Опрокинутый тыл

Положение с каждым днем все более обострялось, в особенности в связи с восстанием в Славгородском уезде. Подавление восстания было возложено на командира 4‐го Степного сибирского полка. Вот несколько выдержек из его донесений: «Все волости в связи с мобилизацией присоединились к красным, настроение крайне озлобленное… безнаказанный захват Славгорода и агитация большевиков и немцев настроили всех враждебно. К выпущенным из тюрьмы красногвардейцам и мадьярам присоединились толпы вооруженных крестьян численностью несколько тысяч человек, подбодренные самогонкой, и в тылу моего отряда действуют активно, разрушая железную дорогу… Если немедленно не подавить, то восстание грозит распространиться на всю Кулундинскую степь (настроенную вообще враждебно) и севернее; в связи с мобилизацией поднялось общее восстание рабочих и крестьян, руководимое немцами, которые особенно деятельно работают с объявлением мобилизации… восстание настолько разрослось, что необходимо поголовное уничтожение деревень…»[140][141]

Общую оценку обстановки дал в своем донесении штаб Степного сибирского корпуса, в районе расположения которого происходили отмеченные события. «В связи с призывом новобранцев, – говорится в этом документе, – и благодаря сильной агитации большевиков, еще окончательно не уничтоженных, возникли беспорядки в уездах Тарском, Тюкалинском, Кокчетавском, Атбассарском, Павлодарском, Славгородском и Змеиногорском. В первых четырех уездах отдельные вспышки подавляются высланными отрядами, что же касается Славгородского и Змеиногорского уездов, то там восстание сильно разрастается и распространяется на север вдоль Кулундинской железной дороги. По последним сведениям, среди восставших достаточное число мадьяр и немцев, все вооружены. Для ликвидации восстания корпусом выслано все, что в настоящее время имелось, но этого далеко не достаточно. Силы красных штаб определил в 500 вооруженных винтовками, ручными гранатами и одним пулеметом, но в связи с занятием Славгорода в их руки попал артиллерийский склад, что сильно увеличит число вооруженных повстанцев».[142]

Широко развернулось в эти осенние дни 1918 г. повстанческое движение в южных районах Казахстана и в Семиречье[143]. Особенно успешно действовали здесь отряды под командованием бывшего унтер-офицера старой армии Мамонтова. Его силы белые определяли в 800 коней с 4 орудиями и 7 пулеметами. Ядро отряда составляли бывшие фронтовики Первой мировой войны, одним из которых был сам Мамонтов. В сводках Степного сибирского корпуса отмечаются сильные бои с красными в районе населенных пунктов Баевское, Сарканда, Шипуново и др.

«Уполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия по Семипалатинской области» есаул Сидоров доносил 4 сентября 1918 г. военному министру и министру внутренних дел, что аналогично тому, как это было во время мобилизации в июле 1918 г., большевистская агитация в крупных селах Семипалатинского и смежного Змеиногорского уездов поставила себе задачей противодействовать призыву. С этой целью в некоторых селах организованы (преимущественно из петроградских коммунистов) военно-революционные штабы, которые проводят свои мобилизации десяти возрастов для вооруженного восстания. Центром и сборным пунктом их служит с. Шеманаиха, где возводятся окопы для обороны.[144][145]

Не имея достаточно сил для борьбы с восстаниями, командование Сибирской армии обратилось с просьбой о помощи к интервентам. Но чехи не очень торопились: ответ пришел только через сутки, когда русский полк, о передаче которого для использования против повстанцев просил штаб армии, давно уже проследовал Омск по пути на запад.[146]

По ряду причин белым удалось добиться успехов. 20 сентября 1918 г. штаб корпуса донес, что восстание в Славгородском и Змеиногорском уездах ликвидировано. Для ликвидации восстания в районе Камня посланы войска из Новониколаевска и Бийска.[147]

В Алтайской губернии наступило некоторое затишье, но оно было только передышкой и означало изменение форм борьбы со стороны трудящихся.

