Энара: Щит Земли. Книга 2

Он отступил в сторону, дав камерам увидеть Андрея и Лину. Всё те же двое в походной одежде, стоящие перед могуществом земной цивилизации.

Андрей не стал повторять всё сначала. Он был краток, как пуля.

– Объект на лунной орбите — это Некрус. Пожиратель планет. Он уничтожил наш мир. Теперь он здесь для вашего. Его цель — не война. Его цель — выкачать жизнь из ядра Земли. У вас есть дни до необратимых изменений. Мы — энараийцы. Последние выжившие. И мы предлагаем союз. Доказательство — вот.

Он посмотрел на Лину. Она кивнула, закрыла глаза на секунду — и когда открыла, они полыхали. Ярким, неоспоримым изумрудным пламенем. Андрей позволил загореться и своим. В тишине трансляции кто-то на другом конце земли выругался на родном языке. Кто-то резко откинулся в кресле.

– Мы не люди. Но Земля — наш дом. Наши люди уже среди вас. – Он указал на карту с точками, которая теперь висела на всех экранах. – Это — наш ответ. Наша готовность стоять насмерть. Ваш ответ нужен сейчас. Ваше согласие на координацию. Ваши ресурсы. Ваше невмешательство в наши операции. И ваша помощь в спасении одной из ваших же — которую чудовище держит в заложницах, чтобы добраться до нас.

Он замолчал, дав изображению и тишине сделать своё дело. Дав ужасу и надежде смешаться в сознании двадцати самых могущественных людей планеты.

Первым нарушил молчание, как и ожидалось, резкий голос с экрана, помеченного звездно-полосатым флагом.

– И какой у нас гарантий, что вы не... часть этого «пожирателя»? Изящный трюк.

– Никаких, – честно ответил Андрей, не отводя горящего взгляда. – Кроме одной. Мы могли бы продолжать прятаться. И наблюдать, как вы все медленно умираете, даже не понимая почему. Мы пришли сюда. Мы раскрыли себя. Перед вами. Перед вашими камерами и протоколами. Рискуя быть уничтоженными вами же в следующую секунду. Это — наша гарантия. Наша ставка. Теперь — ваша очередь сделать ставку. На всех нас. Или — проиграть, даже не вступив в игру.

В эфире повисла тяжёлая, думающая тишина. Неслыханная в дипломатии такого уровня. Президент, инициировавший вызов, смотрел на свои экраны, изучая реакции.

– Обсуждение и решения по вашим закрытым каналам. У вас тридцать минут, — отрезал он и дал знак оператору. Лица на экранах погасли.

Он обернулся к Андрею и Лине. Свечение в их глазах уже потухло, оставив лишь усталую напряжённость.

– Теперь вы их проблема в той же степени, что и моя, — сказал он без эмоций. — И ваша тоже. Операция по спасению вашей… семьи — ваш приоритет. Готовьтесь. Остальное — моя забота. «Вепрь» будет ждать вашего выхода на связь.

Аудиенция была окончена. Они выиграли первый раунд. Самый тяжёлый. Теперь предстоял второй. Где пули будут не метафорическими, а самыми что ни на есть настоящими.

Глава 2. ТИШИНА ПЕРЕД УДАРОМ

НОЧНЫЕ ТЕНИ

Тишина в казарме «Ковчега» была обманчивой. Она не была тишиной покоя, а больше походила на туго натянутую струну, готовую взорваться звуком в любой миг. Андрей лежал на жёстком армейском топчане, вытянувшись на спине. Но не один. Лина спала, прижавшись к нему всем телом — не спиной, а вписавшись в изгиб его плеча и бока, её голова лежала у него на груди, а рука покоилась на его животе. Её дыхание было ровным, но неглубоким — сон не беглеца, а того, кто нашёл своё единственное безопасное место во вселенной. Здесь, под его рукой, обнимавшей её за плечи.

Этот простой, немыслимо нежный контакт был их тайным оружием против кошмаров. Её волосы пахли пылью дорог и дешёвым мылом, но для него это был запах дома. Того, что можно унести с собой, положить в карман, прижать к груди в самой кромешной тьме.

Сам он не спал. Засыпал на несколько минут, и его вырывало из забытья одним и тем же образом: глаза Даши, широко распахнутые от ужаса. Затем — чёрный провал. И снова он лежал здесь, чувствуя под ладонью тепло её кожи через тонкую ткань футболки, слушая, как за бетонными стенами гудит генератор, и думал, что этот звук — ровное биение какого-то огромного, металлического сердца, отсчитывающего последние часы перед концом.

