Хоть в гроб клади!

Оллард Манн Фрейграф

Хоть в гроб клади!

© Фрейграф Оллард Манн, текст, 2026

© AquARTis, иллюстрация, 2026

© JoN-T, иллюстрации, 2026

© Gelious, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Дело было в моей юности. Занесло меня в тайное братство. Мы были сродни американским студенческим братствам, только вместо домика-общаги у нас была гаражная яма, а вместо университетского кампуса – вся Москва.

Оказался я там по стечению обстоятельств совершенно непредсказуемому, то есть не ждал этого и не стремился уж точно. Мой знакомый, с которым пути у нас разошлись после детского сада, при случайной встрече узнал о моих значительных способностях к физике и затащил меня на заседание тайного клуба, где, конечно, меня сразу нарекли Фейнманом из-за любви к этой науке. Такая уж в братстве сложилась традиция: брать имена известных учёных, а настоящие даже друг другу не рассказывать.

– А почему Фейнман? – разумно поинтересовался тогда Тесла. Проблески здравомыслия для него были делом нечастым. – Шо вам, учёных-физиков мало?

– Действительно, Эйнштейна вот у нас нет. – Гаусс, как всегда отстранённый, пожал плечами.

– Ты свой гуманитарный рот на Эйнштейна вообще не разевай. Его учёным только последний идиот называть может. Он был вором, лгуном и вообще человеком так себе, – поучительно высказался Бруно.

В братстве нас было немного. Трое основателей и молодняк – мы с Теслой.

Тесла, в общем, меня туда и привёл. Он был простым парнишкой из моего района, особо ничем не примечательным. Среднего роста, веса и абсолютно средней внешности. Но, как оказалось, у Теслы память была фотографическая, за что его в братство и приняли. Только тогда основатели не знали, что Тесла, в обычной жизни просто Женька, был жутким пофигистом, каких поискать, и чтобы этой его фотографической памятью пользоваться, нужно было ай как постараться и Женьку измучить требованиями. Но однажды в братстве – навсегда в братстве, деваться от Теслы было уже некуда.

Меня, как я сказал, взяли за способности к физике. Я тогда был неприметный и мелкий, слегка полноватый и весь покрытый прыщами. Впрочем, полноват я и по сей день, тут скрывать нечего. Но обаяния и харизмы, как и настоящему Фейнману, мне тоже досталось, так что представившийся вам забитый гадкий утёнок – не мой случай. Это вообще-то мой главный недостаток как физика – слишком бойкий и озорной. Впрочем, для братства это было плюсом.

В тот момент мы с Теслой признавались себе честно, что не вполне понимали, чем наше братство занималось. Какие-то тайные знания, вроде как у масонов, основатели всё пытались собрать с нашей помощью, но уж слишком таинственного чего-то не выходило, так что для нас это выглядело большую часть времени как безобидная тусовка, за исключением некоторых аспектов… В общем, авантюра была сомнительная, но основатели так нас очаровали, что мы с Женьком Теслой, не понимая, что делали, просто хотели оставаться с ними.

К основателям у нас зародились совершенно особые чувства. Было их трое: Гаусс, Бруно и Бор. Русские фамилии Бруно, раздававший клички, принципиально не любил. Наверное, иностранные имена добавляли нашим делам хоть какого-то загадочного очарования.

Бруно всегда высказывался весьма радикально. Он очень уж любил бросить что-то категоричное, вроде знаменитой хулы Эйнштейна, которую он прокручивал раза по два в месяц стабильно. И эта его слепая уверенность в том, что мир делится на чёрное и белое, была, несомненно, в нём самым очаровательным элементом. Убедительнее речей, чем у Бруно, я не слышал и, не вполне с ним соглашаясь, почему-то всегда ему верил. И выглядел он соответствующе – радикально. Несколько чёрных шариков пирсинга на лице, бритая голова, чёрная же одежда. Он был для нас как настоящая рок-звезда, и сложно было не последовать за ним хоть в огонь, хоть в воду.

Бор, наоборот, был светленьким. Они, пессимист и оптимист, вообще во многом оказывались контрастны, и непонятно на чём сходились. Бор был для всех нас старшим братом. Как-то сложилось так, что характер его был самым приятным. Тёплый такой, заботливый. Бора и красотой не обделили, так что этот парень умел всех загипнотизировать манерами и серыми глазками. В противовес вечно острому и жёсткому Бруно, он мог как согласиться с чем угодно, так и ловко увильнуть. Бор был такой весь обтекаемый, что хоть на гонки на нём езжай.

