Камень тени

Фёдор Ветров

Камень тени

Глава 1

Говорят, настоящие приключения начинаются с карты сокровищ.

Врут. Настоящие приключения начинаются со слов «да ладно, что может случиться?».

Всё началось, как водится, в пятницу.

По пятницам они собирались у Стаса в гараже. Традиция эта насчитывала уже лет двенадцать и пережила всё: две смены власти во дворе гаражного кооператива, три Стасовы машины, свадьбу Магиного двоюродного брата, на которой гуляли неделю, и даже попытку Ольги «завязать с этой детской ерундой». Попытка продержалась ровно одну пятницу. Во вторую Ольга пришла первой, села на своё место и сказала: «Ну? Чего стоим? Кидайте кубики».

Гараж у Стаса был не просто гаражом. Это было государство в государстве. Верстак вдоль стены, на верстаке тиски, над тисками полка с инструментом, разложенным так ровно, как не раскладывают ножи в операционной. В углу стоял старенький диван, который Стас лет восемь назад подобрал у мусорки и с тех пор называл антиквариатом. Посередине, под лампой в железном абажуре, стоял стол. Большой, круглый, сколоченный самим Стасом из старой двери и четырёх ножек от школьных парт. Стол был исцарапан, прожжён сигаретами Паштета, залит чаем, пивом и однажды, в особо удачный вечер, кетчупом. За этим столом за двенадцать лет погибло, по подсчётам Олега, двести сорок семь героев, было убито девятнадцать драконов и съедено столько пиццы, что ею можно было бы вымостить дорогу до областного центра.

Хозяином гаража, стола и, в некотором смысле, всей компании был Стас.

Стасу было тридцать два года, и последние двенадцать из них он был лысым. Облысел он лет в двадцать, окончательно и бесповоротно, после чего друзья, отнесясь к трагедии с пониманием и сочувствием, немедленно прозвали его Кучерявым. Сам Стас кличку со временем даже полюбил: в ней чувствовалась здоровая доля здорового же идиотизма, а он это качество в людях ценил.

Работал Стас слесарем в автосервисе на окраине города. Работу свою он любил той редкой любовью, какой любят только то, что умеют делать лучше всех. Он мог по звуку мотора сказать, что у машины болит. Мог перебрать коробку передач с закрытыми глазами. Мог неделю возиться с каким-нибудь безнадёжным старьём, от которого отказались все остальные, а потом выгнать его из бокса своим ходом и стоять, вытирая руки ветошью, с таким лицом, будто только что принял роды. Начальник сервиса за это его ценил, клиенты обожали, а коллеги считали слегка сумасшедшим. Потому что так любить свою работу, по их общему мнению, может только псих. К тому же Стас за работой пел. Всегда. И не всегда попадал в ноты.

Ещё он играл на гитаре. Гитара жила тут же, в гараже, на гвозде над диваном, и к концу каждой пятницы неизбежно оказывалась у Стаса в руках.

В эту пятницу первым, как обычно, пришёл Паштет.

Паша, он же Паштет, был другом Стаса с шестого класса. Двадцать лет назад они подрались за последнюю булочку в школьной столовой, разбили друг другу носы, а потом вместе сидели в кабинете у завуча и выяснили, что оба читают одну и ту же книжку про драконов. Булочку, кстати, в итоге съел завуч.

Паштет был худой, бледный, с вечно недовольной складкой между бровей. Он работал системным администратором в какой-то конторе, которую никогда не называл, и ненавидел свою работу, своих коллег, своего начальника, погоду, правительство, соседей сверху, соседей снизу и всё человечество в целом. Делал он это последовательно и с полной самоотдачей. Друзья давно научились различать оттенки его недовольства, как эскимосы различают виды снега. Было, например, «недовольство обычное, утреннее». Было «недовольство, переходящее в презрение». И было редкое, почти легендарное «недовольство с намёком на удовольствие». Последнее Паштет испытывал, когда за игровым столом убивал кого-нибудь из героев.

Потому что чаще всего Паштет был Мастером.

Он придумывал подземелья, расставлял ловушки, разыгрывал чудовищ и говорил за каждого трактирщика, стражника и злобного колдуна. Делал он это так, что у всех мурашки бегали по спине. Особенно когда в его голосе появлялась та самая ласковая интонация, после которой обычно выяснялось, что сундук на самом деле мимик, пол на самом деле яма, а прекрасная эльфийская принцесса на самом деле личинка гигантского паука.

