Опрокинутый тыл

Как же отнеслись к омскому перевороту державы Антанты в лице их местных представителей и боровшиеся за власть группировки? И прежде всего, как отнеслись к нему широкие слои населения Сибири и Дальнего Востока?

Во второй половине дня 19 ноября состоялось первое заседание нового правительства, на котором сам Верховный делал подробное сообщение о своих переговорах с находящимися в Омске представителями Англии (командиром 25‐го английского полка полковником Уордом. – Г.Э.) и Франции о событиях предыдущей ночи и «о принятом наличными членами всероссийского правительства временном изменении в конструкции верховной власти». Решений по докладу Колчака не записано. Вслед за ним выступил с пространной речью министр юстиции, он же генеральный прокурор Старынкевич. Заслушав оба доклада, совет министров постановил предать Волкова, Красильникова и Катанаева «чрезвычайному военному суду по обвинению в том, что они посягнули на верховную власть». Назначив состав суда, избрав комиссию по составлению текста обращения от имени нового правительства «к народу» по поводу событий 18 ноября, правительство закончило заседание тем, что утвердило в качестве государственного гимна известный церковный гимн «Коль славен наш…».

Нужна ли была вся эта комедия и что дала она ее постановщикам?

Как только находившийся во Владивостоке Иванов-Ринов получил из Омска постановления и указы нового правительства, он тут же послал длинную телеграмму Колчаку, в которой от имени Сибирской армии выразил чувства преданности и обещал новому верховному правительству полную поддержку. Другая длиннейшая телеграмма Иванова-Ринова командирам корпусов и начальникам гарнизонов Сибири и отдельно Семенову призывала всех признать Колчака и подчиниться его распоряжениям. Изданный им приказ предписывал «войскам пресекать в зародыше всякие попытки какого бы то ни было массового неповиновения и пропаганды против Верховного и совета министров, предавая виновных военно-полевому суду, а в не терпящих отлагательства случаях – расстреливать на месте без суда и следствия; поддерживать в войсках железную дисциплину, неподчиняющихся предавать смерти».[163][164]

Но все эти драконовские меры оказались совершенно ненужными – никто и не собирался выступить в защиту Директории. «Население деревень и станиц, – сообщал Портнов Иванову-Ринову шифром 26 ноября, – относится совершенно безразлично к событиям, и единственное их желание – спокойствие, получение мануфактуры и предметов первой необходимости… Войска на фронте встретили события спокойно». Следует признать, что в целом сообщение Портнова соответствовало действительности, за исключением отдельных моментов, о которых будет сказано ниже.

Телеграмма Иванова-Ринова с изъявлением полного и безоговорочного признания Колчака заканчивалась обещанием немедленно оповестить союзников, принять меры сохранить порядок на Дальнем Востоке и немедленно вернуться в Омск. На другой же день Колчак и Вологодский получили от него шифровку: «Перемены в правительстве союзниками приняты следующим образом: французами и англичанами вполне доброжелательно, американцы не одобрили, японцы недоброжелательно. Левые элементы занимают выжидательную позицию… Хорват принимает необходимые меры…»[165]

В телеграмме Иванова-Ринова ничего не говорится о чехах. Между тем их отношение к событиям 18 ноября могло иметь решающее значение по ряду причин: командующим Западным фронтом был чех генерал Сыровый, а екатеринбургскую группу возглавлял авантюрист чех Гайда. Наиболее надежную и боеспособную силу на фронте составляли как раз чехословацкие войска, а отношения с ними нельзя было назвать дружественными.[166]

Надо признать, что у Колчака и его сторонников имелись основания опасаться противодействия со стороны чехословаков. Началось с того, что 22 ноября командующий Западным фронтом Сыровый издал явно враждебный новой власти приказ. Содержание приказа, равно как и самый факт его издания, расценивались сторонниками Колчака как исключающее всякие сомнения выступление чехов против омского переворота и в защиту Директории.[167]

