Коварство и любовь

ПРЕЗИДЕНТ. А то, что я вам недавно доверил, Вурм… Угрожающе. Если проболтаетесь…

ВУРМ. Смеётся. Тогда ваше превосходительство предъявит мои поддельные бумаги. Уходит.

ПРЕЗИДЕНТ. Впрочем, теперь ты у меня в руках! Твоё же плутовство держит тебя, словно жука на нитке.

КАМЕРДИНЕР. Входит. Гофмаршал фон Кальб…

ПРЕЗИДЕНТ. Как раз вовремя. Просите его. Камердинер уходит.

Сцена шестая.

Гофмаршал фон Кальб в богатом, но безвкусном придворном наряде, с камергерскими ключами, двумя часами, шпагой и складной шляпой. Причёска вздыблена, словно иглы ежа. С громкими возгласами он бросается к президенту, наполняя весь партер запахом мускуса. Президент.

ГОФМАРШАЛ. Обнимает его. Ах, доброе утро, дорогой мой! Как почивали? Как спали? Простите, что так поздно имею удовольствие вас видеть: неотложные дела, меню, визитные карточки, распределение компаний для сегодняшней поездки на санях… Ах да, мне ведь ещё нужно было присутствовать при утреннем приёме и сообщить его светлости, какая нынче погода.

ПРЕЗИДЕНТ. Да, маршал, без вас тут, конечно, было не обойтись.

ГОФМАРШАЛ. Вдобавок этот плут портной заставил меня дожидаться.

ПРЕЗИДЕНТ. И всё-таки вы уже при полном параде?

ГОФМАРШАЛ. Это ещё не всё. Сегодня одна беда гонится за другой. Только послушайте!

ПРЕЗИДЕНТ. Рассеянно. Неужели?

ГОФМАРШАЛ. Только послушайте! Едва я вышел из кареты, жеребцы испугались, затопали, стали брыкаться — и мне, представьте себе, все панталоны забрызгало уличной грязью! Что было делать? Ради бога, поставьте себя на моё место, барон! Стою я. Время позднее. До дому словно день пути — и в таком виде явиться к его светлости! Боже правый! И что же я придумал? Изобразил обморок. Меня мигом внесли в карету. Я во весь опор домой, переоделся, поехал обратно — и что бы вы думали? Всё равно первым оказался в приёмной! Ну каково?

ПРЕЗИДЕНТ. Блестящая находка человеческого ума. Но оставим это, Кальб. Значит, вы уже говорили с герцогом?

ГОФМАРШАЛ. С важным видом. Двадцать с половиной минут.

ПРЕЗИДЕНТ. Вот как! Стало быть, вы наверняка узнали что-нибудь важное?

ГОФМАРШАЛ. Серьёзно, после некоторого молчания. Его светлость сегодня в бобровой шляпе цвета гусиного помёта.

ПРЕЗИДЕНТ. Подумать только! Но у меня для вас новость получше, маршал. Вы, верно, ещё не слышали, что леди Мильфорд станет женой майора фон Вальтера?

ГОФМАРШАЛ. Подумать только! И дело уже решено?

ПРЕЗИДЕНТ. Подписано, маршал. Вы меня обяжете, если без промедления отправитесь к леди, подготовите её к визиту майора и объявите всей столице о решении моего Фердинанда.

ГОФМАРШАЛ. В восторге. О, с величайшей радостью, дорогой мой! Что могло бы меня порадовать больше? Лечу немедленно! Обнимает его. Прощайте! Через три четверти часа об этом будет знать весь город. Выпрыгивает из комнаты.

ПРЕЗИДЕНТ. Смеётся ему вслед. И пусть после этого кто-нибудь скажет, что от подобных созданий нет никакой пользы. Теперь моему Фердинанду придётся захотеть этой свадьбы — иначе окажется, что весь город солгал. Звонит. Входит Вурм. Пусть войдёт мой сын. Вурм уходит. Президент задумчиво ходит взад-вперёд.

Сцена седьмая.

Фердинанд. Президент. Вурм, который тотчас уходит.

ФЕРДИНАНД. Вы звали меня, милостивый государь отец?