Сведения о крестьянских волнениях поступали из многих губерний и областей Сибири: Томской, Енисейской, Иркутской и т. д. Мы здесь не говорим о них подробно, чтобы не распылять внимания читателей, ибо везде поводы были одни и те же, а именно: призыв новобранцев, взыскание податей и земских сборов, ловля дезертиров, отбирание шинелей и другой одежды казенного образца, запрещение рубки бывшего казенного леса и т. д. Крестьянство расценивало такого рода приказы и действия властей как посягательство на свои завоеванные революцией законные права и свободу. Сплошь и рядом оно не считалось с ними и продолжало действовать по своему собственному усмотрению, доводя дело нередко до открытого сопротивления. В свою очередь белогвардейцы в каждом таком случае «неподчинения законным властям» усматривали работу большевиков и не только пытались вооруженной силой заставить крестьян подчиниться, но всегда требовали выдачи агитаторов и смутьянов. Все это создавало благоприятные условия для агитации против белой власти, чем умело пользовались большевики-подпольщики и революционно настроенные элементы деревни, особенно из бывших солдат-фронтовиков.

Сама жизнь убедительно и наглядно обучала крестьян одному из основных марксистских положений: политика неотделима от экономики, так же как экономическая борьба неотделима от политической. Ярким примером может служить решение собрания крестьянских обществ Люблинской волости, Тюкалинского уезда, от 26 августа 1918 г. на сборном пункте новобранцев в волостном селе. Решение гласит: «…единогласно постановили: признали призыв молодых людей вышеуказанного возраста (1898–1899 гг. рождения. – Г.Э.) неправильным ввиду того, что мы не знаем, для какой цели призываются только два года – для защиты ли земли и воли или для защиты капиталистов и помещиков. Кроме сего, не видим от Временного сибирского правительства со дня его вступления в управление Сибирью никакого для всего крестьянства улучшения и получения общинной земли, а таковая, видимо, с переходом власти перешла всецело в руки помещиков и капиталистов. Если требуется для защиты земли и воли в пользу всего крестьянства и вообще всего трудового народа как Сибири, так и России, то мы хотели видеть приказ, в котором была бы известна и разъяснена ваша цель, к чему Временное сибирское правительство стремится. Или оно стремится сделать подавление крестьян так, как Николай Второй несколько лет нас сжал в кулаке своем и не давал никакой воли, то мы этого опасаемся прийти к старому положению. Но к старому возврата нет. Повторяем еще: если требуются молодые люди для защиты земли и воли в пользу всего крестьянства и трудового народа как в Сибири, так и в России, то мы согласны призвать не эти молодые годы, неопытные в жизни, а из запаса более способных и опытных людей с 20 по 45 годов, а не детей, которые при несении службы в окопах плакали бы при открытии канонады… И кроме того, выдать оружие на месте, а также припасы, требующиеся к оружию…»[148]

Документ интересен в особенности тем, что собравшиеся на сборном пункте ставят вопрос политически – за что воевать? Они не просто записали в протоколе нежелание дать новобранцев. Они предлагают дать бывших фронтовиков и требуют, чтобы этих «способных и опытных» вооружили тут же на месте и снабдили боеприпасами, а там видно будет… Донесение воинского начальника заканчивается сообщением, что, приняв резолюцию, новобранцы разъехались по домам.

Приведенные факты (а мы цитировали только очень незначительную часть использованных архивных материалов) позволяют сделать весьма важные выводы:

1. В мае – июле 1918 г. объединенным силам чехов и белогвардейцев удалось сравнительно легко разбить разрозненные красногвардейские отряды и формирующиеся только еще части Красной армии. Им также удалось захватить важнейшие административно-политические пункты, железнодорожные станции и т. д. Захватчикам казалось, что тем самым они обеспечили за собой всю восточную окраину страны.

2. Прошло несколько месяцев, и оказалось, что в обширных районах Сибири все осталось по-старому, а захваченные и удерживаемые ими пункты не более как изолированные островки среди бескрайнего и взбудораженного крестьянского моря.

3. Тогда, в мае – июле, белочехи имели перед собою определенного противника в виде красных отрядов, и задача состояла в том, чтобы их разгромить и уничтожить. Основная масса населения городов и деревень оставалась как бы в стороне. О политических настроениях и симпатиях ее никто не спрашивал. Сейчас положение другое: захватчикам приходится создавать органы власти на местах, решать конкретные административные, хозяйственные и другие вопросы, а это без участия населения уже сделать невозможно. И тут сразу же выявилось, что политические настроения и социально-экономические устремления основной массы крестьянства совсем не в пользу мероприятий новой власти.