И, конечно, Гаусс. Что-то в нём таилось такое загадочно-привлекательное, что он интересовал больше всех. Гаусс был отстранённым, молчаливым и в определённой степени мрачным. В отличие от других основателей, по-разному, но всё-таки страстно горевших идеей какой-нибудь тайный заговор раскрыть, Гаусс чаще просто молча слушал и кивал. Конечно, нам казалось, что он всё равно заинтересован – попросишь что-то, и в лепёшку расшибётся, но сделает. И всё же виду Гаусс не подавал. А может, нам и вправду лишь казалось.

Был он из основателей самым красивым, но странным образом. Легко посчитать более очаровательным Бора, но отчасти из-за того, что ему повезло родиться болтливым. На самом деле, если бы оба они закрыли рты и пришлось сравнивать только внешний вид, Гаусс бы победил. Он обладал тем мрачным типом красоты, при котором люди выглядят не вполне здорово и поначалу пугают, но всё равно приковывают к себе взгляд. Бледноват, болезненно худ, и волосы чёрные как смоль. Тесла с самого прихода в братство постоянно спрашивал, не вампир ли он в самом деле и почему зовётся Гауссом, а не Дракулой. Наверное, поэтому я Гауссу больше нравился – в такие моменты я просто молчал.

– Чё у тебя там за том? – Свалившись на большой круглый диван, порядком потрёпанный, но весьма удобный, Бруно поглядел на обложку книги, в которую старательно пялился Гаусс. – Опять не по-русски?

Возмущение Бруно я не понимал. За несколько встреч, прошедших к тому моменту, не случалось, чтобы русское что-бы-то-ни-было как-то привлекало его.

– Ага, специально, чтобы ты не понял. – Гаусс недовольно отпихнул назойливого Бруно.

И тогда я впервые поймал его взгляд на себе. Какой-то строгий, но с намёком. Будто что-то мне сказал, не произнося. Я виновато опустил глаза на его книгу.

«Surely You're Joking, Mr. Feynman!» – прочитал я на обложке. Мне особых переводов, чтобы понять смысл, не нужно было. Гаусс читал автобиографию Фейнмана-настоящего и потому удостоил меня взгляда.

Конечно, читал совершенно не по-русски. Особой способностью Гаусса были языки. Он к своим восемнадцати – самый старший из нас – знал пять, не считая родного: английский, испанский, румынский, армянский и немецкий. Почему при таких выдающихся гуманитарных способностях его назвали в честь математика, я до сих пор не понял. Видимо, что-то такое произошло в голове Бруно в тот день, что он посчитал это забавным. Кто его разберёт, этого Бруно.

Со временем я отметил, что Гаусс, в общем-то, кроме языков во всём был слабоват.

Иногда случались ночные сходки братства, после которых мы оставались до утра в логове. Логовом звался старый гараж Борова дядьки, в яме которого и стоял знаменитый полуживой круглый диван. На нём заседали, там же и спать ложились.

Как раз такой ночью как-то собрался я в туалет и по привычке один глаз закрытым держал. Мне выходить, а Гаусс появился в дверях и скептически глядел, с характерным прищуром.

– Ты чего одноглазый?

– А? Так это… Как у пиратов, знаешь? – Я смутился. Совершилось его первое прямое обращение ко мне, и стало как-то не по себе. Будто в этот момент судьба моя решалась и однозначно нужно было произвести впечатление. – Чтобы от темноты не отвыкать.

– Не знаю, – холодно отрезал Гаусс.

– Как так? Никогда о них не слышал? – Я не сдержал искреннего удивления.

– Про пиратов и темноту не слышал. Так-то, конечно, что-то знаю. – Гаусс зевнул и, морщась, занял место возле переносного унитаза: уже не ведра, но всё ещё вещи довольно скверной.

Я отвернулся и, к своему счастью, скрыл, как раскраснелся. По ощущениям, за весь мой месяц в братстве Гаусс не говорил так многословно, как в ту ночь.

– А как же так… Совсем не слышал, что им повязки нужны были, чтобы в трюм ходить и нормально видеть?

– Да мне как-то побоку. Я морскую тему не люблю, вестибулярка слабая.

