В пасти бешенства. Любви не будет

— А в чём, собственно, дело?

— В чём дело? — Отпуская Кая, дедушка подходил к тому самому имбецилу по имени Патрик, нависая сверху, будто огромная гора. — Я скажу тебе! Вам всем, в чём, собственно, дело! Вы!!! Стая малолетних шакалов! Совсем из ума выжили? Отличить гостиную от сортира не можете? Или, по-вашему, жрать и гадить можно везде?

Сжимая пальцы на куртке Патрика, дедушка рывком пододвинул парня к себе, почти соприкасаясь лицом с его лицом. Весёлый настрой гада в мгновение ока сдулся, как лопнувший шар.

— Вы куда явились, по-твоему? В клуб? Бордель? У меня тут что, логово разврата? Дом порока? Салон удовольствий? Вы, твари малолетние! Я хочу вас поздравить! Всех! — Отталкивая Патрика, дедушка обходил каждого, заглядывая им в лица. — Вы укусили не ту руку! Позарились не на тот пирог! Упыри вы безрассудные. А теперь будете отвечать перед старейшинами за свои деяния! Живо в кабинет, отбросы бестолковые!

Дедушка пропускал вперёд всех пятерых, замыкая это шествие, прежде чем наглухо захлопнуть дверь своего кабинета.

Соскочив со своего тайного места, я помчалась прямиком в соседнюю комнату, надеясь и дальше сохранять своё пребывание в тайне. Не включая свет, я прошмыгнула под стол, который так удачно находился у самой стены. Прижимая ухо к розетке, я старалась урвать каждое слово этой весьма невесёлой беседы. В груди колотилось каменное сердце, предвещая что-то ужасное. В такие моменты невозможно совладать с чувствами, особенно когда не была готова к подобным эмоциям. Впервые в моей жизни случилось нечто плохое, и мне пришлось столкнуться с настоящими ужасами. Как справляться со всем этим, я не понимала…

— Итак, сопляки, осознаёте, насколько всё серьёзно? Что скажете в свою защиту? М? Кто затеял это? А? Есть смельчаки признаться? Поведать, рассказать, что, мать вашу, вы учудили ночью в моём доме?

Я не видела, что происходило там, за стеной, но наверняка все эти мальчишки дрожали от страха перед Геронтом, продолжая покрывать друг друга. Тишина… Она была повсюду, будто от меня пытались скрыть весь разговор. Неужели я не услышу дальнейшего диалога?

Нет… нет… нет… Я хочу слышать! Слушать!

— Никто? — После небольшой паузы голос дедушки вновь раздался, оповещая о весьма плохом настроении. — Тогда начну я! То, что вы, жалкие ублюдки, натворили, обернётся вам боком! Напасть на мою внучку? В моём же доме? Избить её?! Издеваться?! Насмехаться?! Вы кем себя возомнили?

Грохот, от которого моё сердце подскакивает и сжимается в ледяной ком. Что-то громко упало, и было бы здорово, если бы чья-то голова!

— Отвечайте, я сказал! Ты! Открой свой рот и прямо сейчас отвечай на поставленный вопрос…

Кому была адресована вся эта агрессия, я не знала, но, кажется, это был один из тех, кто удерживал меня, скаля зубы как голодная гиена. Его голос я узнала. А ещё я услышала знакомый шлепок, представляя в своей голове, как тяжёлая рука легла на чьё-то лицо, заставляя этого поганца всхлипнуть.

— Я ничего не сделал!

— Ах да! Старая песня, которую я уже слышал сегодня! А кто сделал? Он? Или он? Или…

Очередной грохот, и вновь голос дедушки ревёт на весь кабинет под звуки чего-то похожего на мычание.

— Кто из вас затейник? КТО? ГОВОРИТЕ! Или я вас прикончу прямо в этом кабинете!