Изредка, раз в несколько месяцев, они менялись: игру вёл Стас, а Паштет садился за стол игроком. Персонаж у него на этот случай был один и тот же, все двенадцать лет: мрачный некромант с черепом на посохе. Игры Стаса нравились всем. Он видел их по-своему: смешно, живо, с какими-то нелепыми трактирами, говорящими курицами и драконами, которые больше всего на свете боялись налоговой. Всем, кроме Паштета. Паштет делал замечания, спорил с каждым броском кубика, ворчал, что «так по правилам нельзя», «это не логично» и «дракон так себя не ведёт», и весь вечер сидел с таким лицом, будто его заставили есть лимон. А на следующей пятнице с видимым облегчением снова садился за ширму Мастера.

В эту пятницу Паштет пришёл не с пустыми руками. Он водрузил на стол трёхлитровую банку, в которой плескалось что-то мутное, золотисто-коричневое, с плавающими на поверхности орешками, и сказал:

— Настойка. Деда Семёна.

— Какого деда Семёна? — подозрительно спросил Стас.

— Соседа моего, по даче. Ему девяносто один год. Говорит, всю жизнь эту настойку пьёт, по рюмке в день, и потому до сих пор живой. На кедровых орешках. Чистый мёд.

— А почему он тебе её отдал, если она такая полезная?

— Потому что я ему крышу починил, — с достоинством сказал Паштет. — И потому что у него ещё четыре таких банки.

Стас посмотрел на банку. Орешки в ней медленно поворачивались, будто что-то обсуждали между собой.

— Ну давай, — сказал он. — Попробуем деда Семёна.

* * *

Олег пришёл вторым, с пакетом пряников и горшком, в котором что-то росло.

Олег, он же Полароид, был самым добрым человеком из всех, кого Стас знал. И самым умным. Он работал агрономом в городском тепличном хозяйстве, знал латинские названия всех растений средней полосы, читал по книге в неделю и мог часами рассказывать о том, как интересно устроен лист подорожника. Слушать его было невозможно, но и перебивать жалко: у Олега при этом так светились глаза, что казалось, будто обижаешь ребёнка.

Прозвище своё он получил за привычку часто-часто моргать. Особенно когда волновался, думал или видел что-нибудь интересное. Со стороны это выглядело так, будто Олег щёлкает невидимым фотоаппаратом и делает снимки на память. Отсюда и Полароид.

— Это что? — спросил Стас, кивая на горшок.

— Это тебе, — сказал Олег и поставил горшок на верстак. — Хлорофитум. Он очищает воздух. А у тебя тут, извини, Стас, воздух такой, что его можно резать и продавать как сыр.

— Это запах настоящей мужской работы.

— Это запах бензина, масла и Пашиных сигарет, — мягко поправил Олег. — Хлорофитум с ним справится. Наверно. Я на всякий случай с ним поговорил. Объяснил, куда его везут.

Паштет хмыкнул и налил всем по первой.

Сёстры пришли вместе, как всегда. Сёстры вообще всё делали вместе с самого рождения, и это была, наверно, единственная в мире вещь, в которой они были согласны.

Ольгу и Олесю в компании звали Лёлик и Болик. Прозвища придумал Паштет ещё на первом курсе, когда увидел их впервые в институтской столовой, и они прилипли намертво. Сёстры были близнецами и были похожи как две капли воды, но спутать их не смог бы даже слепой.

Ольга ходила так, будто земля ей должна денег. Громкая, резкая, острая на язык, она работала менеджером по продажам в фирме, торговавшей офисной мебелью, и продавала столы и шкафы так, будто брала крепости. Начальник её боялся. Клиенты её боялись. Друзья её любили, но тоже немножко боялись, кроме, пожалуй, Маги, который её не боялся вовсе, а только вздыхал. Ольга любила риск, приключения, скорость, острые блюда и споры, а больше всего на свете ненавидела, когда ей говорят «нельзя». В игре она всегда брала воровку и всегда первой лезла в сундук.