Подавить силой оружия значительно легче, чем привлечь покоренных на свою сторону. Так случилось и у белогвардейцев. Можно сказать, только теперь, начиная с августа 1918 г., они столкнулись со своим основным и главным противником – массами трудового народа, приведенного в движение идеями социальной революции и руководимого большевиками. В этой борьбе нужны были другие силы, средства и приемы, но их не оказалось, и новые порядки приходилось устанавливать силой оружия: считавшиеся давно уже завоеванными районы и деревни приходится еще раз отбирать у Советов.

4. Ко всем этим затруднениям прибавляется еще одна и, пожалуй, не менее существенная «беда». Высокое начальство остается в приятной уверенности, что разгромом в июне – июле красных гарнизонов операция по овладению Сибирью закончена. Недооценивая или недопонимая происходящие на селе процессы, оно шлет приказы, отбирающие у начальников военных районов и всякого рода «особоуполномоченных» последние, можно сказать, вооруженные силы, лишает их возможности устанавливать временные гарнизоны в наиболее неспокойных пунктах, держать уезды в повиновении постоянными наездами карательных отрядов. Словом, само высшее начальство своими распоряжениями отдает губернии и области во власть населения, среди которого все больше и больше распространяются революционные, большевистские настроения.

Крестьянство, отдавшее в ноябре 1917 г. при выборах в Учредительное собрание 75 % голосов эсерам, не только не пошло за ними, когда они стали властью, а резко колебнулось влево. Отход крестьян от эсеров проявлялся наиболее ярко и притом наиболее чувствительно в отказе его давать новобранцев. Этим срывалась подготовка пополнений и резервов, настоятельные требования на которые со стороны фронта неуклонно росли. Сам фронт также не справился с задачей быстрейшего соединения через Пермь, Котлас с северной группировкой интервентов для удара на Москву. А это означало полный провал планов белых: одержать быструю победу на фронте, чтобы потом уже заняться успокоением тыла. Высшее белогвардейское командование вынуждено было волей-неволей брать из тыла готовые вооруженные отряды на затыкание дыр.

В основе всех отмеченных явлений лежала одна главная причина – общая слабость белой власти в Сибири. Эсеро-меньшевистским правителям ничего не оставалось, как делать ставку на быстрейший (с помощью интервентов) военный разгром Советов и попытаться уклониться от задачи создания тыла. Они надеялись, что цель будет достигнута независимо от положения в сибирской деревне, которую можно будет, хотя бы временно, повести за собой пустыми обещаниями и репрессиями. Первые же месяцы их власти в корне опрокинули эти авантюристические планы и надежды.

2. БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ В ЛАГЕРЕ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

События 18 ноября 1918 г. в Омске вошли в историю Гражданской войны под названием колчаковского, или омского, переворота. Вокруг них создано много версий, в которых разными словами и в разных вариантах утверждается в конечном счете один и тот же тезис: Колчак – ставленник Антанты и к власти привела его она. Считать такое определение достаточным нельзя, так как остается без ответа немало существенных вопросов. Почему при наличии в то время большого числа контрреволюционных и притом значительно более видных, чем строевой вице-адмирал, политических и военных фигур выбор пал именно на Колчака? Разве не было внутри самой Антанты никакой борьбы, если составлявшие союз империалистические державы так единодушно и в полном согласии остановили свой выбор на нем? Да и чем подтверждается сам факт «выбора»? Не преувеличиваем ли мы роль, которую заправилы Антанты поручили Колчаку, если хорошо известно, что та же Антанта не оказала ему всей той помощи, которая была ему обещана, на которую он рассчитывал и которая могла быть оказана, если бы Антанта действительно и до конца считала именно его своей главной фигурой в лагере русских контрреволюционеров? Будет ли исторически верно свести весь вопрос только к какому-то решению руководителей Антанты, оставляя в стороне и полностью игнорируя борьбу, которая шла в самом лагере российской контрреволюции, и прежде всего на Востоке?