Еще более тревожными были донесения контрразведки. По ночам в Челябинске в вагоне Патейдля собираются чехи и русские и совещаются до утра. Сам Сыровый приказал предоставить бежавшим из Омска членам Учредительного собрания безопасное для них помещение и приставить к ним надежную охрану из сербов. Установленная Сыровым цензура запретила печатать изданное новым правительством «Положение о временном устройстве государственной власти в России». В Уфе под защитой чеховойск бывшими членами самарского Комуча образовано правительство, которое уже обратилось ко всем правительствам Европы и Америки с протестом по поводу омского переворота и с просьбой о помощи; телеграммы пересылаются с помощью чехословаков. На 2 декабря 1918 г. в Уфе назначено совещание бывших участников сентябрьского уфимского совещания для создания федерации против Колчака. Уфимские комучовцы вступают в переговоры с Москвой с предложением создать общий фронт борьбы против Колчака.[168]

Но радости и надежды уфимских учредиловцев и сторонников Директории на поддержку со стороны чехословаков оказались весьма кратковременными. Стоило только колчаковскому правительству обратиться к Жанену, как все изданные Сыровым приказы и ограничения были, не без участия Штефанека, тотчас отменены, а членам вновь созданного уфимского правительства пришлось спасаться бегством.

Значительно более серьезным было выступление Семенова. В обширной телеграмме Вологодскому, Дутову, Хорвату и Иванову-Ринову он категорически заявил, что Колчака не признает и что в качестве командующего войсками Дальнего Востока он выставляет кандидатами Деникина, Хорвата и Дутова. Заканчивалась телеграмма ультиматумом: если в течение 24 часов не будет ответа о передаче власти одному из указанных кандидатов, он объявляет автономию Восточной Сибири.

Надо сказать, что Семенов не только грозился. Держа в своих руках Забайкалье, он тут же прекратил всякую связь Омска с Владивостоком (а следовательно, и с внешним миром, не разрешив переговоров по прямому проводу даже Жанену), задерживал идущие в Омск поезда с боеприпасами и со снаряжением и забирал из них себе все, что считал необходимым, не останавливаясь даже перед столкновением с чехословаками[169].

Чтобы толкнуть Иванова-Ринова на враждебные Омску действия, Семенов пустил слух, что Колчак распорядился арестовать и его. Но, начав переговоры с Хорватом о возможности остаться на Дальнем Востоке, Иванов-Ринов в свою очередь стремился использовать выступления своего «друга-атамана», чтобы, продолжая вести игру с Омском, заработать себе политический капитал. «Мои попытки, – говорится в шифровке его от 2 декабря 1918 г. на имя Колчака и Вологодского, – склонить атамана Семенова отменить принятое решение потерпели неудачу. Омск остается во власти местных переживаний и не усвоил до сих пор грозных опасностей, надвигающихся с востока… Без связи с внешним миром, без снабжения армия наша рухнет. Мы – игрушка иноземных сил, которые Омск недостаточно учитывает. Но если мы не учтем значения Востока и этих сил, стоящих вне нас, то мы погибнем, как бы ни были велики наши подвиги и наши жертвы…»[170]

Мы привели выдержки из некоторых архивных документов, наиболее ярко освещающих борьбу за власть в лагере сибирской контрреволюции в период подготовки переворота 18 ноября 1918 г. и в первые недели после его осуществления. Вносят ли документы эти что-либо новое в упомянутые в начале настоящего раздела версии и можно ли в них найти ответы на поставленные нами вопросы?