Олеся ходила так, будто сама задолжала земле и очень извиняется. Тихая, вежливая, пугливая, она работала бухгалтером в маленькой фирме, жила с мамой и по вечерам смотрела сериалы. Плакала она от всего: от грустного кино, от весёлого кино, от собачки на улице, от того, что собачка нашла хозяина. Однажды она заплакала, когда Паштет за игрой убил гоблина, которого Олеся, по её словам, «уже почти уговорила стать хорошим». Книгу правил она за все годы так и не прочитала. Карточку персонажа ей когда-то заполнил Стас, и с тех пор Олеся играла целительницей, лечила всех подряд и каждый раз радовалась, когда у неё получалось, как в первый раз.

Почему она двенадцать лет каждую пятницу ходила в пропахший бензином гараж играть в игру, правил которой не понимала, никто не спрашивал. А сама она не рассказывала.

— Привет, — сказала Олеся, входя, и тут же покраснела, потому что Стас обернулся от верстака и улыбнулся ей. — Я… мы пряники купили. Ой. Олег тоже купил пряники.

— Пряников много не бывает, — сказал Стас. — Проходи, Олесь. Садись на своё место.

Её место было рядом с ним. Так сложилось давно, никто уже не помнил когда.

— Чем воняет? — спросила Ольга, плюхаясь на диван. — Кучерявый, ты опять карбюратор на столе перебирал?

— Это хлорофитум, — сказал Олег. — То есть хлорофитум пока не помог. Ему нужно время.

Ольга посмотрела на банку с настойкой.

— А это что за болото?

— Дед Семён, — сказал Паштет.

— Наливай, — сказала Ольга.

* * *

Последним, как всегда, пришёл Мага.

Его было слышно задолго до того, как он появился. Сначала во дворе кооператива залаяли собаки. Потом раздался грохот, будто кто-то уронил пустую бочку. Потом голос:

— Э, дяхан! Дяхан, не обессудь, я твою бочку задел! Сейчас подниму, да! Вот, стоит. Как новая. Лучше, чем была, клянусь!

Потом дверь гаража распахнулась, и в неё вошёл Мага.

Он входил всегда так, будто открывал не дверь, а занавес на сцене, и вся публика ждала только его. Высокий, широкоплечий, с густыми чёрными бровями, сросшимися почти в одну, с носом, о котором он сам говорил, что «это не нос, это достоинство», и с улыбкой, которая занимала половину лица. Мага работал на стройке, крановщиком, и утверждал, что видит город сверху лучше, чем голуби. Он был громким. Он был весёлым. Он был гордым, как горный орёл, и вспыльчивым, как вулкан. Если где-то начиналась драка, Мага оказывался в ней раньше, чем успевал понять, из-за чего она. Если где-то нужно было кого-то защитить, Мага оказывался там раньше, чем его просили.

— Ахи! — заорал он с порога, раскинув руки. — Стас, мой брат! Олег, мой брат! Паша, брат, и ты тут, давно приехал? Оля, Олеся, здравствуйте!

Последнее он сказал другим голосом. Мягче. Тише. Почти вежливо. И посмотрел почему-то только на Ольгу.

— Привет, Мага, — сказала Олеся.

— Явился, — сказала Ольга. — Мы уже третий тост без тебя.

— Прости, Оля, — Мага прижал руку к сердцу и сказал это тихо, почти виновато. — Задержался. Не нарочно.

Потом он повернулся к Стасу с Олегом, и голос его снова загремел на весь гараж:

— Ахи, вы не поверите, что было! Иду я сюда, захожу в магазин за хлебом. Выхожу, а за углом магазина суета. Пять человек, понял, на одного мужика. Здоровые все, как шкафы. Ну я что, мимо пройду? Не пройду! Я им говорю: э, вы что делаете, а? Пятеро на одного, это по-мужски, да?

— И что? — спросил Олег, восторженно моргая.

— Что? Что? Одному чапалаха дал, второму чапалаха дал, третий сам убежал! Остальные увидели, тоже убежали! Мужик мне руку жал, плакал. Сказал, сын у меня будет, Магомедом назову!

— Подожди, — сказал Паштет, не поднимая глаз от своих записей. — Их было пятеро, ты дал двоим, третий убежал. А четвёртый с пятым?

— Тоже убежали, — сказал Мага.

— Сразу после третьего?