Известно, что установление диктатуры Колчака не было связано с вооруженной борьбой ни в Омске, ни в других местах. Все дело свелось к тому, что одна группа контрреволюционеров арестовала 3–4 человек из руководящей головки другой такой же группы контрреволюционеров, произведя как бы дворцовый переворот, не более. Может быть, легкость и быстрота, с которыми за несколько часов одной ноябрьской морозной сибирской ночи 1918 г. была установлена военная диктатура, и послужили в глазах авторов отмеченных версий основанием считать, что все было сделано по приказу Антанты и ее войсками? Но не говорят ли эти же обстоятельства – легкость, быстрота и бескровность переворота – о другом и более существенном, а именно: вообще о слабости всех собравшихся на Востоке контрреволюционных группировок? Не указывают ли эти же обстоятельства на более значительный факт, а именно: на пассивность широких масс населения подвластной контрреволюционерам территории, никак не проявивших своего отношения к тому, что произошло в Омске и кто взял верх – уфимская ли Директория или белогвардейский адмирал?

Как уже известно читателю, Иванов-Ринов был 5 сентября 1918 г. назначен военным министром и командующим войсками Сибирской армии вместо Гришина-Алмазова. Это подорвало позиции самарского Комуча. Во главе армии оказался более правый и притом атаман как раз того казачьего войска, которое находилось рядом со столицей – белым Омском. Назначение Иванова-Ринова – несомненная победа военной клики, возглавлявшейся в правительстве министром финансов И. Михайловым и опиравшейся в армии на Иванова-Ринова, начальника штаба армии Белова, руководителей правлений Сибирского и Семиреченского казачьих войск и на целый ряд видных военных работников и командиров. Поехал Иванов-Ринов на Дальний Восток с целью найти на месте единомышленников для предстоящей борьбы за власть. Миссия эта удалась ему лишь в отношении Семенова, частично Хорвата, из представителей же союзников только в отношении английского генерала Нокса.

До поры до времени все эти сговоры оставались секретом для омского правительства, занятого ожесточенной борьбой с уфимской Директорией. Хотя последняя и была избрана единогласно еще 22 сентября 1918 г. и одно из решений уфимского совещания предусматривало ликвидацию всех местных самостоятельных до этого правительств, омское – громко именовавшее себя Временным сибирским правительством – и не думало торопиться с передачей власти. Прошел месяц со времени избрания Директории, а омские «правители» все еще крепко держались за свои министерские кресла.

Борьба за власть все более обострялась, и в этом отношении интерес представляет шифровка Белова от 31 октября 1918 г. Иванову-Ринову. «При господствующей здесь неразберихе, – говорится в ней, – много головоломки. Затрудняюсь разобраться в слагающейся обстановке. По слухам, в случае отозвания из совета министров Михайлова Директория готова распасться. Ввиду упорных слухов о возможной в этом случае диктатуре Колчака, я вчера ночью предупредил Василенко (начальник штаба Степного корпуса – того самого корпуса, которым командовал до этого Иванов-Ринов. – Г.Э.) и через него Березовского (атамана Семиреченского казачьего войска. – Г.Э.), что я лично считаю, что Колчак для этой роли не годится, что есть у нас более близкие кандидаты и что вообще, казалось бы, из-за Михайлова не стоит этого делать». Шифровка эта, видимо, осталась неизвестной Колчаку, иначе вряд ли бы он в марте 1919 г. назначил того же Белова командующим Южной армейской группой, а потом и командующим войсками Южной армии вместо Дутова.[149]

Иванов-Ринов получал информацию о положении в Омске не только от Белова. Такие же шифровки посылал ему регулярно другой член группы есаул Портнов, работавший в штабе армии. Сообщая в одной из них Иванову-Ринову, что после долгих пререканий решено было поручить составление списка министров Вологодскому, Портнов подчеркнул: «Группа приняла меры к проведению желательных нам лиц». Через несколько дней обстановка в Омске прояснилась, и Портнов тотчас же отправил своему шефу очередную информацию. «Последние три дня, – говорится в телеграмме, – административный совет и Директория топчутся на месте. Относительно военного министра вчера происходили совещания, на которых решили послать одну делегацию от Сибирской армии, Семиреченского и Уральского войск к главковерху генералу Болдыреву с заявлением о необходимости оставления вас на посту военного министра… Эта же делегация переговорит с Колчаком. Чувствуется определенный нажим на нас включительно до провокации убрать меня и Волкова…»[150][151][152][153]