ПРЕЗИДЕНТ. К сожалению, приходится приказывать, если я хочу хоть когда-нибудь порадоваться сыну. Оставьте нас одних, Вурм! Фердинанд, я уже давно за тобой наблюдаю и больше не вижу той открытой, пылкой юности, которая так меня радовала. Какая-то странная тоска легла на твоё лицо. Ты избегаешь меня, избегаешь своего круга. Стыдись! В твои годы скорее простят десять безумств, чем одну причуду. Причуды оставь мне, дорогой сын! Дай мне позаботиться о твоём счастье, а сам думай лишь о том, как помочь моим замыслам. Ну же, обними меня, Фердинанд!

ФЕРДИНАНД. Сегодня вы необычайно добры, отец.

ПРЕЗИДЕНТ. Сегодня, плутишка? И это «сегодня» — с такой кислой миной? Серьёзно. Фердинанд! Ради кого я вступил на опасный путь к сердцу герцога? Ради кого навеки порвал со своей совестью и с небом? Послушай, Фердинанд! Я говорю со своим сыном. Ради кого я устранил своего предшественника? Эта история тем больнее режет меня изнутри, чем тщательнее я скрываю от света нож! Слышишь? Скажи мне, Фердинанд: ради кого я всё это сделал?

ФЕРДИНАНД. В ужасе отступает. Только не ради меня, отец! Неужели кровавый отсвет этого злодеяния должен лечь на меня? Клянусь всемогущим Богом, лучше вовсе не родиться, чем служить оправданием такому преступлению!

ПРЕЗИДЕНТ. Что это было? Что? Впрочем, прощу твоей голове, набитой романами. Фердинанд! Я не стану горячиться, дерзкий мальчишка. Так ты отплачиваешь мне за бессонные ночи? За неустанные заботы? За скорпиона, который вечно жалит мою совесть? На мне лежит вся ответственность. На меня падут проклятие и кара небесного Судии. Твоё счастье достаётся тебе из вторых рук. Преступление не переходит к наследнику.

ФЕРДИНАНД. Простирает правую руку к небу. Торжественно отрекаюсь от наследства, которое напоминает мне лишь о ненавистном отце.

ПРЕЗИДЕНТ. Послушай, молодой человек, не выводи меня из себя! Дай тебе волю, ты бы всю жизнь ползал в пыли.

ФЕРДИНАНД. И всё же это лучше, отец, чем ползать вокруг трона.

ПРЕЗИДЕНТ. Сдерживая гнев. Гм! Тебя, видно, силой придётся заставить понять, как тебе повезло. Туда, куда десять других не взберутся, хоть из сил выбьются, тебя вознесут играючи, пока ты спишь. В двенадцать лет ты уже прапорщик. В двадцать — майор. Я добился этого у герцога. Теперь ты снимешь мундир и поступишь в министерство. Герцог говорил о чине тайного советника, о дипломатических назначениях, об особых милостях. Какое будущее перед тобой! Прямая дорога к трону — и к самой власти, если она стоит столько же, сколько её символ. И это тебя не воодушевляет?

ФЕРДИНАНД. Потому что у нас с вами разные представления о величии и счастье. Ваше счастье редко являет себя иначе, чем в бедствиях, которые приносит людям. Зависть, страх и проклятия — вот печальные зеркала, в которых правитель любуется своим величием. Слёзы, проклятия, отчаяние — вот страшное пиршество, которым упиваются эти прославленные счастливцы. Они встают из-за стола пьяными и, шатаясь, бредут в вечность, к Божьему престолу. Моё счастье скромнее: оно живёт во мне самом. Все мои желания погребены в моём сердце.

ПРЕЗИДЕНТ. Великолепно! Безупречно! Блестяще! Впервые за тридцать лет снова слушаю лекцию! Жаль только, что моя пятидесятилетняя голова уже слишком тверда для учёбы. Впрочем, чтобы столь редкий талант не заржавел, я дам тебе особу, с которой ты сможешь сколько угодно упражняться в этой пёстрой чепухе. Тебе придётся решиться — и решиться сегодня — взять жену.

ФЕРДИНАНД. Ошеломлённо отступает. Отец?

ПРЕЗИДЕНТ. Без церемоний. Я послал леди Мильфорд карточку от твоего имени. Ты немедленно отправишься к ней и скажешь, что ты её жених!

ФЕРДИНАНД. К Мильфорд, отец?

ПРЕЗИДЕНТ. Если ты о ней слышал…

ФЕРДИНАНД. Вне себя. Какому позорному столбу в герцогстве она не знакома! Но, верно, я смешон, дорогой отец: принял вашу шутку всерьёз. Неужели вы захотели бы быть отцом негодяя, который женился на любовнице, пользующейся особыми привилегиями?

