кого бы вы там ни видели – домовых, русалок, эхо —, в отчёт мы заносим то, что понимает начальство свыше и прокуратура. И ещё запомните – понятые у нас люди, а не полевые духи.

– Но вы же всё равно спрашиваете, правда ли я верю, что «там кто-то сидел», – мягко напомнила она.

Мельников чуть усмехнулся.

– Это уже не инструкция. Это… профессиональное любопытство, – признал он. – У вас своя правда, у меня – своя. До тех пор, пока обе не мешают работе, живём мирно. Как‑то так.

Варя посмотрела на него сбоку и подумала, что для человека, который «категорически не верит», он удивительно аккуратно обходится с нестандартными ситуациями.

* * *

День клонился к вечеру, когда в дежурной части раздался звонок. Мельников взял трубку, слушал молча, а потом поморщился так, будто услышал не просьбу, а угрозу личной жизни.

– Снова фонтан, – сообщил он Варе. – Да гори он пропадом! Теперь жалуются, что там по ночам поют. Мэрия требует урегулировать до Дня города. Через неделю торжественное мероприятие, а у них там… хоровой ансамбль.

Варя едва сдержала смех.

– Поют? В фонтане? – переспросила она.

– Так точно! Соседи не спят. Говорят, мурашки по коже. Некоторые даже плакали, – он скептически шевельнул бровью. – Поехали! Может, застанем их за репетицией.

Он сел в машину, завёл двигатель. Варя устроилась рядом, и они с рёвом мотора рванули сквозь сгущающиеся сумерки навстречу очередной «обычной» истории.

К фонтану подъехали в почти полной синеве. Площадь была пуста: магазины закрыты, редкие прохожие спешили домой, поджимая плечи от промозглого воздуха. Только фонари на столбах разливали тусклый оранжевый свет кругами, а фонтан тихо журчал, без своего фирменного «плюха».

И из воды доносилось пение. Три голоса – чистые, звонкие, без единого инструмента – сплетались в мелодию, от которой у Вари защемило в груди. Это был не просто звук, а память… Память о море, о луне над чёрной водой, об ушедшем времени, которое уже никогда не вернётся.

Мельников остановился.

– Слышите? – спросил он нахмурившись.

– Да, – ответила Варя, не отрывая взгляда от фонтана.

На каменном выступе сидели русалки. Рыжая с закрытыми глазами – в центре, она вела мелодию; худенькая подпевала высокими, дрожащими нотами; круглолицая держала ровный, земной бас, низкий и сильный, как корни дерева под водой. Их хвосты медленно двигались в воде, создавая рябь, от которой свет фонарей разбивался на тысячи мерцающих осколков.

Для Мельникова картина была иной: три девушки в мокрых платьях сидели на бордюре фонтана, опустив ноги в воду, и напевали красиво, но странно. Без слов. Только звуки, похожие на ветер над водой и далёкий звон колокольчика. Ничего сверхъестественного. Просто… необычно. Вокализ, значит.

– Это они так каждую ночь? – спросила Варя.

– Так точно! – Мельников вздохнул и направился ближе к фонтану.

Варя поспешила за ним.

– Девушки-гражданки! – окликнул он, стараясь говорить спокойно, но с авторитетом.

Пение оборвалось. Русалки одновременно повернули головы. Рыжая улыбнулась и что-то пропела. Звук был похож на смех, на плеск, на шёпот волн. Для Вари же в этом звуке слышалось не просто «ли-ри-ра», а очень конкретное: «Он снова здесь. И всё так же строг… Но какой хорошенький!»

Худенькая добавила (голос у неё был тоньше, тревожнее): «А с ним та же ведьма. Чужая ему. Совсем чужая. Но… своя… нам».

Круглолицая лишь вздохнула, и её вздох перевёлся Варе в отчётливое: «Какие милые… оба».

Мельников же слышал очередную мелодию без слов.

Варя ничего им не ответила, только чуть кивнула, это был знак для русалок: “Услышала, поняла, но обсуждать не будем”.

Мельников, ничего не подозревая, достал блокнот, стараясь не обращать внимания, как у него над головой на фонарном столбе щёлкнула лампочка. Между прочим, в третий раз за сегодня.

– На вас опять поступили жалобы, – сказал он строго, глядя на «девушек». – Ночное пение мешает жителям близлежащих домов. Прошу прекратить после десяти вечера.

Рыжая наклонила голову, как птица. Её губы шевельнулись: «А мы репетируем!»

– Что она сказала? – нахмурился Мельников, обращаясь к Варе. – Шепчутся, ничего не слышно из‑за шума воды.

– Говорит, они репетируют, – без паузы перевела Варя, – ко Дню города. Выступить хотят с песней.

Мельников нахмурился и поджал губы.

– Выступить? На официальном мероприятии? – уточнил он.

– Ну да! – Рыжая улыбнулась ещё шире. – Мы красиво поём. Правда, ведь?

Она посмотрела на Варю. Та кивнула. Не соврёшь – пели они действительно прекрасно.

– Вопрос не в том, красиво или нет, – Мельников с трудом отвёл взгляд от их глаз – слишком ярких, слишком… живых и… манящих. – Вопрос в том, что вы нарушаете тишину. После десяти вечера – запрет на громкие звуки. И это же вам не филармония.

Русалки переглянулись.

– А если мы тише будем? – осторожно забросила удочку худенькая.

– Намного тише, – уточнила круглолицая.

Варя перевела Мельникову их «коммерческое предложение». Он задумался. Впервые за время работы с Варей он чувствовал: это не хулиганы. И не простая шалость. Это что-то большее, хотя и непонятное. Но признать такое вслух значило подорвать весь фундамент собственного мировоззрения.

– Если тише, то ладно, – наконец сказал он. – Но если ещё одна жалоба…

– Протокол! – кивнула рыжая с лукавой улыбкой. – Понятно!

– И почему вы репетируете в фонтане? – вдруг не выдержал страж города. – Нежарко же. Зачем в воду лезть?

Худенькая хихикнула.

– Им здесь удобнее, – пояснила Варя.

– И романтичнее! – подхватила круглолицая.

Мельников кивнул, сделал пометку в уме «странные, но безобидные». Развернулся, чтобы уйти. Но Варя задержалась.

– Подождите, вы правда хотите выступить на Дне города? – тихо, чтобы не услышал Мельников, спросила она у русалок.

– Конечно! – глаза рыжей загорелись. – Мы хотим, чтобы люди наконец-то нас услышали. Настоящие наши голоса.

Варя внимательно посмотрела на неё. Русалка была молодой, слишком молодой, чтобы помнить старые истории про сирен, которым лучше не петь «по‑настоящему» для людей. Люди, как правило, не прощают того, чего не могут понять.

– Хорошо, – наконец сказала Варя. – Но если что-то пойдёт не так, сразу прекращайте. Договорились?

Русалки закивали, как дети, которым выдали билеты в цирк.

– Договорились!

– Самохина! – окликнул Мельников с тротуара. – Идёмте уже!

Варя помахала русалкам и поспешила к машине.

– О чём вы с ними говорили? – спросил он, когда они сели.