Он закрыл глаза, но не для сна. Он сосредоточился на ощущении пространства внутри. Где-то там, за рёбрами, начинала разгораться знакомая тяжесть — его внутренний резервуар, энергия Энары. Он осторожно, как сапёр с миноискателем, начал выводить её наружу. Не вспышками, а тончайшими щупальцами внимания. Они просачивались сквозь стены, улетали в холодную ночь, растворялись в эфире. Он искал разрыв. Чужеродность.

И находил. Вкус ржавого металла. Ощущение липкого, чужого внимания на своей коже. И след — длинный, извивающийся, как струйка чёрного дыма, ведущий на северо-восток.

Он не двигался, но его свободная рука потянулась к планшету. Он поставил первую кроваво-красную точку на карте. Потом вторую. Они двигались. Кель-Тор не прятался. Он чертил маршрут. Чёткий, наглый, насмешливый.

Андрей глухо застонал, прерывая связь. Холодная испарина выступила у него на висках. Рядом с ним Лина вздрогнула во сне и прижалась к нему крепче, её пальцы непроизвольно сжали ткань его футболки. Этот простой, инстинктивный жест вернул его из ледяного эфира обратно — в тесноту койки, в запах её волос, в тяжесть её доверия на своей груди.

Он открыл глаза, уставившись в потолок. В темноте его рука сама нашла её руку, сплетя пальцы. «Всё в порядке, — хотел сказать этот жест. — Я здесь. Я никуда не ушёл».

– Опять? – её голос, тихий, лишённый сонной хрипоты, прозвучал прямо у его уха.

Лина не спала. Или её разбудила волна его напряжения. Её ладонь на его груди мягко сжала ткань футболки. Вопрос и утверждение одновременно.

– Он не прячется, – прошептал Андрей в темноту, его губы коснулись её волос. Голос был хриплым от концентрации. – Он ведёт нас. Специально. Чертёж нам под нос кладёт.

– Значит, телепортация отпадает, – она наконец подняла на него глаза. В полутьме они не светились зелёным. Они были просто тёмными, усталыми и бесконечно близкими. – Он будет ждать прыжка.

– Пешком, – подтвердил он, обвив её плечо чуть плотнее. – Или на всём, что не пахнет нашей силой. Но сначала…

– …надо научиться ходить, – закончила она за него. Понимающе.

Он кивнул, почувствовав, как по спине пробежала знакомая тяжесть — уже не от сканирования, а от предстоящей работы.

– С рассветом, – он посмотрел на часы. Синие цифры: 03:48. – Не на вылазку. На полигон. Вострецов уже подобрал людей — и своих, и наших. Но они не видели друг друга в деле. Не чувствовали, как чья-то сила ложится на твою, чтобы получился щит, а не хаос. – Он повернулся к ней, и их лбы почти соприкоснулись в темноте. – Мы не можем вести их на убой, Лина. Мы должны сначала сделать из них команду. Хотя бы на базовом уровне. Иначе мы потеряем не только Дашу. Мы потеряем их всех. И вся эта затея… рухнет, не успев начаться.

Она молчала, впитывая его слова, его ответственность, которая была теперь и её ответственностью.

– Сколько у нас дней? – спросила она наконец, уже не о Даше, а о стратегии.

– Не дней. Часов, – ответил он жёстко. – Один, максимум два дня на сводные тренировки. На совместимость. Потом — выход по его маршруту. Больше он нам не даст. И даст ли — вопрос.

Лина глубоко вздохнула, и её дыхание смешалось с его.

– Тогда спи, – сказала она тихо, но это не была просьба. Это был приказ, отданный из той же глубины заботы и прагматизма. Она положила ладонь ему на глаза, заслоняя тусклый свет часов. – Хоть час. Завтра тебе понадобятся ясная голова и твёрдая рука. Чтобы учить других стоять. Чтобы вести.

Её прикосновение было прохладным и твёрдым. И он, противник всех приказов кроме её, подчинился. Закрыл глаза. Не для сканирования. Для короткой, вымученной передышки перед тем, как с рассветом начать собирать разрозненные осколки силы в тот самый Щит, имя которого уже стало их общей судьбой.

А за окном, в чёрном небе, три кроваво-красные точки на невидимой карте продолжали медленно, неумолимо сходиться, вычерчивая точку рандеву. Назначенную охотником. И они должны были успеть подготовиться к встрече. И выиграть её. Несмотря ни на что.