ПРЕЗИДЕНТ. Более того! Я бы сам к ней посватался, если бы ей приглянулся пятидесятилетний мужчина. А ты не захотел бы быть сыном такого негодяя?

ФЕРДИНАНД. Нет! Видит Бог, нет!

ПРЕЗИДЕНТ. Неслыханная дерзость, честное слово! Прощаю тебе её лишь потому, что редко такое услышишь.

ФЕРДИНАНД. Прошу вас, отец! Не оставляйте меня в сомнении: мне уже невыносимо называть себя вашим сыном.

ПРЕЗИДЕНТ. Мальчишка, ты в своём уме? Какой разумный человек не пожелал бы отличиться тем, что станет сменять своего государя в постели женщины?

ФЕРДИНАНД. Я перестаю вас понимать, отец. Вы называете это отличием? Отличие — делить с герцогом постель, где и он ничем не выше прочих людей?

ПРЕЗИДЕНТ. Разражается смехом.

ФЕРДИНАНД. Вы смеётесь — пусть так, отец. Но как я посмотрю в глаза самому последнему ремесленнику? Ведь ему в приданое достаётся хотя бы всё тело его жены. Как я посмотрю в глаза людям? Герцогу? Как посмотрю в глаза самой любовнице, которая смыла бы клеймо со своей чести моим бесчестьем?

ПРЕЗИДЕНТ. Откуда у тебя такая дерзкая пасть, мальчишка?

ФЕРДИНАНД. Заклинаю вас небом и землёй! Отец, отдав своего единственного сына на такое унижение, вы не обретёте столько счастья, сколько несчастья причините ему. Если моя жизнь поможет вам возвыситься, я отдам её. Вы дали мне жизнь, и я ни на миг не поколеблюсь принести её целиком в жертву вашему величию. Но моя честь, отец… Если вы отнимете у меня честь, значит, дать мне жизнь было подлой проделкой. Тогда мне придётся проклясть вас и как отца, и как сводника.

ПРЕЗИДЕНТ. Приветливо похлопывает его по плечу. Молодец, дорогой сын. Теперь я вижу, что ты настоящий мужчина и достоин лучшей женщины в герцогстве. Она будет твоей. Сегодня же в полдень ты обручишься с графиней фон Остхайм.

ФЕРДИНАНД. Снова ошеломлён. Неужели этот час должен сокрушить меня окончательно?

ПРЕЗИДЕНТ. Бросая на него испытующий взгляд. Надеюсь, тут твоя честь возражать не станет?

ФЕРДИНАНД. Нет, отец! Фридерика фон Остхайм могла бы сделать счастливейшим любого другого. Про себя, в крайнем смятении. То, что его жестокость оставила от моего сердца, разрывает его доброта.

ПРЕЗИДЕНТ. Не спуская с него глаз. Я жду твоей благодарности, Фердинанд.

ФЕРДИНАНД. Бросается к нему и горячо целует ему руку. Ваша милость волнует меня до глубины души… Отец! От всего сердца благодарю вас за доброе расположение. Ваш выбор безупречен… Но я не могу… я не вправе… Пожалейте меня: я не могу полюбить графиню!

ПРЕЗИДЕНТ. Отступает на шаг. Ага! Вот ты и попался, молодой господин! Угодил-таки в ловушку, хитрый притворщик. Значит, не честь мешала тебе жениться на леди Мильфорд? Тебе отвратительна не она, а сама женитьба?

ФЕРДИНАНД. Поначалу стоит словно окаменев, потом порывается убежать.

ПРЕЗИДЕНТ. Куда? Стой! Так ты выказываешь мне должное почтение? Майор возвращается. Леди уже сообщили о твоём приезде. Герцогу я дал слово. В городе и при дворе все об этом знают. Если ты выставишь меня лжецом, мальчишка… Перед герцогом, перед леди, перед городом, перед двором выставишь меня лжецом… Слушай, мальчишка… А если я узнаю кое о каких делах? Стой! Эй! Что вдруг погасило огонь на твоих щеках?

ФЕРДИНАНД. Бледный как снег, дрожа. Что? О чём вы? Ничего нет, отец!