Борьба за власть началась между многочисленными белогвардейскими правительствами с первых же дней их образования после падения Советов. Состоявшееся в Уфе с 8 по 23 сентября 1918 г. совещание ничего, по существу, в этом отношении не изменило. В уфимском скопище были представлены все, кто стремился к низвержению Советов, начиная от монархистов и кончая «социалистами» и «демократами» в лице эсеров и меньшевиков. Конечно, не приходится говорить о каком-то совещании даже для тех своеобразных условий и разношерстного в политическом отношении состава его участников. Более двух недель длилось позорное политическое торжище, на котором главными конкурентами выступали самарский Комуч и омское Временное сибирское правительство. Естественно возникает вопрос: о чем же все это время совещались в Уфе, какие мировые проблемы решались? Меньше всего было официальных открытых заседаний. Главным полем словесных поединков были частные совещания, на которых каждый из названных нами политических китов стремился договориться с менее сильными группировками и заручиться поддержкой их. На это требовалось, конечно, немало времени – каждый стремился продать себя подороже и повыгоднее. Но, в конце концов, не это отняло времени больше всего. Основным виновником затянувшихся переговоров была Красная армия Восточного фронта, разбивавшая успешное наступление от Волги к Уралу. Стоило получить в Уфе с фронта сведения о каком-либо самом незначительном успехе войск Комуча, как этот последний, превращая любую тактическую удачу в крупную победу и в «начало поражения Советов», тотчас же повышал свои требования и претензии и не шел ни на какие уступки. Но стоило получить в Уфе сведения другого порядка, донесения об оставлении частями Комуча какой-либо самой захудалой, не имеющей решительно никакого военного значения деревушки в полтора-два десятка дворов, как тут же основной конкурент Комуча, а именно омское правительство, всемерно раздувал масштабы и значение понесенной войсками конкурента неудачи и в свою очередь повышал свои претензии. Действия Красных армий Восточного фронта становились объектом политической спекуляции и всевозможных политических комбинаций сборища контрреволюционеров всего Поволжья, Урала и Сибири.

Соотношение сил на совещании оказалось невыгодным для сибирских контрреволюционеров. Из пяти членов избранной Директории двое были самарскими эсерами, омское же правительство получило только одно место для кадета Вологодского. Но омские главари находили себе утешение в другом. Открытие совещания ознаменовалось падением белой Казани – все больше сокращалась подвластная Комучу территория. Омские контрреволюционеры уже предвкушали наступление дня, когда и Комучу и Директории придется искать убежище в Сибири. Так оно и получилось: ко времени переезда Директории в Омск удельный вес ее армии и территории катастрофически упал. Можно сказать, авторитет и сила Директории держались еще только на бумажных решениях сентябрьского совещания в Уфе и честном слове его участников. Высокопарные слова о том, что Директория в своих решениях и действиях никому не подотчетна и не подконтрольна, вплоть до того, как будет созвано вновь избранное Учредительное собрание, повисли в воздухе.

Положение омского правительства было по сравнению с положением Директории блестящим. В его распоряжении находилась стотысячная армия, усиленно снабжаемая Антантой. Ему подвластной была колоссальная территория от Урала до берегов Тихого океана с многомиллионным населением, богатейшими природными богатствами и готовыми материалами. В глубоком тылу его войск сосредоточивались армии интервентов, авангардные части которых были уже в пути на Уральский фронт. Вполне естественно, что в этих условиях омские главари и не собирались передать власть без борьбы своим старым противникам и конкурентам. С приездом Директории в Омск давнишняя «родовая» вражда между названными контрреволюционными группировками вспыхнула с новой силой. Трудно сказать, чем все это могло окончиться, если бы на арене борьбы за власть не появилась третья сила – военные группировки. Это не было, конечно, случайностью: каждая из борющихся за власть группировок стремилась привлечь на свою сторону и заручиться поддержкой наиболее сильных групп из состава армии, где, как уже отмечено, шла такая же борьба и грызня за лучшие места, более высокие командные посты и т. д.

Следует считать документально и безусловно установленным, что весь период с момента избрания 22 сентября 1918 г. на уфимском совещании Директории и до установления диктатуры Колчака заполнен борьбой названных двух контрреволюционных групп при все возрастающем значении для исхода борьбы военных клик, стремящихся освободиться от политической опеки и действовать как самостоятельная сила.

Показателен в этом отношении следующий факт.