ПОЛИГОН

Полигоном назвали бывшую ракетную шахту, заброшенную лет тридцать назад. Забвение не сделало её тише — оно наполнило её новыми, странными звуками. Теперь это была гигантская, сырая бетонная чаша под открытым небом, в которую, казалось, некогда упала и застыла навеки сама война. Ржавые фермы, похожие на скелеты доисторических птиц, служили каркасом для мишеней. В полуторометровых стенах зияли дыры от давних, учебных взрывов — чёрные провалы, похожие на слепые глазницы. Здесь не пахло порохом и страхом. Здесь пахло работой. Едким, электрическим запахом озона после чьих-то тренировочных разрядов. Сладковатой пылью раскрошенного бетона. Кислым потом и холодным металлом.

В центре, у дальней, особенно испещрённой выбоинами стены, в одиночестве, работала Лина.

Она стояла босиком на холодном, шершавом бетоне, приняв лёгкую, почти невесомую стойку. Руки опущены вдоль тела, пальцы расслаблены. Перед ней, в двадцати метрах, висела старая стальная плита — когда-то часть какой-то машины, теперь искорёженная, покрытая слоями ржавчины и свежими, синеватыми вмятинами от её же ударов. Она дышала. Глубоко, ровно, с закрытыми глазами, отсекая гул полигона, крики команд, шипение чьих-то энергетических заклинаний. Внутри неё собиралась тишина. Холодная, абсолютная, звонкая. А затем — движение. Не размах, а резкий, отточенный взмах правой руки, будто она сбрасывала с кончиков пальцев невидимые, тяжёлые капли.

Воздух взвыл. Не раскатистым громом, а тонким, пронзительным, ледяным свистом, от которого на мгновение перехватывало дыхание у всех, кто был рядом. От её ладони до мишени протянулся молочно-белый, искрящийся след сгущённого пара, и в центре плиты раздался сухой, короткий чвяк — звук не взрыва, а идеального пробития. В стальной броне возникла не вмятина, а чистая, почти круглая дыра, края которой были окаймлены причудливыми, мгновенно выросшими узорами инея. Не ледяная глыба, не беспорядочный нарост. Идеальный, длинный в полтора метра, острый как хирургический скальпель шип из прозрачного, синеватого, сверхплотного льда. Он вошёл в сталь на треть своей длины и застыл, сверкая на утреннем солнце, как алмазная игла.

Лина опустила руку. На её лбу не выступило ни капли пота. Раньше такой выброс выворачивал её изнутри, оставлял после себя дрожь в коленях и хаос из ледяных осколков на десятки метров вокруг. Теперь — контроль. Собранный в кулак холодный гнев. Точность. Это было уже не проявление силы. Это было оружие. Выверенное, смертоносное, послушное. Она медленно повернула голову, и её взгляд, сам собой, через весь хаос полигона, нашёл Андрея.

Он был на противоположном конце, где тренировалась группа защитников. Место было отмечено облаками пыли и низким, гудящим гулом. «Молот» и ещё двое силачей — их тела казались налитыми не мышцами, а свинцовой, непробиваемой плотностью — удерживали перед собой не щиты, а целые баррикады из спрессованного силой воли грунта и обломков бетона. Перед ними, с закрытыми глазами и сведёнными от напряжения бровями, стоял Макс. Его задача была не атаковать. Его задача была быть тараном. Он вытянул руки ладонями вперёд — и пространство перед щитами загудело, сжалось, пошло тяжёлой, видимой рябью, как воздух над раскалённым асфальтом. Щиты затрещали, с них посыпалась земля, пошли трещины.

– Держи! Не лбом упирайся, телом! Всей массой! – раздавался голос Андрея. Он не стоял в стороне. Он ходил между ними, обходя «Молота» сбоку, кладя руку на спину одного из силачей, чувствуя, как та дрожит от напряжения. – Чувствуй не удар, а давление! Пропусти его через себя в землю! Ты — проводник, не стена!

Его голос не был криком. Он был ровным, спокойным, командным, но без привычной стальной холодности. В нём слышалось терпение учителя и острая, тактическая ясность. Он не учил их силе — она у них бушевала внутри, дикая и необузданная. Он учил их экономии. Расчёту. Искусству быть не кувалдой, а перфоратором, который бьёт в одну точку, пока не пробьёт.