— Нет затейников! Мы ничего не сделали…

— Хочешь сказать, ваши пустые головы одновременно посетила гениальная идея, которую вы, не сговариваясь, стали исполнять? И никто? НИКТО НЕ ВОЗРАЗИЛ? НИКТО НЕ ПОСЧИТАЛ ВАШИ ДЕЙСТВИЯ ЖЕСТОКИМИ И ОТВРАТИТЕЛЬНЫМИ? ВЫ ХУЖЕ ЗВЕРЕЙ!

— Она сама…

Очередной голос ещё одного гнусного мальчишки. Дрожит, когда говорит. Слышу очередной глухой удар, а после голос дедушки стал куда зловещее, вызывая мурашки даже у меня.

— Ах, сама! И чего она хотела? Чтобы вы её трахнули? По очереди? Куски испорченного мяса!

— А если и так? Что, если она сама попросила? А теперь я должен отчитаться за это? Может, отчитаться за каждую связь с женщиной?

Этот голос я узнала, запомнила каждую интонацию, с которой он обращался ко мне, когда имитировал секс, а теперь обращался и к дедушке с таким же тоном. Чёртов Патрик…

Стук о стенку, и я вздрагиваю, надеясь не получить по голове шатающейся над столом картиной. По ту сторону стены явно происходило что-то плохое, и мой мозг уж очень ярко рисовал, что именно. Ощущаю присутствие по ту сторону, слышу голос слишком близко. Стоит так близко…

— Сначала повзрослей, щенок, а потом будешь разговаривать со мной как с ровней. А сейчас закрой пасть и слушай. Во-первых, никакая она не женщина! Ей пятнадцать!! Пятнадцать, мать вашу!!! А во-вторых, да, мусорное ты отродье, ты будешь отчитываться за то, что с ней сделал! Я уничтожу тебя и всю эту компанию выродков, раз уж вы свернули не на ту дорожку! Позор этого общества! Да ваши родители сгорят со стыда, когда узнают, каких уродов вырастили!

— Пятнадцать? — голос дрожащий, отвратительный. Патрик уже не такой смелый, каким зашёл в этот особняк. — Откуда нам было знать? Она так выглядит…

— Он знал! Да, Кай? Слабо было сказать своим дружкам? Правильно, зачем, когда ты такой же, как они! Я был о тебе куда лучшего мнения.

— Мы ничего не сделали! Ничего из того, чему нас не учили! Да, пошутили! Но и пальцем её не тронули!

Продолжал Патрик надрывным голосом, находясь у стены по ту сторону, совсем рядом со мной, если бы не толстый слой бетона.

— Тронули, ещё как тронули. Я видел ссадины и синяки. А ещё я видел вашу кончу на её одежде. Мрази! Как вы посмели?!

И вновь тишина, гнетущая, пугающая. Сжимаясь на полу, я хотела провалиться сквозь землю, зная, что дедушка видел всё и понимал, что произошло. Огромный колючий ком так и подкатывал медленно к глотке, вызывая острое удушье собственным стыдом.

— И что? Разве не этому нас учили? Не властвовать и подчинять таких, как…

Стук, глухой, а после слышу стон этого Патрика. Удар явно выбил весь воздух из его гнилых лёгких, заставляя парня стонать, глотая кислород. Договорить он не успел.

— Дыши давай! И подотри сопли, паскуда. Слушайте сюда! Вы все слушайте! То, что вы сделали, недопустимо! Эта девушка! Она одна из наших. Запрещено трогать своих! Запрещено касаться юных! Запрещено насиловать несовершеннолетних девочек!

— Но мы не насил…

— Захлопнись, мелкий ты преступник, и слушай! Четыре старейшины узнают о вашем поступке! Каждый из вас предстанет перед судом! И каждый из вас ответит за содеянное! А после, когда приговор будет вынесен, я позволю добавить к нему ещё одну маленькую поправку — разрешу её отцу воздать каждому из вас заслуженное! Да он лично сдерёт с каждого шкуру, а мы посмотрим на это с превеликим удовольствием и наслаждением.

И вновь тишина, от которой холод гуляет по позвоночнику. Каждый переваривал сказанное, осознавая свою нелёгкую участь. Попасть под гнев одного из геронтов, оказаться изгоями общества — не завидую! Но они заслужили этого!