Вот уж на этих словах даже мне захотелось отпустить шутку про вампира. Текучей воды боится, по ночам не спит. Но, конечно, я промолчал. Вместо дурацких замечаний неловко кивнул, чуть не оглянулся – по глупости, разумеется, – а потом скользнул обратно в гараж, где занял своё место на диване.

Головой в центр, на спине, а согнутые ноги свисают до самого пола. Как у всех. За исключением разве что Теслы, спавшего на животе, у которого ноги неестественно торчали, как два шлагбаума. Все о них вечно запинались, а поутру Тесла жаловался, что колени болят, но ничего не менял. Говорил, если лицо не спрячет, просто не может уснуть.

* * *

Сейчас, вспоминая те времена, я понимаю, что недостаточно их ценил. Это было лучшей и самой настоящей дружбой в моей жизни. Несмотря на все сложности, я был счастлив. И, может, если бы тогда мы с братьями это понимали, не случилось бы тех ужасов, которые я собираюсь описать, прежде чем кончатся отведённые мне дни.

Вероятно, что-то окажется моей фантазией, но, будьте уверены, это мелочи. Клянусь, что откровенно лгать не буду. Домыслю лишь сцены, не факты. Я не посмею пересказать неверно то, что было в действительности, или дополнить это откровенной небылицей, переживая за вас. И, может, то, что вы узнаете, когда-то спасёт вам жизнь.

С предостережением… …и надеждой.

Фейнман

Глава 1

Тупой идиот

Ночные вылазки были делом нечастым. Обычно мы совещались, обсуждали новые научные и не очень теории, рожали в спорах истину часами, дыша подвальной сыростью, поэтому выбраться из гаража было большим приключением. А прокрасться среди ночи на охраняемую территорию заповедника с дворцом – просто бешено круто.

Мы оделись в чёрное, но это, правда, вовсе не делало нас похожими на спецагентов, каковыми мы себя ощущали. Нормально выглядел только Бруно – в водолазке и штанах карго он был хорош. Гаусс тонул своей худобой в огромной футболке и основательно напоминал скелета. Бор не нашёл ничего чёрного, кроме пиджака с похорон отца, поэтому припёрся в сером, но мы как-то не решились его осуждать. Я пришёл в свитере от униформы лицея на голое тело и ощущал себя совершенно нелепо от непривычности этого образа, обычно дополнявшегося рубашкой.

А Женёк Тесла в кенгурухе развалился на диване вниз башкой и заставлял себя ждать. Он не совсем понял принцип неразглашения настоящего имени, так что все в курсе, что он – Женёк. Он, в общем-то, и на Теслу отзывается, только если его тут же позвать Женьком. Он, пожалуй, был немного психом.

– Чуваки! Я подобрал под это дело музыку!

Вечно воткнутые в уши наушники Женька Тесла сменил на колонку. Он невозмутимо копался в настройках устройства, чтобы подключить блютуз, не замечая сурового взгляда Бруно и утомлённого – Бора.

Оба явно выражали сожаление, что когда-то взяли Женька в братство. Несмотря на очевидный талант, дарованный свыше, Тесла оказался невыносимым. Его исключительная полезность как человека с фотографической памятью полностью нивелировалась критической ленью и отсутствием такта. Но у нас не кружок по интересам собрался, а братство. Братьев не бросают.

– Или давай быстрее, или мы без тебя свалим, – пригрозил Бруно хмуро. – Тесла! Женя, твою налево, хоть отреагируй. Ты вообще слышишь?

– Да… Ща… – Насвистывая, Тесла крутил плейлист в поисках идеального трека для начала путешествия.

Я остро чувствовал сгущающееся напряжение, источаемое Бруно. Он его будто выдыхал и вот-вот взорвался бы. Хотелось что-то сделать, чтобы спасти Женька, но идти против основателя я считал безумием, поэтому только насторожённо наблюдал, теребя ремешок сумки, пристёгивающий меня через плечо к невидимому грузовичку спокойствия.

Гаусс вдруг оказался рядом с Теслой и своей призрачной худо-бледной рукой легко вырвал у него телефон. Один клик по экрану – колонка взорвалась мьюзовской «Истерией».

– Всё. Пойдём. – Гаусс, как всегда, остался немногословен.

– Да я не её хотел!

– Всем плевать, Тесла. Прекращай быть идиотом, – бросил слишком много слов Гаусс.