Их взгляды встретились. Не через несколько человек. Через всю длину полигона, сквозь клубы пыли, солнечные лучи и вибрирующий от энергии воздух. Лину, увидевшую его в этой новой роли — не беглеца в подворотне, не загнанного зверя в клетке изолятора, а командира, вкладывающего в других свою волю, — пронзила острая, почти дерзкая волна гордости. Такой горячей и сладкой, что она на миг забыла про холод внутри себя. Уголки её губ, обычно сжатые в сосредоточенной складке, дрогнули в едва уловимой, игривой улыбке. Безмолвное, личное послание, закодированное в одном взгляде: Смотри. Смотри, какая я стала. И всё благодаря тебе.

Андрей поймал этот взгляд. И на его обычно напряжённом, собранном как пружина лице, что-то опустилось. Не расслабилось — преобразилось. Не улыбка облегчения. Улыбка признания. Гордая, чуть усталая, и в самой своей глубине — бесконечно нежная. Он видел не испуганную девчонку, дрожащую от собственной мощи. Он видел воительницу, чьи движения были смертоносным балетом, чья точность завораживала даже его, знавшего цену каждому её шагу. Она менялась не по дням — по часам. И в этой стремительной, чудесной перемене была не только грозная сила, но и странная, горькая красота расцветающего на пожарище цветка. Он кивнул ей. Коротко, по-деловому, но в этом кивке, в том, как его взгляд задержался на ней на секунду дольше нужного, был целый мир, сказанный без слов: «Я вижу. Я горжусь тобой. Береги силы. Они нам ещё понадобятся». И снова, будто по щелчку, его лицо стало маской командира, и он углубился в работу, отдавая новую команду «Молоту».

В стороне, под навесом из ржавой жести, кипела другая работа. Там, среди переносных генераторов и разобранных сканеров, возился Коля. Он был связующим звеном между «технарями» и «магами» – объяснял учёным, что чувствует Лина при создании льда, и переводил им показания датчиков, замерявших энерговыбросы Андрея.

– Вот видите, всплеск в гамма-диапазоне именно в момент сжатия, – говорила его новая… коллега? Яна. Девушка-учёный, или, как она сама представилась, «биофизик-полевик с уклоном в аномалистику». У неё были быстрые, цепкие глаза и руки, которые не боялись пачкаться в машинном масле. – Это не излучение. Это след. Как отпечаток перехода энергии из одного состояния в другое.

Коля, привыкший к миру простых вещей – аптечек, уколов, человеческой анатомии – ловил каждое её слово. Он не понимал и половины, но восхищался ясностью, с которой она говорила о необъяснимом. Он подавал ей гаечный ключ, их пальцы ненадолго соприкоснулись.

– Ты… не боишься? Всё это? – спросил он, кивая в сторону полигона, где Макс только что вызвал локальное дрожание земли.

Яна посмотрела на него поверх очков, сдвинутых на лоб. В её взгляде мелькнула не усталость, а азарт.

– Бояться? Это же чудо, Коля. Живое, дышащее. И мы – первые, кто пытается его измерить. Страшно было бы не понять.

Коля смущённо улыбнулся. Впервые за много дней он думал не об угрозе, а о тайне. И о том, как умны бывают некоторые люди.

Работа под навесом кипела не только над сканерами. За отдельным, огороженным пластиковыми занавесями столом, в стерильных условиях, работала другая группа. Здесь царил запах антисептика и озона, а не масла. На столе под стеклянным колпаком лежали несколько предметов: обломок шипа, созданного Линой в первой схватке, извлечённый с поля боя, и несколько стерильных пробирок с образцами крови.

За столом, в белом халате поверх камуфляжной формы, склонился Игорь, старый учёный-энараиец. Его пальцы, несмотря на возраст, были точными и уверенными. Рядом с ним, затаив дыхание, наблюдали двое земных биохимиков из команды Вострецова.

– Гипотеза подтверждается, – голос Игоря звучал сухо, по-академически, но в нём дрожала давно забытая нотка научного азарта. – Кристаллическая решётка льда принцессы… то есть, Лины… необычайно стабильна не только из-за низкой температуры. Её формирует катализатор. Вещество, содержащееся в нашей крови. В королевской крови – в наибольшей концентрации.

Он нажал кнопку, и на мониторе возникла сложная молекулярная модель.

– Условно назовём его «энарием». Он обладает свойством фазового проникновения. В момент контакта с чужеродной, защищённой биоматерией – например, хитиновым покровом некруса – он на долю миллисекунды дестабилизирует её на молекулярном уровне. Делает уязвимой. После этого даже лёд становится острее алмазного сверла.