— Нет, прошу! Отец убьёт меня! — нарушил тишину неизвестный. Его голос мне не был знаком. Той ночью он явно молчал.

— Твой? А не боишься того, что сделает её отец с твоим? Или с тобой? Вы хоть представляете, что с вами станет, когда он узнает? Когда его гнев коснётся каждого из вас? А? Не завидую! Ой, как не завидую!

Огромный кулак вонзился в поверхность стола, ну или я так себе это представила, когда громкий стук в очередной раз заставил моё сердце сжаться в грудной клетке.

— Прошу! Давайте решим всё, иначе… Договоримся! Найдём решение, в конце концов. Может… может, не станем придавать огласке… Прошу! Мистер С…

— Ну давай, умник, выдвигай своё гениальное решение! А я послушаю!

— Я… больно! Отпустите…

Но вместо него послышался голос того самого Патрика, который перебил его своим отвратительно скрипучим тембром.

— У меня есть решение! Я уже совершеннолетний. Мы все… Мы бы могли… Ну… Я могу… эм… Жениться на ней! И тогда всё будет улажено. Все довольны, девчонка пристроена и…

Смешок дедушки не сулил ничего хорошего, поскольку после последовал оглушительный бас:

— Значит, жениться? Дурья башка! А ты, я смотрю, самый отсталый из всех, да? Паскуда ты недоделанная! Да с таким, как ты, она… кхе… мм… Другие идеи? Мм? Давайте, ребятишки, устроим конкурс тупых предложений! Пока он на первом месте!

Шаги, они повсюду, голос передвигается за своим хозяином, то отдаляясь, то приближаясь. Я уже представляла, как дедушка обходит каждого из этих парней, заглядывая в их мерзкие лица.

Жениться… Да я со скалы лучше спрыгну, чем соглашусь на такое!

— Может, ты что скажешь? Или ты? ИЛИ ТЫ, ЧЕРТОВ ИДИОТ? КАК ТЫ МОГ ДОПУСТИТЬ ТАКОЕ В СОБСТВЕННОМ ДОМЕ? КАЙ?

Впервые его голос прозвучал этим вечером. Впервые Кай дал знать о своём присутствии, сухо выдавая:

— Прости…

— Нет! Так это не работает. Не передо мной ты должен извиняться! Вы все! На коленях у неё будете ползать и вымаливать прощение! Ясно? И только попробуйте…

— Как же… Конечно! — усмехнулся тот самый Патрик, но, видимо, ухмылку стёр мощный удар, поскольку чертов сукин сын выдал стон, да такой ужасный, что стало не по себе.

— Не строй из себя мужчину, мальчишка, ты им не являешься. Настоящие мужчины не обижают малолетних девочек и не творят зверств. Ты ничтожество! И дружки у тебя такие же! Будь ты даже сыном самого Папы Римского, я бы никогда не позволил такому извергу, как ты, жениться на своей внучке! Это касается вас всех, выродки зелёные! Вы уже зарекомендовали себя, и не самыми хорошими поступками! Кто согласится быть с такими тварями, как вы, когда все узнают? Я кастрирую каждого! Лишу самого важного достоинства, раз уж вы им пользоваться к своему восемнадцатилетию так и не научились. Будете волочить свою никчёмную жизнь евнухами! Ползать у ног женщин и не иметь возможности их трахнуть! Вы в жопе, ребята!

— Нет, прошу! — завопил один из парней. Но очередной удар быстро заткнул ему рот, вызывая глухой стон.

— Это не честно! — подхватил второй, но договорить не успел, поскольку и он получил свою порцию.

— Мы ошиблись! Умоляю! — одновременно завизжал третий!

Шум продолжался, грохот слышался со всех сторон, будто в комнате происходил ураган, сносящий всё на своём пути.