— Ну… — Мага замялся. — Ну, может, их не пятеро было. Может, трое. Но здоровые! Ахи, клянусь, вот такие!

Он показал руками что-то размером с холодильник.

— А мужик правда плакал? — спросила Олеся.

— Ну… почти плакал, — признал Мага. — Глаза были влажные. От ветра, наверно. Но спасибо сказал! Два раза!

Ольга фыркнула в свою рюмку. Стас засмеялся. Мага обиделся ровно на две секунды, а потом засмеялся тоже, громче всех.

— Ладно, — сказал он. — Что тут у нас похавать есть? Я голодный, как волк. Как два волка.

— Пряники, — сказал Олег. — И пицца едет.

— Пицца, — с глубоким презрением повторил Мага. — Пицца. Ахи, это не еда. Это лепёшка, на которую кто-то уронил свой ужин. Вот хенкал, это еда.

— Хинкали, — поправил Паштет, чтобы позлить.

Мага медленно повернулся к нему.

— Брат, — сказал он очень серьёзно, — я тебя люблю. Ты мой брат. Но если ты ещё раз скажешь «хинкали», я тебе дам чапалаха. Хинкали, это у грузин. Мешочки такие, с мясом внутри, красивые, вкусные, я не спорю. А хенкал, это хенкал. Тесто отдельно, мясо отдельно, бульон отдельно, соус отдельно. Мясо баранье, на кости, варится три часа. Тесто такое, что во рту тает. Соус чесночный, с бульоном. Понял?

— Понял, — сказал Паштет.

— Вот. Завтра сварю. Сами увидите. Мама учила. Её мама учила. Её мамы мама…

— Завтра? — переспросил Стас.

— А что, никто не сказал? — Ольга поставила рюмку. — Завтра на речку едем. На шашлыки. Я решила.

— Когда решила?

— Сейчас. Погода хорошая, суббота, все свободны. Возражения?

Возражений не было. Возражения Ольге вообще редко кто высказывал. Это было вредно для здоровья.

— Шашлыки, — мечтательно сказал Стас. — На нашем месте. У ивы.

— Шашлыки жарьте, — великодушно разрешил Мага. — А я хенкал сварю. В казане. Казан у меня есть. Мясо куплю утром, на рынке, у знакомого. Тесто с вечера замешу. А вы потом будете кушать и плакать, что всю жизнь ели не то.

— И игру возьмём, — сказал Паштет. Он поднял глаза от своих записей, и в них мелькнуло то самое, редкое, почти легендарное «недовольство с намёком на удовольствие». — Доиграем на природе. Мне как раз есть что вам показать в четвёртой комнате.

— Мы и третью-то не прошли, — напомнила Ольга.

— Вот и посмотрим, пройдёте ли.

* * *

Как закончилась та пятница, Стас потом так и не вспомнил.

Он помнил, как Олег рассказывал про хлорофитум и все слушали, потому что после третьей рюмки деда Семёна даже хлорофитум казался безумно интересным. Помнил, как Мага показывал, как раскатывать тесто для хенкала, используя вместо скалки бутылку. Помнил, как Олег, который весь вечер пил чай с пряниками (Олег вообще почти не пил), решительно забрал у него ключи от машины и сказал: «Завтра поведу я. А ты, Стас, домой на такси». Помнил, как Ольга обыграла всех в карты, а потом обыграла ещё раз, и Паштет обвинил её в мошенничестве, а она сказала: «Докажи». Помнил, как сам взял гитару и пел, и все подпевали, а Олеся сидела рядом и смотрела на него так, что он почему-то сбился с аккорда.

Помнил, что где-то между пятой и шестой рюмкой понял: настойка деда Семёна сделана не на кедровых орешках. Или не только на них. А на чём-то куда более злонамеренном.

Дальше была темнота.

* * *

Субботнее утро наступило для Стаса внезапно и без предупреждения, как налоговая проверка. Сначала в квартиру ворвалось солнце, следом дверной звонок, а за звонком голос, которого спросонья и с похмелья не пожелаешь даже врагу.

— Кучерявый! Открывай, я знаю, что ты дома! Ты без машины, а пешком ты дальше холодильника не ходишь!

Стас приоткрыл один глаз, оценил положение солнца и снова его закрыл. Звонок не унимался. Судя по звуку, Ольга за дверью уже прикидывала, не выбить ли её плечом.