15 сентября 1918 г., в самый разгар уфимского совещания, начальник гарнизона Омска упоминавшийся выше полковник Волков с помощью отрядов Красильникова и Анненкова арестовал президиум Сибирской областной думы и некоторых членов Временного сибирского правительства, чтобы установить диктатуру во главе с И. Михайловым. Быстрым и решительным вмешательством чехословаков попытка была тут же ликвидирована: Волков был арестован, а Михайлов сбежал… Не прошло и месяца, как тот и другой снова появились в Омске, чтобы еще раз попытать счастья, создав на этот раз новую, более солидную (благодаря участию большего числа военных) группу претендентов на власть. Назначенный для разбора «дела 15 сентября» специальный суд признал Волкова невиновным, что может служить характеристикой нового соотношения борющихся сил в лагере контрреволюционеров Сибири. Фамилия Волкова неоднократно упоминается в шифровках Белова. Особого внимания заслуживают в них фразы: «Волков ведет переговоры с Колчаком… Теперь мы действуем с Волковым одни». Еще больший свет на закулисную сторону переворота 18 ноября 1918 г. проливают следующие фразы из шифровок Портнова на имя Иванова-Ринова: «…Союзники власть признают, но будто бы требуют наказания виновных в перевороте. Все приняли на себя Волков, Красильников, Катанаев. Безусловно, будут судимы… Я лично глубоко сожалею, что плодами, добытыми казачеством, из-за вашего отсутствия могут воспользоваться другие».[171]

Вряд ли то были случайные фразы, и нет необходимости их пространно комментировать. Портнов спешит успокоить Иванова-Ринова, что бояться ему нечего: Волков и его подручные никого не выдадут. В то же время Портнов упрекает Иванова-Ринова в нерешительности, из-за которой организаторы и руководители переворота остались за бортом и потеряли свои позиции, а «специалист по переворотам» Волков за спиной своих друзей и единомышленников легко и быстро договорился с Колчаком и на этот раз «сработал» более удачно, чем 15 сентября.

В сохранившихся белогвардейских документах ничего не говорится о каком-либо прямом участии держав Антанты в подготовке и осуществлении переворота. Но это имеет только формальное значение, так как: а) события 18 ноября были вызваны целым рядом объективных причин, а не одними происками империалистов; б) сами по себе происки империалистов были стремлением использовать обстановку в своих интересах.[172]

Предыстория переворота берет свое начало с сентябрьского совещания в Уфе. Оно показало, что нет на Востоке партии или группировки, которая в состоянии единолично взять власть в свои руки или диктовать свои условия. Избрание коалиционной Директории было не результатом политических соглашений социальных сил, а простым сговором оказавшихся налицо политиканов. На это указывает и тот факт, что военный диктатор вышел не из недр совещания или Директории (как это чаще всего бывало в истории), а прибыл со стороны. Случилось так потому, что участники совещания и Директория (по своей контрреволюционной сущности) не могли овладеть пришедшими в движение массами, чтобы расширить свою социальную базу. Они сами целиком зависели от поведения многочисленных контрреволюционных вооруженных отрядов, раздираемых своими собственными противоречиями. Наконец, как показывают белогвардейские документы, среди держав Антанты также не было единодушия, какую же из имеющихся антисоветских партий и группировок признать заглавную, так как этому мешали внутренние противоречия среди них самих. Таким образом, омский переворот 18 ноября 1918 г. был отражением ряда причин, приведших борющиеся за власть группировки к положению, когда выход можно было искать только в установлении власти диктатора.

Весь предыдущий многовековой опыт господства буржуазии подсказывал ей, что в борьбе против революционных масс спасение надо искать в личной военной диктатуре. К этому проверенному на опыте истории приему прибегла в 1917–1920 гг. российская контрреволюционная буржуазия, выдвигая и поддерживая власть царских генералов Деникина, Юденича, Миллера и адмирала Колчака. По ее же пути пошла и буржуазия сопредельных стран: Польши, выдвинувшей своего «коменданта» Пилсудского, Венгрия – своего Хорти, Финляндия – своего Маннергейма.