— Мы каемся! Мы покаемся! Прошу вас!!!! Парни! Ну же… мы сделаем, как скажете…

— Конечно, покаетесь! Эта пытка любому развяжет язык! Видели хоть раз, как отсекают яйца? Как отсекают член? До конца своих дней будете писать как девочки! Я лично позабочусь.

— Нет…

— Прошу!

— Умоляю!

— Не надо… Мы умоляем!

И лишь Кай молчал, не издав ни единого возгласа, не сказал ни слова, будто его и вовсе не было в комнате.

— Надо, ещё как надо! Подобное не должно происходить в нашем обществе! Таких отморозков, как вы, должны уничтожать! Кто бы знал, что вы вырастете извергами!? Предателями!

Я слышала, как омерзительно рыдали эти парни, как унизительно просили, как молили помиловать их. Мне же такую почесть эти мрази не оказали, когда так же молила и я. И лишь дедушка сейчас был тем самым защитником, который защищал мою честь. Как мёд на душу, его голос вызывал во мне дикое наслаждение, зная, что этим голосом он карает тех, кто обидел меня.

— Собрались в стаю мелких сопляков и поиздевались над маленькой девочкой. Щенячья свора! Уже не в моде самоутверждаться кулаками? Лучше бы вы морды понабивали друг другу, спуская пар, чем издеваться над девчонкой. Да она вдвое меньше каждого из вас и куда младше! Возомнили себя властителями? Так я вам покажу, каково это!

— Но разве не этому нас учили в школе послушания?

Патрик ещё надеялся защититься, вот только шансов у него не было. Послышалась возня, а после голос дедушки выдавал слишком громко слова в лицо этому ублюдку, пока тот визжал как прирезанная свинья.

— Что ты заладил!? Вас учили быть мужчинами! Крепкими и сильными, а не слабаками! Посмотрите на себя — стая гиен с большими амбициями. Ты спутал хрен с пальцем? По-вашему, что, моя внучка похожа на уличную девку? Или она одна из рабынь? Не способны отличить породистую лошадь от собаки? Вы ничего не усвоили, если думаете, что вас учили жестокости! Порядок, строгость, организованность, самоконтроль, выдержка, собранность, послушание, подчинение правилам — вот чему вы должны были учиться! Контроль, подчинение, жёсткий порядок, железная дисциплина, строгий режим, власть! Всё это — противоположность того, что вы продемонстрировали! Слабаки! Нечисть! Насильники!

— Мы не насиловали её!

Удар, ещё и ещё. Слышу, как кто-то скулит, будто побитый пёс. Наверняка, этот кто-то и сжимался как трус, прикрываясь своими руками от тяжёлых ударов дедушки.

— А что вы делали? Как назвать ваши действия? А? Давай! Удиви!

Шлепок и ещё один, и вот этот кто-то уже почти рыдает, сквозь крики выплёвывая слова.

— Ошибкой! Мы всё поняли… Мы сделаем, что скажете, только прошу, не созывайте совет!

— Ну тогда начинай! Рассказывай, кто из вас затеял всё это? Кто эта гнилая голова, которая повела вас, уродов, за собой творить все эти гнусности?

Лишь всхлипы и стоны. Эти твари молчали и наверняка переглядывались, думая, как обвести девушку вокруг пальца. Вот только обвести его вряд ли получится, поскольку он уже знал всё. А то, что он делал сейчас, называлось игрой, манипуляцией, запугиванием, в конце концов. Он играл на их нервах, делая так, как выгодно лишь ему.

Нарочно затравливал этих юнцов, давая понять, что шутка не удалась и всё куда хуже, чем кажется. И хоть я понимала, что дальше этого дома эта история не выйдет, всё же мне было страшно от того, что, возможно, об этом уже кто-то узнал. Вдруг рассказали или, чего хуже, успели поделиться фотографиями?

Дедушка просил довериться ему, сказал, что всё уладит, и я верила! Ведь такому, как он, сложно не поверить.

— Что молчите? Я даю шанс признаться! Даю возможность оправдать себя! Ведь когда вы предстанете перед судом, вам слова никто не даст! Я позабочусь, твари!