Я почти никогда не слышал его таким резким и теперь ощущал, как это было сильно… Как сильно его достал Женя. Накалённый воздух кричал, что ссоры не избежать. Тесла выкупит, что это не просто слова, как если бы их брякнул Бруно, это серьёзный наезд. И будет настоящий конфликт…

– Бу-бу-бу, дед занудный! – Тесла невозмутимо показал Гауссу язык и сунул колонку в необъятный карман кенгурухи. Вспрыгнув на длинные тонкие ноги, он приготовился к выходу за мгновение. – Погнали.

Бор устало вздохнул и подпихнул Бруно в плечо, негласно напоминая расслабиться и выдохнуть перед дорогой. Они первыми покинули наше укрытие. Тесла поскакал следом, а мы с Гауссом шли позади. Я привык, что мы обычно плелись в конце – нам не нравилось ходить быстро. Меня, кстати, очень радовало, что так совпало. Иногда благодаря такому распределению Гаусс что-то мне рассказывал, и я, честно говоря, впитывал все его слова как губка. Я мечтал быть таким мудрым и всё понимать в мире, а не только иногда ощущать напряжение и нервничать.

– В следующий раз, ребёнок, когда почувствуешь, что нужно что-то сделать, делай, а не стой столбом.

– Я не ребёнок, мне шестнадцать, – пробубнил я для приличия, мысленно зафиксировав его совет. Если хватит смелости, так и сделаю.

– Как скажешь, ребёнок. – Гаусс хмыкнул совсем по-взрослому.

Он вообще умел делать случайные мелочи то занудно, то просто очень уж осмысленно, так что выглядел порой не ровесником нам. Да и при дневном освещении, когда я заставал его до заката, я бы не дал ему восемнадцати. Со своим слабым глазомером на возраст я бы оценил его не младше двадцати.

Ночное небо июля розовело на горизонте перед скорым рассветом. Темнело ненадолго. После выпускного из девятого у Женьки едва успели запустить салют за пять минут темноты. Это, кстати, не помешало ему там обжечь рот петардой…

Тесла шёл впереди и дрыгал спрятанной в капюшоне головой под «Баблгам бич», которую в последние месяцы слушал, казалось, по несколько раз на дню, чем всех достал. Его, в отличие от остальных, вообще ничего не тревожило. Под моим задумчивым взглядом он убежал с тропинки и взобрался на забор, чтобы с высоты закрутиться в сальто.

– Тупой идиот, – с усмешкой заключил Гаусс, когда Тесла не справился с управлением своим телом и плюхнулся животом на асфальт, тут же заскулив от боли из-за приземления на колонку.

Та, к слову, оказалась живучей и продолжала нас раздражать заевшей песней.

– Зато счастливый. Может, иногда лучше быть глупым, но беззаботным.

С Гауссом откровения давались легко, и я доверял ему такие мысли. Он всегда понимал и прислушивался, пусть порой и свысока.

– А тебя многое заботит? – поинтересовался он, когда мы обогнали валяющегося в траве Женьку.

– Да мелочи всякие… Но да, их много. – Я вздохнул и снова сжал ремень сумки обеими руками. – Меня беспокоит новый учебный год в лицее, потому что я не смогу так часто приходить. Меня волнует, что я неказистый и не мужественный, как, например, Бруно. Не беззаботный, как Тесла, не уверенный, как Бор, не мудрый, как ты…

– Зато ты умный, как ты, и сопереживающий, тоже как ты. Если бы ты был таким же, как все мы, зачем нам такой в братстве? Мы должны друг друга дополнять и быть разными, в этом суть. – Гаусс рассмеялся, показывая мне, как Бруно и Бор впереди пихались, о чём-то споря, но через секунду сплотились, чтобы отобрать у Теслы колонку и выключить звук перед постом охраны. – Мы затем и собрались здесь, чтобы понимать друг друга и принимать любыми. Не задумываясь о таких вещах, которые приходят тебе в голову. Заниматься ерундой, веселиться и всё такое, при этом просто оставаться вместе. Мы – целое.

Присмотревшись к ребятам, я заметил, что и они неидеальны. Гаусс казался больным, Тесла был безответственным и бестолковым, Бруно – дёрганым и грубым, потому что так казался себе крутым. Я восхищался своими братьями и хотел на них равняться, но вдруг заметил и то, что они тоже простые ребята с недостатками. Все всех принимали. И восторг вызывал не каждый по отдельности, а наш союз целиком и та энергия, которую мы излучали, соединяясь.