«Либо диктатура буржуазии (прикрытая пышными эсеровскими и меньшевистскими фразами о народовластии, «учредилке», свободах и прочее), либо диктатура пролетариата. Кто не научился этому из истории всего XIX века, тот – безнадежный идиот», – говорится в написанном В.И. Лениным «Письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком».[173]

Эсеры давно уже вошли в историю Октябрьской социалистической революции как ее злейшие враги и предатели интересов трудового народа. Шифровки Белова дополняют портрет их еще одним штрихом: подав свои голоса за назначение Колчака военным министром, они не только сами подписали себе ордер на арест, но и навсегда выставили себя перед историей теми безнадежными идиотами, о которых говорил В.И. Ленин.

3. ВОЕННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ КОЛЧАКИИ

Знакомясь в августе 1919 г. с напечатанным в телеграммах РОСТА сообщением о выступлении военного министра Англии Уинстона Черчилля, провозгласившего поход 14 государств против Советской республики, В.И. Ленин добавил к набросанному им тут же списку государств слова «колчакия» и «деникия». Употребляя эти новые для того времени слова, Ленин как бы подчеркнул, что речь идет не просто о двух белогвардейских генералах, собравших контрреволюционные армии, а о нечто значительно большем. Захваченная врагами восточная окраина находилась до этого в хозяйственной зависимости и во взаимодействии с экономикой остальной России, теперь прежние связи порвались – Сибирь оказалась предоставленной своим собственным ресурсам. Колчаку и его предшественникам приходилось изыскивать средства и заниматься вопросами удовлетворения (в какой-то, хотя бы в самой минимальной, степени) самых насущных нужд населения. Война с Советской республикой и необходимость содержать насчитывавшую в общей сложности свыше 600 тыс. человек армию, снабжение интервентов продовольствием и т. д. требовали мобилизации огромных материальных ресурсов. От решения хозяйственных задач, от финансово-экономической политики Верховного зависело многое для исхода войны. Это приводит нас к вопросу о военном потенциале колчакии.[174][175]

Крестьянство составляло около 90 % населения ее, незначительными были отклонения в ту или другую сторону в отдельных губерниях и областях. Обеспеченность его землей, скотом и сельскохозяйственным инвентарем была значительно выше, чем в основных земледельческих районах Европейской России[176]. Но одни общие цифровые данные, а также отсутствие в Сибири и на Дальнем Востоке помещиков совершенно недостаточны для того, чтобы правильно раскрыть и объяснить положение крестьянства и его роль в происходящей борьбе. Прежде всего надо указать на одно общее для всей Сибири явление.

К 1897 г. население Сибири составило около 5 млн человек. Переселенцев из Европейской России прибыло с 1896 по 1910 г. около 4 млн, т. е. за какие-нибудь 14 лет численность населения Сибири увеличилась примерно на 80 % за счет только переселенцев. Таков факт крупнейшего социально-политического значения в истории Сибири. С 1910 по 1917 г. переселение в Сибирь продолжалось, причем к обычным переселенцам прибавилось значительное число беженцев из западных областей России в связи с захватом их противником в ходе Первой мировой войны. Начиная с 1916 г. к этим гонимым войной на Восток людским массам присоединился другой многотысячный и всенарастающий поток бегущих от голода в «хлебную Сибирь» жителей потребляющих губерний Европейской России. Из сказанного следует, что все более менялся классовый состав крестьянской в основном Сибири и Дальнего Востока, а удельный вес старожилов все уменьшался. Переселенчество интересует нас не само по себе. Оно имеет прямое отношение к вопросу о военном потенциале колчакии.[177]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мы не касаемся здесь вопроса о фальсификации при подсчетах. Уместно напомнить слова В.И. Ленина, что выборы в «учредилку» не соответствовали новому соотношению классовых сил на юге Сибири.