ПРЕЗИДЕНТ. Смотрит на него с ужасной угрозой. А если есть? Если я узнаю, откуда взялось твоё неповиновение? Ах, мальчишка, от одного подозрения я прихожу в ярость! Ступай немедленно! Караульный парад начинается! Как только объявят пароль, ты должен быть у леди. Когда я появляюсь, целое герцогство дрожит. Посмотрим, одолеет ли меня упрямый сын. Уходит, но тут же возвращается. Мальчишка, говорю тебе: ты будешь там, иначе берегись моего гнева! Уходит.

ФЕРДИНАНД. Приходит в себя после тяжёлого оцепенения. Он ушёл? Неужели это был голос отца? Да! Я пойду к ней… Пойду, скажу ей всё, поднесу к ней зеркало. Ничтожная! И если после этого ты всё ещё потребуешь моей руки… Перед собравшейся знатью, перед военными и народом… Опояшься всей гордостью своей Англии — я отвергну тебя! Я, немецкий юноша! Стремительно уходит.

Действие второе.

Зал во дворце леди Мильфорд; справа стоит диван, слева — рояль.

Сцена первая.

Леди Мильфорд в свободном, но изящном домашнем платье, ещё не причёсанная, сидит за роялем и импровизирует; Софи, камеристка, отходит от окна.

СОФИ. Офицеры расходятся. Караульный парад закончился… Но Вальтера я всё ещё не вижу.

ЛЕДИ. Взволнованно встаёт и проходит по залу. Не знаю, что со мной сегодня, Софи… Никогда прежде такого не бывало… Значит, ты его совсем не видела? Ну конечно… Куда ему спешить… На сердце такая тяжесть, словно я совершила преступление… Иди, Софи. Пусть мне выведут самого норовистого коня из придворной конюшни. Мне нужно на простор — видеть людей и синее небо, проскакаться, чтобы легче стало на сердце.

СОФИ. Если вам нездоровится, миледи, созовите сюда гостей. Пусть герцог даст здесь обед или поставит ломберный стол прямо перед вашим диваном. Будь в моём распоряжении князь со всем его двором, разве стала бы я терпеть такую хандру?

ЛЕДИ. Бросается на диван. Прошу тебя, пощади! За каждый час, на который мне удаётся от них отделаться, я готова подарить тебе бриллиант! Прикажешь обклеить ими стены моих комнат? Жалкие, ничтожные люди: стоит мне обронить тёплое, сердечное слово, они пугаются, разевают рты и таращат глаза, словно увидели привидение. Все они висят на одной кукольной нитке, которой я управляю легче, чем своей сеткой для волос! Что мне делать с людьми, чьи души тикают в один лад, как их карманные часы? Какая радость спрашивать их о чём-нибудь, если я заранее знаю ответ? Или разговаривать с ними, если у них не хватает духу со мной не согласиться? Прочь их! Скучно ездить на коне, который ни разу не закусит удила. Подходит к окну.

СОФИ. Но для князя вы ведь сделаете исключение, миледи? Самый красивый мужчина, самый пылкий возлюбленный, самый остроумный человек во всей своей стране!

ЛЕДИ. Возвращается. Вот именно: в своей стране. Только целым княжеством, Софи, я ещё могу оправдать перед собой свой выбор. Ты говоришь, мне завидуют. Бедняжка! Меня следует жалеть. Из всех, кто кормится у трона, фаворитке приходится хуже всего: лишь она видит, каким нищим бывает великий и богатый человек. Правда, власть позволяет ему, словно по волшебству, исполнить любое моё желание. Он может будто из-под земли воздвигнуть сказочный дворец. Он подаёт к столу сокровища обеих Индий, превращает дикие земли в райские сады, заставляет фонтаны своей страны взлетать гордыми арками к небу — или пускает на фейерверк жизненные соки своих подданных. Но может ли он приказать своему сердцу ответить на большое, пылкое сердце таким же пылом? Может ли выжать из своего оскудевшего ума хоть одно прекрасное чувство? Среди этого изобилия наслаждений моё сердце голодает. Что толку в тысяче более высоких чувств, если мне дано лишь утолять чувственный пыл?

СОФИ. Смотрит на неё с удивлением. Давно ли я вам служу, миледи?

ЛЕДИ. А познакомилась со мной только сегодня? Да, милая Софи, я продала князю свою честь, но сердце сохранила свободным. Сердце, которое, быть может, ещё достойно мужчины. Ядовитый придворный ветер лишь скользнул по нему, как дыхание по зеркалу. Поверь, дорогая: я давно бы отстояла его от этого жалкого князя, если бы только моё честолюбие позволило мне уступить первенство при дворе другой даме.