Дедушка давил своей строгостью, некой властью, которая ощущалась на каких-то тонких вибрациях. Всегда был таким — властным, сильным, непробиваемым. С самого детства любое его слово было в этом доме законом, и никто не смел нарушить его, пойти против, даже его сын, тот самый отец Кая, не говоря о нас, детях. Ослушаться дедушку означало заработать себе неприятности, а эти неприятности выливались в очень долгие и мучительные разговоры со всей строгостью. Даже со мной дедушка не церемонился, придавливая своей тяжёлой энергетикой. Кай же всегда умел отстраняться от выговоров, выслушивая их молча, а затем вычёркивать из памяти, стоило покинуть кабинет дедушки. Как говорится, в одно ухо вошло, из второго вышло…

— Это был я, дед. Я.

— Ты? Но… за что? Кай? Что она сделала такого…

Сидя на полу, я поджала ноги под себя, обнимая коленки.

И вправду, за что? Может, за то, что была тебе верным другом? Всегда восхваляла тебя, восхищалась тобой. А может, за то, что влюбилась в тебя, мерзкий ты мальчишка!?

Если бы я могла понять, я бы выстроила в голове логическую цепочку. Но я искренне не понимала. Как человек, который был для меня близким, дорогим, мог так жестоко поступить? Как тот, кому я верила с самого детства, мог так жестоко поиздеваться? В конце концов, как человек, который считался семьёй, мог дать меня на растерзание своим дружкам?

— Докучала!

Удар — такой невидимый, но такой ощутимый.

Докучала?

И вновь окунаюсь в воспоминания, такие далёкие, родные и ставшие со вчерашней ночи такими отвратительными. Непосредственная радость, детские игры, подростковый смех, его улыбка, его блестящие глаза. Вот он сам касается меня, мило убирает прядь за ухо, а вот он сам берёт меня за руку. А этот поцелуй. Пусть хоть и детский, не настоящий, но первый.

Мы выросли вместе, провели столько времени вместе. Ежегодно приезжали к дедушке, чтобы провести почти всё лето в его особняке. Сперва как дети, а затем и как подростки. Детские игры стали превращаться в более взрослые. Мы гуляли вечерами, делились секретами, поддерживали друг друга. А затем он сделал то, после чего всё изменилось. Прошлым летом он сам дал эту надежду, зажёг во мне это пламя, когда, стоя на заднем дворе дедушкиного особняка в последний летний вечер, на прощание этот мальчишка поцеловал меня, прежде чем разъехаться ещё на год. Долгий год. Мучительный год.

Год, проведённый в слишком ярких фантазиях, и том, в кого я успела влюбиться за последнее лето.

Влюбилась в его лучшую версию, которую создавала весь последующий год в своей голове.

А после… встретить через год эту версию и понять, что её никогда не существовало. Я придумала его и сама поверила, что люблю… Наивная дура…

— И ты решил отдать её на растерзание своим звезданутым друзьям?

Прислушиваясь к голосам, я уже убирала слёзы, осознавая, что здесь и сейчас окончательно стиралась грань фантазии и реальности. Вот он, настоящий человек, который состоит из крови и плоти, который дышит и чувствует, вот только не то, что чувствовала я к нему. Вот она, искренняя исповедь, в которую я не могла поверить.

— Я говорил. Но она не слушала! Не думал, что всё зайдёт так далеко! Мы увлеклись. Мне… жаль.

— Ах, тебе жаль! Хорошо. Допустим. Всё началось с шутки. Чего ты добивался? Унизить? Уничтожить морально? Самоутвердиться?

— Я хотел, чтобы она перестала таскаться за мной, надоедать! Я хотел избавиться от её общества, которое стало надоедать мне. Она стала надоедать мне! Как та муха, она была везде, повсюду! Я устал, понимаешь?

— Не понимаю! Нет, Кай! Не понимаю! Когда я устаю, я закрываю дверь в свою комнату и отдыхаю! Но не иду направо и налево издеваться над людьми! Языка в твоём поганом рту, конечно же, не существует? Или его ты используешь лишь, когда жопа в мыле? Сказать, Кай! Нельзя было ей сказать? Или мне? Я бы отправил тебя или её домой! Идиот!