Один из земных учёных, мужчина с умными, усталыми глазами, медленно выдохнул.

– Вы предлагаете… покрывать пули этой субстанцией?

– Не пули. Снаряды, – поправил его Игорь, и в его старческом голосе зазвучала сталь, привыкшая к точности. – Пуля слишком мала и быстра. Слой катализатора испарится от трения о воздух, не успев сработать. Нужно что-то более массивное, с большей площадью контакта. Но принцип — да. Мы берём основу-носитель, синтезируем стабильный аналог «энария»… и ваше оружие перестаёт быть бесполезным. Оно станет ключом, который откроет ту самую дверь, что сейчас для вас наглухо закрыта.

Земной учёный медленно выдохнул, снял очки и протёр переносицу. В его усталых глазах вспыхнула не надежда — расчёт. Головоломка обретала решение.

– Синтез… Сколько времени? Ресурсов?

– Часы, а не дни, – отчеканил Игорь. – У нас есть образец-эталон. И мы не одни. – Он кивнул в сторону своих земных коллег и молодых энараийцев-аналитиков, которые уже суетились вокруг других терминалов. – Мы работаем на опережение. Как и все здесь.

Именно в этот момент к столу, бесшумно ступая босыми, запылёнными ногами по холодному бетону, подошла Лина. Она сделала паузу в бесконечной отработке ударов, её лицо было бледным от сосредоточенности, а на руке, у локтя, был виден маленький, неприметный пластырь — след недавнего, без лишних слов проведённого забора крови. Она смотрела не на сложные молекулярные модели на экранах, а на обломок своего шипа, лежащий под стеклянным колпаком. На то оружие, что когда-то выросло из её ярости и страха. Теперь оно было образцом. Экспонатом.

– Это… из-за меня? – тихо спросила она. Её голос в этой атмосфере стерильной учёности прозвучал чуждо, почти по-детски.

Все обернулись. Игорь смягчил своё обычно суровое выражение лица. Он видел не принцессу и не оружие. Он видел девушку, которую когда-то, двадцать лет назад, могли бы принести в жертву ради спасения знаний. Теперь она спасала знания сама.

– Из-за нас, дитя, – поправил он мягко, но твёрдо. – Из-за нашего наследия. Ты дала нам не просто силу. Ты дала нам ключ. Возможно, единственный, который способен открыть эту проклятую дверь, за которой стоит Некрус. Твоя кровь, твой страх, твоя ярость… они теперь не просто часть тебя. Они — часть уравнения. Часть нашего общего щита.

Лина молча кивнула, сжав губы. Было странно и до жути не по себе — знать, что твоя суть, сама ткань твоего существа, разложена по пробиркам, оцифрована, превращена в голограммы и формулы в чужих компьютерах. Это чувство было хуже, чем когда на тебя смотрели как на монстра. Это было чувство разорванности на части. Но в нём, в этой жуткой научной процедуре, была и горькая, железная надежда. Её боль, её отличие, её проклятие могли стать тем самым лезвием, которое спасёт Дашу. Спасёт всех.

– Сколько нужно? – просто спросила она, глядя уже не на шип, а на пробирки с тёмно-рубиновой жидкостью. – Крови?

– Минимум, – поспешил успокоить её земной учёный, ловя её взгляд. Он видел в нём не страх, а решимость, и это заставило его говорить почти почтительно. – Мы уже работаем над синтезом. Ваш образец — это эталон, отправная точка. Этап альфа. Спасибо вам.

Он сказал это не как учёный начальнику. Он сказал это как человек — человеку, который добровольно отдал частицу себя для их общей, почти безнадёжной борьбы.

Лина ещё раз кивнула, коротко, и отвернулась, возвращаясь к своему сектору полигона. Её шаги, сначала медленные, стали быстрее и увереннее. Теперь, бросая ледяные шипы в стальные мишени, она делала это с новым осознанием. Каждый её выброс, каждый сгусток холода, вылетавший из ладони с тонким, леденящим свистом, был не просто атакой. Он был прототипом. Пробойником для будущего оружия, которое будут держать в руках обычные солдаты в обычных окопах. Она больше не просто защищалась. Она создавала арсенал. И в этом была новая, странная форма силы — не личная, сокрытая, а переданная, размноженная, ставшая общим достоянием. От этой мысли спина выпрямлялась сама собой.