Как он вчера добрался из гаража домой, Стас не помнил. Судя по тому, что он лежал на диване в джинсах, одном носке и с гитарным медиатором, прилипшим к щеке, добрался он без особой изящности.

— Иду… — прохрипел он, сползая с дивана. — Лёлик, если ты сейчас сломаешь мне дверь, ремонт за твой счёт!

— За мой счёт будут только твои похороны, если через десять минут ты не будешь в машине! — бодро отозвалась Ольга. — Все уже внизу. Олег уже пригнал твой УАЗик из гаража. Мага с шести утра на рынке был, барана выбирал. Говорит, если мы через десять минут не выедем, он этого барана съест сырым.

Стас доплёлся до ванной, сунул голову под холодную воду и держал, пока в ней не прояснилось. Не совсем. Но достаточно.

Он натянул любимую футболку с надписью «Я не лысый, у меня просто солнечные панели», нашёл второй носок (почему-то в холодильнике), закинул на плечо чехол с гитарой и через двенадцать минут (две из них Ольга демонстративно засекла по телефону) спустился во двор.

Компания была в сборе. У старенького УАЗика-«буханки», которого Стас лично перебрал до последнего винтика и который, по его утверждению, «переживёт и нас, и наших внуков», стояли все пятеро. За рулём, вцепившись в баранку, уже сидел Олег.

Паштет курил с выражением лица человека, которого разбудили ради казни, а казнь перенесли. Сегодняшний оттенок Стас определил как «недовольство с похмелья, переходящее в мизантропию».

Олег что-то увлечённо разглядывал в траве у бордюра. На Стаса он поднял глаза и по привычке часто-часто заморгал.

— Подорожник ланцетолистный, — радостно сообщил он вместо приветствия. — Представляешь, прямо во дворе! Обычно он на пустырях растёт, а тут…

— Представляю, — кивнул Стас. — Я его тоже каждый день вижу. Правда, я думал, это просто трава.

— Просто трава должна была быть у тебя на голове, — немедленно вставил Паштет. — А у тебя там вертолётная площадка.

— Завидуй молча, Паштет. Мне хоть расчёсываться не надо.

Олеся стояла чуть в стороне, в лёгком летнем платье, и смущённо улыбалась.

— Доброе утро, Стас, — тихо сказала она. — Ты как себя чувствуешь? У меня таблетка есть, если голова…

— Олесь, ты ангел. Единственный нормальный человек в этой банде.

Олеся порозовела и уткнулась в свою сумочку, будто срочно что-то там искала. Таблетку она нашла не сразу. Видимо, потому что искала не таблетку, а куда деть глаза.

— Э! — возмутился из-за машины мощный голос. — А я, значит, ненормальный?

Мага вынырнул из-за УАЗика. В одной руке он держал огромный чугунный казан, чёрный от времени, в другой пакет, из которого торчала баранья нога. За спиной у него висел рюкзак, набитый так, что не застёгивался.

— Ты, Мага, не ненормальный, — дипломатично ответил Стас. — Ты стихийное бедствие. Это другое.

— Вот! — Мага поднял казан над головой, как кубок. — Человек понимает! Стихийное бедствие с лучшим хенкалом на сто километров вокруг! Ахи, ты видел, какую я ногу взял? Ты посмотри, да! Это не нога, это поэзия! Я этого барана, клянусь, лично знал. Хороший был баран. Красивый. Умный. Почти как Олег.

— Спасибо, — растерянно сказал Олег.

— Грузимся уже, бедствие, — скомандовала Ольга и первой полезла на переднее сиденье.

Мага проводил её взглядом. Вздохнул. Вздыхал он так уже лет пятнадцать, с самого первого курса. Все это видели. Кроме, судя по всему, самой Ольги. Или Ольга делала вид, что не видит. С Ольгой никогда нельзя было понять наверняка.

Возражать Ольге насчёт переднего сиденья никто не стал. Этот вопрос был закрыт ещё в студенческие годы, после того как Паштет однажды попытался сесть впереди и вылетел из машины на ходу. Ну, почти на ходу. Машина как раз трогалась.