– Наверное, ты прав… Вроде всё просто, но я сам не видел этого…

– Ты удивишься, но, чтобы жизнь была замечательной, надо её замечать. Просто наслаждайся. – Он похлопал меня по плечу.

– Не отставайте! – кричащим шёпотом скомандовал нам Бруно, сворачивая к высокому забору, с другой стороны которого донёсся очередной глухой удар Женькиного зада об землю.

Бор, наполовину взобравшийся на ограждение, едва сдержал смех, уткнувшись лицом в плечо.

Бруно закатил глаза и ругнулся, в очередной раз за день сожалея о приёме Теслы в братство.

– Я живой, если кому интересно, – прокряхтел страдалец, отползая, чтобы его не прибил, спрыгивая, Бор.

Этот этап похода страшил меня сильнее всего. От спорта я был далёк так же, как Тесла – от философских размышлений. Впрочем, хотя философией мучился я, а спортом – он, Женьке это мало помогало не отбить себе зад и последние, далёкие от философии мозги.

Бруно подсадил меня на одной стороне, а Бор, поддерживая с другой, помог спуститься невредимым. Пока все отвлеклись на меня, Гаусс оказался за забором, и я слегка удивился его неслышному и лёгкому перемещению, но тут же переключился на оставшегося основателя, рассевшегося на заборе, как на коне. Бруно держался за вершину ограды одной рукой, покачивая ногами с двух сторон, а вторую вытянул вверх и завопил индейцем в завязавшийся рассвет.

Тесла взвыл следом, а потом и остальные. Я секунду помедлил, рассматривая их, и понял, что мне пытался втолковать Гаусс. Я назвал это чувством сопричастности. Просто ощущаешь себя на своём месте таким, какой есть, и вопишь индейцем посреди ночи. Голоса сливаются в общий вой, одну большую душу на всех, и в этом единстве рождается истерический счастливый гогот.

– Быстрее, чё зависли?! – приказал спешившийся со своего железного скакуна Бруно, заметив на улице случайного свидетеля нашего беспредела, и мы дали дёру в парк, продолжая заливаться разнобойным хохотом.

Мы неслись сломя голову, запинаясь о корни и перескакивая овраги, в сладких персиковых лучах пробуждающегося солнца. В парке шуршали ёжики, кричали птицы, разбуженные нашим выездным концертом дома умалишённых, но прохладный ветер подбадривал братство, шелестя листьями.

Я задержался: замер вдруг посреди парка и вскинул голову к светлому небу. Неправдоподобно красивые высокие деревья упирались в облака, покачиваясь на своих длинных тонких стволах. Свежий воздух ласкал лёгкие, стирая воспоминания о смоге и густых выхлопах бесконечных машин. Я опустил взгляд на удаляющиеся спины пацанов. Бор, бегавший быстрее всех, остался и ждал меня, посматривая с улыбкой, которую не мог сдержать.

– Порядок?

– Конечно. – Я подкрепил ответ кивком, нагоняя его лёгким бегом.

– Тогда вперёд, а то они всё интересное без нас сделают.

Бор побежал рядом со мной, подмигнув мне мягко и легко. У него были синяки под глазами от усталости, но в уголках лежали весёлые морщины от улыбки.

Я присоединился к остальным, отпустив загоны и ненужные мысли. Мы были чем-то большим, и в тот день, когда мы зарисовывали фрактальные узоры плитки в дальней части Царицына, я ощущал это остро, как никогда.

И, пожалуй, был счастлив.

– Нет, ты внимательно посмотри! – Бруно настойчиво повернул закатывающего глаза Теслу к серому кругу посреди красного тротуара, держа его за макушку, как бейсбольный мячик.

– Да какой «внимательно», прикалываешься?! У меня сегодня мухи в руках долбятся, не могу я собраться! – Женёк попытался увернуться, но, похоже, действительно, мухи повышали его рассеянность. Бруно он проиграл без боя и принялся-таки смотреть на рисунок плитки.

Глава 2

Братья меньшие

Бруно всегда был одновременно со всеми и сам по себе. Могло показаться на первый взгляд, что это у них с Гауссом общая черта, но я бы сказал, что одному нравилось самому с собой, а второй нас не подпускал. И это большая разница, ведь, строго говоря, одиночество и уединение – далеко не одно и то же.