А на противоположном конце полигона, где земные солдаты отрабатывали скоростной штурм здания под прикрытием дымовой завесы, дело шло куда менее гладко. Дым от шашки, подхваченный капризным ветром, повалил не туда, застилая глаза и вызывая кашель. Молодой боец по имени Дима, коренастый и вспыльчивый, в ярости швырнул на бетон свою каску. Она отскочила с глухим пластиковым треском.

– Да что ж за…! — его голос, хриплый от дыма и злости, был слышен даже сквозь общий гул. Он вытер слезящиеся глаза, и его раздражённый, ищущий виноватого взгляд скользнул через площадку. И нашёл. Макс. Тот как раз закончил своё упражнение, опустил руки и стоял, переводя дух, спиной к этому хаосу. Со стороны это выглядело как спокойствие, почти высокомерие. Искра для будущего конфликта не просто тлела — она зашипела, попав на пороховую трассу усталости и страха.

Рядом с группой Макса, но чуть в стороне, в искусственном оазисе относительной тишины, отрабатывали связь. Две девушки-телепата сидели спиной к спине на холодном бетоне, с закрытыми глазами, лица искажены гримасой концентрации. Одна пыталась передать простой, ясный образ — круглый, красный, сочный «яблоко». В ответ её партнёрша морщила лоб, и в дрожащем эфире всплывало что-то угловатое, гусеничное, пугающее — «танк». Связь рвалась, искажалась непроизвольным страхом.

За этим мучительным процессом, прислонившись спиной к ржавой ферме, наблюдала Марика. Полукровка. Связист высшей, как быстро выяснилось, пробы. У неё были острые, будто вырезанные изо льда скулы, тёмные волосы, собранные в тугой, безупречный пучок, и взгляд, который видел не людей, а сами потоки их мыслей — рваные, неуверенные, пульсирующие. Она была здесь, чтобы «укрепить канал», но её внимание, острое и неумолимое, привлёк не провал новичков, а Макс.

Он, вытерев пот со лба тыльной стороной ладони, с явным, почти циничным удовольствием наблюдал за мучениями телепаток. Уголок его рта дёргался в усмешке. Его собственная сила была грубой, физической — сжать, толкнуть, раздавить. Эта тонкая, кропотливая работа с мыслями казалась ему абсурдным цирком.

– Эй, солнышко, — её голос, низкий, с лёгкой, природной хрипотцой, перебил гул полигона и долетел до него чётко, как выстрел. — Отвлекись от комедии. Твоя ударная волна на пятом повторении рассеивалась на треть. Энергия уходила вбок, в пустоту. Думаешь, охотник будет тебя ждать, пока ты сфокусируешься?

Макс обернулся, медленно, оценивающе оглядев её с ног до головы. Его обычная, защитная язвительная ухмылка тут же оказалась на месте, маской.

– О, нашелся местный критик. Из штаба связи, — протянул он. — А сама-то что делаешь? Сигналы чистые ловишь? Может, и мне поймать парочку, разбираешься?

– Я ловлю помехи, — парировала Марика, не моргнув. Её тёмные глаза, холодные и аналитические, будто сканировали не его лицо, а само пространство вокруг него. — Например, исходящие от тебя. Такая нарочитая… пустота в эфире. Прям белое шумовое пятно, прикрытое сарказмом. Удобно, наверное, врагу — нечего читать. Одна громкая бравада. Лёгкая мишень.

Макс замер. Ухмылка сползла с его лица, как маска, оставив после себя напряжённую, оголённую натуру. Его задело. Но не так, как он ожидал — не злобой, а внезапным, леденящим любопытством. Она видела не его позу, не его силу. Она видела результат. И говорила не сверху вниз, а как равный, нашедший критический изъян в броне. Как инженер, указавший на трещину в опоре моста.

– Пустота, говоришь? — переспросил он, уже без издёвки, голос стал тише, внимательнее. — А как, по-твоему, эту… «пустоту» заполнить? Чем?

Марика чуть скосила глаза в сторону, где Андрей что-то объяснял «Молоту», жестикулируя. Её взгляд на мгновение задержался на зелёном свечении, которое иногда вспыхивало у висков короля, когда тот вкладывал в объяснение частицу своей силы.

– Не я тебе тренер, чтобы учить бить, — сказала она, возвращая взгляд к Максу. — Но если бы я была на твоём месте… я бы сначала научилась чувствовать не удар, а тишину перед ним. Тишину, в которой слышно всё. В том числе — и собственный страх, который ты так яростно глушишь. Он и создаёт эту дыру.