Прошло еще несколько дней, и Портнов шлет Иванову-Ринову новую малоприятную информацию: «Результатом казачьей делегации является заявление главковерха о невозможности утверждения вас военным министром, так как за Колчака поданы голоса Директории, админсовета и блока общественных групп. Изменить это он не может. Вы утверждаетесь в должности командующего Сибирской армией. Командующим вы будете недолго. Вы снова будете военмином. В этом направлении Волков ведет переговоры с Колчаком. Ясно и полностью информировать вас об этом опасаюсь даже шифром. Назначение Колчака военмином вместо вас вызвано было помимо известности его имени в России также вашим отъездом на восток, что породило сомнение в вашей решительности действовать в тяжелую минуту при появлении здесь Директории. Теперь мы действуем с Волковым одни. Лучше будет, если вы поторопитесь вернуться».[154]

Назначение Колчака было приурочено к переименованию омского Совмина во всероссийское правительство и прежнего военного министерства – в военно-морское.

Отличными комментариями к официальной телеграмме об этом была для Иванова-Ринова посланная ему в тот же день шифровка Березовского. Сообщив, что наконец-то состоялось соглашение с Директорией, Березовский писал: «…военным министром назначается Колчак. Эта кандидатура поддерживается блоком известных тебе общественных группировок. По соображениям международных отношений мы не сочли возможным настаивать на оставлении за тобою должности военмина. Желателен твой скорый приезд сюда».[155]

В эти дни произошло еще одно весьма неприятное для заговорщиков дело, оказавшее, несомненно, влияние на исход борьбы вокруг назначения военного министра. Получая пространные сообщения от своих единомышленников из Омска о том, как идет борьба за власть, и считая, что по заслугам в свержении Советов и создании белой армии именно он, а не Колчак, должен быть военным министром, Иванов-Ринов систематически посылал подробнейшие ответные телеграммы в Омск, адресуя их Белову для передачи членам клики. Особенно пространной и важной была шифровка Иванова-Ринова от 31 октября 1918 г., адресованная на этот раз одному из главарей группы министру финансов Михайлову.[156]

В шифровке говорилось, что Омску угрожает много опасностей. Чехи стремятся «повести возрождение России под уклон экспериментов социализма». Гайда намерен вместе с группой приверженных ему русских офицеров объявить диктатуру. Чехи же собираются бросить фронт под предлогом, что к этому они «вынуждены нашими неурядицами», тогда как действительная причина – разложение их собственных частей. Надеясь «парализовать интриги» приехавшего Павлу, он принимает меры, чтобы склонить союзников не признавать предлогов, под которыми чехи могли бы покинуть фронт, спалив вину на русских. Сильное недовольство высказывал Иванов-Ринов по адресу Нокса, «успевшего склонить Болдырева в свои не очень полезные для Омска проекты (против наступления на Вятку, Котлас для соединения с северной группировкой интервентов. – [157]Г.Э.), особенно о сокращении армии». Резко отозвался белогвардейский генерал о Колчаке, который, «к сожалению, весьма нетактично произвел разрыв с японцами и вообще многое испортил на Востоке своей несдержанностью».

Свое назначение командующим Семиреченским фронтом Иванов-Ринов расценивал как предлог для устранения его от дел, чтобы «отдать всю армию чехам, а кадровые полки на пагубные эксперименты». Вина за это падает на Колчака и Болдырева. Все это, по мнению Иванова-Ринова, свидетельствует о «разложении верхов», и он предпочитает поэтому вообще не возвращаться в Омск. Заканчивая шифровку, Иванов-Ринов сообщил Михайлову пять своих условий, принятие коих означало фактическое сохранение за ним его настоящего положения независимого от Омска руководителя всеми, можно сказать, вооруженными силами Сибири и Дальнего Востока.[158]