2

Наиболее влиятельными были следующие организации: а) правление Всероссийского национального центра, возглавляемого видными членами ЦК партии кадетов – этого центрального штаба контрреволюции, состоящего из воротил торгово-промышленного и финансового мира, церковного собора, городских и земских деятелей и т. д.; б) Совет государственного объединения; в) Союз возрождения России; Бюро съездов деятелей земств и городов: здесь же лихорадочно работали, готовя свержение Советов любыми путями и средствами, генералы Алексеев, Корнилов, целый ряд членов бывших законодательных палат России (Государственного совета, Государственной думы), бывшие члены правительства Керенского и князя Львова, лидер кадетов Милюков, председатель последней Государственной думы Родзянко и т. д.

Один из видных контрреволюционеров Юга в письме своим сибирским друзьям отмечает: «Везде царила петербургская атмосфера…» Велись списки бывших губернаторов, камергеров и т. д. Упоминание «петербургская атмосфера» весьма показательно. Бывшие хозяева страны уже не удовлетворялись мечтами о возврате только к дореволюционному 1916 г. Они жили надеждами и мечтами на реставрацию довоенной России, на возвращение в столь близкий их сердцу Санкт-Петербург.

3

Ленин В.И. Соч. Т. 29. С. 515–516.

4

Там же. С. 489.

5

Ленин В.И. Соч. Т. 29. С. 431.

6

К концу 1917 г. наиболее крупные организации большевиков были: а) в Новониколаевске – до 500 человек; б) на Судженских копях – 375 человек; в) на Анжерских копях – около 500 человек; г) на Мариинском руднике – около 500 человек; д) на Кемеровском химзаводе – 156 человек. На первом съезде большевистских организаций Западной Сибири (21–25 мая 1918 г. в Омске) присутствовало всего 40 делегатов от всех крупнейших городов края. Съезд признал необходимым усилить работу «по сплочению деревенской бедноты для борьбы против кулаков и усиления классовой борьбы в деревне». В апреле 1918 г. в Уфе состоялся губернский партийный съезд, на котором было 47 делегатов от 20 парторганизаций с общим числом членов свыше 20 тыс. Наиболее крупными организациями были: Уфимская – 1100 членов, завода «Усть-Катав» – 775 членов, Аша-Балашова – 600 членов, Златоустовская – 1850 членов, Юрюзанский завод – 500 членов, Симский завод – 500 членов и т. д. На 3‐й Уральской областной партконференции в январе 1918 г. были представлены 52 парторганизации, объединяющие до 35 тыс. членов партии. Наиболее многочисленными были: Екатеринбургская – 1450 членов, Челябинская – 2100 членов, района завода Мотовилиха – 1600 членов и т. д.

7

Нет, конечно, нужды доказывать, что тема опрокинутого белогвардейского тыла не может получить надлежащего освещения без знания героической борьбы большевистских подпольных партийных организаций на Востоке. К сожалению, капитального труда по этому важнейшему вопросу истории советского общества еще нет. Это потребовало изучения большого дополнительного материала, от изложения которого (за исключением отдельных вопросов) автор отказался, имея в виду указанные выше ограниченные задачи исследования и во избежание значительного увеличения объема труда.

8

Подробную картину обширного белогвардейского подполья в Сибири нарисовал в своем докладе генерал Флуг, прибывший в апреле 1918 г. от Деникина для установления связи и взаимодействия. В Томске Флуга познакомили с подпольным штабом эсера полковника Краковецкого, контрреволюционная организация которого произвела на генерала «отличное впечатление». Здесь же Флуг встретился с подполковником Гришиным, «приглашенным на должность начальника штаба по всем сибирским контрреволюционным подпольным организациям к западу от Байкала». По случаю приезда Флуга было проведено несколько секретных совещаний. Рассматривались вопросы о слиянии – объединении всех организаций, выработке общего плана и т. д. Краковецкого финансировали сибирские кооператоры (Борьба за власть Советов в Томской губернии (1917–1919 гг.). Томск, 1957. Док. № 264).