Невыносимо было слушать этот диалог. Слёзы так и стекали по подбородку, превращая лицо в мокрый раздутый шар. В эти секунды я готова была разреветься, заливая пространство истерикой.

Оказалась ненужной, неинтересной для него, когда весь год я надеялась стать больше, чем просто друг. Однако больно осознавать, что ты лишь Докучала, когда мечтала стать всем для этого парня.

— Я же сказал, я ошибся! И сожалею!

— Этого мало! Этим не исправить сделанного! Подумал, что будет с ней? Что, если ты сломал её? А? Пережить такое… Балбес! Дальше что было! Ты бил её? Лапал!? Унижал? Насиловал?

— Нет!

— Кто?

— Мы не касались её!

— А что вы сделали? Почему её вещи в вашей сперме? Ну? Кто расскажет? Или я, клянусь, вырежу из вас правду! И начну с тебя! Твой маленький пенис станет первым.

И вновь голос Патрика, который едва сдерживает плач.

— Нет… нет… прошу, не делайте этого! Ай, больно!

— Что вы сделали? Говори, если хочешь оставить при себе свой отросток!

— Мы… — но Патрик не договорил, поскольку его перебил Кай.

Голос хладнокровный, монотонный, будто этот парень вовсе ничего не чувствовал. Ни страха, ни ужаса, ни раскаяния. Неужели и сердце у него ледяное?

— Мы занялись «самообслуживанием».

— Чего?

— Развлеклись наедине.

— Что вы сделали?! Я не понимаю!

— Сняли напряжение, позабавились сами с собой, дали волю рукам, предались слабости.

— Кай!

— Мы подрочили! Ясно? Каждый сам себя удовлетворил! На неё!

— Идиоты… Придурки… Больные уроды! Вы заставили её смотреть? Или делать?

— Мы не трогали её. А она не трогала нас.

Продолжал Кай своим слишком спокойным голосом. Может, он не человек вовсе? И вправду выродок с мутирующими чувствами? А вернее, с полным их отсутствием? Может, его лимбическая система не успела развиться, а гипоталамус и вовсе отсутствует? Что было не так с этим парнем? Почему он из живого и доброго парня превратился в отсталого отморозка? Всего за год… За год обучения в каком-то странном месте… Прошлым летом он был милым, добрым, а этим летом в него вселился Дьявол!

— Скоты! Поганцы! Мелкие паршивцы! Негодяи и мерзавцы! И возглавлял этот парад выродков мой родной внук… Что ещё? Что вы делали? Рассказывайте, коли хотите сохранить свои хрены! Кастрации, может, и избежите, чего не скажешь о плети! Двадцать ударов каждому, если продолжите молчать!

Очередной грохот, и Патрик завопил на весь кабинет.

— Двадцать?

— А то и тридцать! Говорите как есть! Говори, я сказал! Что сделал ты? А? Избил её? Трогал?

— Нет… не я… Он бил её ремнём, а плети нам? Я не согласен! — продолжал визжать Патрик, пока дедушка вновь наносил ему удары.

— Тогда говори! Что ещё вы с ней делали?

— Били?

— Да…

— Лапали?

— Да…

— Издевались? Оскорбляли? Насмехались?

— Да! Да! Мы делали это… делали!

— Насиловали?

— Нет!

В унисон эти парни кричали и визжали, отрицая. А ведь, по сути, совершённые ими действия тоже вполне можно считать насилием. Разве я хотела целовать их ботинки? Ощущать их слюни на себе? Чувствовать, как они трутся своими членами, хоть и через одежду? Разве я дала согласие на избиение? Боль? Хотела, чтобы они сдирали с меня одежду? Разве я сама просила касаться своим членом моего лица?