Перед ночёвками Бруно всегда по несколько часов выгуливал Макса – своего бешеного, не лучше Теслы, хаски. Макс, полным именем которого было гордое Максвелл, походил на Бруно не только именем. Ещё они могли похвастаться одинаковыми синими глазами, как лёд Байкала, бесконечно глубокий и пленяющий. Я хорошо запомнил, потому что больше у людей не видел таких глаз. Как у хаски.

Бор застал их посреди прогулки, когда один забрался на старый металлический забор баскетбольной площадки, пытаясь спастись от второго, заигравшегося в кусаку.

– Сидеть, Макс! – грозно скомандовал Бруно, тряся перед псом указательным пальцем, облепленным хлопьями краски, лупившейся с забора.

Пытаясь хмуриться, он всё-таки улыбался. Бруно был счастлив и свободен. И пёс чувствовал, что его не хотят ругать, так что скакал, пытаясь схватить устрашающими клыками хозяина хотя бы за рукав.

– Дарова! – Бор подал голос, и Максвелл, узнав любимого человека, рванул к нему, забыв о предыдущей жертве. – Не надо есть моё лицо!

Бруно соскочил с забора, отряхнул руки от шматков краски травяного цвета, потом голубого, потом красноватого и мелкой крошки жёлтого. Пёс успел слизать с Бора всю усталость и налёт тяжёлого дня, так что и тот теперь улыбался.

– Ты рано, – коротко заключил ставший смурным Бруно, оттаскивая Макса за ошейник.

– Да пораньше отпустили. Сегодня настроение у директора хорошее. Подумал, вместе пойдём.

– Да, давай. Максвелла домой забросим только.

– Хорошо. – Бор беззаботно улыбнулся, игнорируя то, как друг отводил глаза и отвлекался на поводок.

Но это было не безразличием к состоянию Бруно, а наоборот. Какими бы ни были причины плохого настроения, которые Бруно плохо скрывал, Бор давно понял, что будет лучше просто промолчать и не лезть в душу. Это вошло в привычку. Так хотя бы не поругаются. Когда-то Бор пытался допрашивать друга, веря, что тому станет легче, если он озвучит боль и отпустит. Только Бруно очень хорошо умел быть невыносимым, когда считал проблемы исключительно своими, так что знатно потрепал Бору нервы и навсегда отбил желание задавать лишние вопросы.

Все сто шестьдесят ступенек – четырнадцать полноценных пролётов да один обрубок на крыльце – Бор рассказывал смешные истории с работы и новости о младших братьях. Шкетов Бруно не видел несколько месяцев и очень скучал. Ему нравилось веселиться с Боровыми братишками, да и им тоже, но с недавних пор мать друга относилась к нему подозрительно.

Три пирсинга на лице и несколько татушек совсем не из жвачек за пару месяцев. Бруно решил использовать родительское чувство вины из-за развода по полной и издевался над собой как только мог, а тётя Алёна решила, что он попал в плохую компанию и на что-то подсел. Впервые услышав этот вздор, он хохотал и соглашался, что его родители – плохая компания. А потом понял, что это сильно отразилось на дружбе с Бором, и до сих пор был в печали.

Дверь открыла тётя Маша, мама Бруно. Он удивился, что она дома, потому что мать уже несколько месяцев с ним не жила, как и отец. Вместо приветствия Бруно нахмурился и прошёл мимо, не здороваясь.

– Сынок…

– Максу надо лапы помыть, – бросил холодно и резко.

Следом хлопнула дверь в ванную.

Бор смущённо замер на пороге и потёр белобрысый затылок, не понимая, как быть с неловкостью. Бруно умел её нагнать и оставить друга разбираться со своими неприятностями. Радикальный во всём фанатик и дипломатичный моралист – они были отличным дуэтом: один создаёт проблемы, другой разруливает. Но иногда даже Бора ставили в тупик выходки лучшего друга, и мать его – тоже.

Упомянутая мать вздохнула и потёрла безымянный палец с белым следом от кольца, который резко контрастировал с загорелой кистью. Это была высокая и стройная женщина, у которой могла быть совершенно особая стать, но в присутствии Бруно она всегда становилась сама не своя и будто уменьшалась, сжимаясь от тоски. Это особенно бросалось в глаза в жёлтом свете коридора с тёмными серыми обоями, съедавшими воздух.