Шифровка эта, в которой было высказано много резких суждений по адресу всех борющихся за власть групп, в особенности чехов, оказалась перехваченной, и ее содержание стало известно всему политическому Омску, чехам и представителям союзников. Разразился крупный политический скандал. Чехи потребовали увольнения Иванова-Ринова со всех занимаемых им должностей. «Сейчас, – телеграфировал Иванову-Ринову Белов, – важно сохранение спокойствия… Жаль, что Ваша телеграмма запоздала, но и сейчас еще не все потеряно».[159][160]

Но оказалось, что Белов ошибся: дни его как начальника штаба Сибирской армии (официально на время вояжа Иванова-Ринова по Дальнему Востоку подписывавшегося «врид командарма Сибирской») были сочтены. Узнав из перехваченной шифровки многие секреты и установив, что большую роль в борьбе против них играет штаб армии в Омске, чехи приняли меры, чтобы ослабить позиции Иванова-Ринова. Произошли резкие столкновения между Гайдой и Беловым по ряду вопросов, в частности об использовании мобилизованных и передаче частей Уральского корпуса в екатеринбургскую группу, командующим которой был назначен Гайда. В рапорте на имя главковерха Болдырева Гайда обвинил Белова в срыве отправки на фронт вторых батальонов полков Степного корпуса, а Белов в свою очередь требовал назначения расследования и предания Гайды суду чести за клевету. Дело кончилось тем, что, как телеграфировал Портнов Иванову-Ринову, «Белов удален». Начальником штаба армии был назначен генерал Матковский – профессор Академии Генерального штаба, приобретший впоследствии в качестве командующего Омским военным округом известность своими зверскими расправами над красными партизанами.[161]

Нет надобности вдаваться в более подробное рассмотрение отдельных эпизодов борьбы за власть в лагере белых, но некоторые моменты ее должны быть отмечены.

Должность военного министра рассматривалась сибирскими контрреволюционерами как первая и важнейшая ступень к креслу диктатора. Добившись снятия Гришина-Алмазова и назначения на его место Иванова-Ринова, военная клика могла отметить свой первый и крупный успех. Вся военная власть в Сибири оказалась в руках ее ставленника, выступающего сразу в трех лицах. То был, по существу, первый и притом крупный шаг Иванова-Ринова по пути к военной диктатуре, и вполне понятно, что появление в Сибири Колчака было встречено членами клики отрицательно.

Реорганизация Временного сибирского правительства во всероссийское послужила поводом для обострения борьбы между конкурентами. Казалось, все шансы на стороне Иванова-Ринова. За ним имелась реальная военная сила в виде избравших его атаманом казаков и войск Сибирской армии. В политическом мире он опирался на большую группу «общественных элементов», возглавляемую министром финансов И. Михайловым и другими крайними реакционерами. За Колчаком такой силы в Сибири не было. И тем не менее чужой для нее и Дальнего Востока, не имеющий ни роду, ни племени и здешних краях вице-адмирал сел в диктаторское кресло, которое так долго и тщательно готовилось, но совершенно не для него. Назначение Колчака военным министром расценивалось группой Иванова-Ринова как начало провала их основного плана – установления диктатуры во главе с ним. Вот почему, как только встал вопрос о назначении военного министра реорганизуемого правительства, сторонники Иванова-Ринова засыпали его просьбами и даже требованиями бросить все дела на Дальнем Востоке и немедленно возвратиться в Омск, где, как телеграфировал ему Белов, «не все еще потеряно». Возможно, что, если бы Иванов-Ринов действительно был в Омске, события приняли бы иной оборот, и еще трудно сказать, удалось ли бы Колчаку так легко и быстро справиться со своими основными конкурентами и противниками в лице того же самого Иванова-Ринова, а также Хорвата и Семенова. Мы говорим об этом, имея в виду, что главные действующие лица переворота 18 ноября, а именно: полковник Волков, войсковой старшина Красильников и есаул Катанаев – были, во-первых, членами группы Иванова-Ринова, а во-вторых, казачьими офицерами как раз того казачьего войска, атаманом которого он состоял. Учитывая эти обстоятельства, а также то, что Иванова-Ринова поддерживали атаман Семиреченского казачьего войска, а также начальник штаба Степного сибирского корпуса, не говоря уже о начальнике штаба Белове и других сторонниках его в том же штабе, можно полагать, что борьба вряд ли бы кончилась так быстро и легко в пользу Колчака.[162]