Кай…

Эта картина никогда не забудется. До сих пор помню это мерзкое ощущение, гадкое касание. Пришлось всё утро тереть мочалкой своё лицо до боли, до красноты, чтобы избавиться от этого омерзительного ощущения. Но оно никуда не уходило, и стоило закрыть глаза, как я вновь и вновь ощущала то, как водит по губам, как оставляет тошнотворную влагу на них, как метит меня собой.

Рвота так и подкатывала к горлу, вызывая очередной приступ истерики.

Как он мог… как?

И вновь слышу возню и стоны этих мальчишек за стеной.

Мечтаю о том, чтобы каждому досталось сполна, а ещё лучше, чтобы дедушка избил каждого достаточно сильно, чтобы месяц не могли ходить. Я хотела этого всей душой, всем сердцем. Хотела до скрежета зубов.

Когти уже впиваются в руки, полосуя кожу. Хочу забыть, выкинуть из головы эти ужасные картинки и не могу, и всё, что остаётся, — глушить душевную боль физической.

— Я поотрываю вам ваши члены за такое! Скальпель — это слишком щедро для вас! Голыми руками! А ну, иди сюда! Стой, я сказал!

Казалось, дедушка гоняется за кем-то по кабинету, и далеко этому выродку убежать не удалось, поскольку спустя секунды мальчишка пищал под глухие удары.

— Будешь знать, как трогать маленьких девочек! Я научу тебя! Всех вас научу! И если не самая суровая мера наказания, то и не самая лёгкая!

— За что суровая? Мы же не тронули её! Не ранили!

— Зато меня вы ранили! Слишком глубоко! Покушение на неё в моём доме равносильно покушению на меня! Остолопы вы недоношенные!

— Прошу!

— Умоляю! Мистер С…

— Не казните!

Вот он, момент, когда все четверо рыдают как маленькие девочки. Слабаки. Ничтожества, падшие. Рыдают в голос, будто дети. А ещё день назад они считали себя мужиками, крутыми, неприкосновенными. Хотелось бы видеть сейчас их лица. Как стоят с красными лицами, испуганные, затравленные, потерянные.

— Встали на колени. Все! Быстро!

Слышу, как шуршит ковёр, а деревянный пол содрогается под движением этих мальчишек. Сердце так и замирает от предвкушения. Утирая слёзы, прислушиваясь, унимая сильное сердцебиение.

— За ваш поступок, уроды. За ваши действия грядёт казнь!

— Нет!

— Заткнитесь! И слушайте! Ещё хоть кто-то откроет рот, и я выбью ему зубы! Не перебивать! — Дедушка, видимо, вновь обходил каждого, громко выговаривая каждое слово. — За насилие в нашем обществе следует кастрация! Особенно, если это одна из своих же! Особенно, если несовершеннолетняя, совсем ребёнок! И я полностью поддерживаю этот метод казни! Насильники должны отвечать за свои поступки! Но…

Тишина позволила слушать всхлипы и громкое дыхание этих мальчишек. Наверняка, они и дрожали, стоя на коленях перед одним из старейшин этого общества, слушая свой приговор. Как жаль, что я не могу увидеть их лица, заглянуть каждому в глаза и увидеть этот страх. Наверняка, кто-то из них уже и обделался в штаны…

Дедушка специально выдерживал паузу, давая в полной мере каждому прочувствовать этот леденящий душу ужас, который сковывает твоё тело миллиметр за миллиметром, проникая в каждую клеточку, атом. Давал этим мальчишкам вкусить сполна страх, чтобы затем дать им соломинку, за которую они станут хвататься, благодаря всех богов за спасение.

— Но! Поскольку вы отрицаете то, что физического контакта не было, и она это отрицает, я принимаю единственное верное решение, и не потому, что хочу вам помочь. Гнилые вы фрукты! Нет! Была бы моя воля, я бы спустил шкуру с каждого из вас. Но поскольку об этом попросила Кира, я не вправе отказать ей! С этого дня, с этой минуты, если хоть кто-то из вас заговорит или расскажет хоть кому-то о произошедшем, вам всем предъявят высшую меру наказания. Каждому! За изнасилование своей! За изнасилование!