СОФИ. И сердце так охотно покорилось честолюбию?

ЛЕДИ. Порывисто. Ты думаешь, оно мне ещё не отомстило? Не мстит до сих пор? Софи! Многозначительно кладёт руку ей на плечо. Нам, женщинам, остаётся выбирать: властвовать или подчиняться. Но даже высшее упоение властью — жалкая замена большему счастью: быть рабыней мужчины, которого любишь.

СОФИ. Такой истины я меньше всего ожидала услышать от вас, миледи!

ЛЕДИ. Почему, моя Софи? Разве по тому, как по-детски мы держим скипетр, не видно, что нам самим нужны помочи? Разве ты не замечала, что за моими капризами и безумными развлечениями я лишь пытаюсь заглушить ещё более безудержные желания?

СОФИ. Изумлённо отступает. Миледи!

ЛЕДИ. С ещё большим жаром. Утоли эти желания! Дай мне мужчину, о котором я сейчас думаю, которого боготворю. Я должна либо умереть, Софи, либо обладать им. С нежностью. Дай мне услышать от него, что слёзы любви сияют в наших глазах прекраснее бриллиантов в волосах, — пылко и я брошу князю к ногам и его сердце, и его княжество, убегу с этим мужчиной, убегу в самую далёкую пустыню на свете…

СОФИ. Испуганно смотрит на неё. Боже! Что вы делаете? Что с вами, миледи?

ЛЕДИ. Растерянно. Ты побледнела?.. Я, кажется, сказала лишнее? Тогда пусть моё доверие заставит тебя молчать. Слушай дальше, слушай всё…

СОФИ. Тревожно оглядывается. Боюсь, миледи… Боюсь, мне уже не нужно слушать дальше.

ЛЕДИ. Этот брак с майором… Ты и весь свет уверены, что это придворная интрига. Софи, не красней, не стыдись меня: он — дело моей любви!

СОФИ. Господи! Я так и чувствовала!

ЛЕДИ. Их удалось убедить, Софи: слабого князя, придворного хитреца Вальтера, нелепого гофмаршала. Каждый из них поклянётся, что этот брак — вернейший способ сохранить меня для герцога и ещё крепче связать нас! Да — чтобы разорвать эту связь навсегда! Навсегда разбить постыдные цепи! Обманутые обманщики! Их перехитрила слабая женщина! Теперь вы сами приведёте ко мне любимого! Только этого я и добивалась. Когда он будет со мной, когда он будет моим… О, тогда прощай навеки, ненавистное великолепие…

Сцена вторая.

Старый камердинер князя с шкатулкой драгоценностей. Те же.

КАМЕРДИНЕР. Его светлость герцог шлёт миледи своё почтение и присылает к свадьбе эти бриллианты. Их только что доставили из Венеции.

ЛЕДИ. Открывает шкатулку и в испуге отшатывается. Послушай, сколько твой герцог заплатил за эти камни?

КАМЕРДИНЕР. Мрачно. Ему они не стоили ни гроша!

ЛЕДИ. Что? Ты в своём уме? Нисколько?.. Отступает от него на шаг. И отчего ты смотришь на меня так, будто хочешь пронзить взглядом? Эти баснословно дорогие камни ничего ему не стоили?

КАМЕРДИНЕР. Вчера семь тысяч наших земляков увезли в Америку. Они за всё и платят.

ЛЕДИ. Резко ставит шкатулку и быстро проходит по залу; помолчав, обращается к камердинеру. Послушай, что с тобой? Мне кажется, ты плачешь?

КАМЕРДИНЕР. Вытирает глаза; говорит страшным голосом, дрожа всем телом. Такие камни… В них и моих сыновей несколько.

ЛЕДИ. Дрожа, отворачивается и берёт его за руку. Но их ведь не заставили?

КАМЕРДИНЕР. Жутко смеётся. Боже упаси! Все пошли добровольно! Правда, несколько дерзких парней вышли из строя и спросили полковника, почём князь продаёт людей, словно скотину в ярме. Но наш милостивейший государь вывел все полки на плац и велел застрелить этих наглецов. Мы слышали выстрелы, видели, как их мозги брызнули на мостовую, а вся армия кричала: «Ура! В Америку!»

ЛЕДИ. В ужасе падает на диван.