Грузились долго. «Буханка» была машиной вместительной, но и она имела предел, а Мага был не только стихийным бедствием, но и стихийным бедствием с казаном. Казан, мангал, мешок угля, баранья нога, сумки с едой, пледы, палатка «на всякий случай», гитара, удочки, которые никто никогда не доставал, и коробка с игрой, которую Паштет держал на коленях, как мать младенца. Сначала всё это не влезало. Потом Стас переложил всё по-другому, по какой-то своей, слесарской системе, и вдруг влезло, да ещё осталось место для людей.

— Тетрис, — с уважением сказал Олег, выглядывая из кабины.

— Опыт, — скромно ответил Стас.

Стас, Паштет и Олеся устроились в салоне, на старых сиденьях вдоль бортов. Последним залез Мага. Он сел у самой двери, напротив Паштета, и УАЗик заметно осел на правую сторону.

— Не тесно тебе, ахи? — участливо спросил Мага, упираясь коленями Паштету в колени.

— Нет, — сказал Паштет. — Просторно. Как в гробу.

— Вот и хорошо! — обрадовался Мага. — Поехали, Олег, мой брат! Хенкал ждать не любит!

Олег включил передачу так осторожно, будто разминировал бомбу, и УАЗик, недовольно рыкнув, выкатился со двора.

— Олег, газу, — страдальчески сказал Стас из салона. — Она же не стеклянная.

— Я знаю, — сказал Олег, не отрывая глаз от дороги. — Это я стеклянный. Я на ней в третий раз в жизни еду.

* * *

До речки было километров сорок. Сначала по трассе, потом по разбитой грунтовке через поля, потом через сосновый лес, по дороге, которую знали только местные грибники и они.

УАЗик, как и обещал Стас, перенёс дорогу стойко. Лишь однажды, на особо подлой кочке, в моторе что-то подозрительно звякнуло. Стас заорал «Олег, тормози!» так, что Олег ударил по тормозам и все в салоне посыпались друг на друга. Стас выскочил, нырнул под капот и через пять минут вынырнул с перемазанными руками и счастливым лицом.

— Хомут, — гордо объявил он. — Подтянул. Слышите, как она теперь поёт?

— Слышу, как ты поёшь, — буркнул Паштет. — Над каждым болтом. Женился бы ты уже на своей «буханке», что ли.

— Не могу. Она слишком хороша для меня.

— Ахи, — сказал Мага, прильнув к окошку, — ты посмотри, какое поле! Ты посмотри, да! Это же не поле, это ковёр! Это же… это же как у нас в горах весной, когда всё цветёт! Ашалеть! Олег, брат, что это там жёлтое?

— Пижма, — сказал Олег. — Обыкновенная. А вон то, синее, цикорий.

— Цикорий, — благоговейно повторил Мага. — Ты слышишь, как звучит? Цикорий! Как имя для сына!

— Не надо называть сына Цикорий, — попросила Олеся.

— Не буду, — пообещал Мага. — Как скажешь, Олеся.

Ольга в кабине включила музыку. Громко. Что-то старое, из их студенческих времён, и все тут же начали подпевать. Даже Паштет. Он, правда, делал вид, что не поёт, а просто шевелит губами от недовольства, но Стас видел, что шевелит он ими точно в такт.

В такие минуты Стас любил их всех так, что щемило в груди. Пятерых идиотов, с которыми он провёл половину жизни. Знал наизусть их шутки, их привычки, их обиды и радости. Знал, что Паштет только делает вид, что всех ненавидит. Знал, что Ольга только делает вид, что ничего не боится. Знал, что Мага только делает вид, что не замечает, как Ольга иногда смотрит на него, когда думает, что никто не видит. Знал, что Олег всю жизнь мечтал о настоящем ботаническом саду, где растут не огурцы для тепличного хозяйства, а что-нибудь удивительное.

Про Олесю он знал всё, кроме одного. И это одно он давно и безнадёжно боялся спросить.

* * *

Место было их, давно облюбованное: пологий берег, старая ива, склонившаяся к воде, мелкий песок. Река здесь делала ленивую петлю, и течение почти замирало. Солнце золотило рябь, где-то в камышах деловито крякала утка. Больше никакой природы в этой истории не будет, потому что её тут же затоптали шесть пар ног.

То есть почти не будет. Потому что Мага, выбравшись из УАЗика, первым делом подошёл к воде, раскинул руки и заорал:

— Ахи! Вы посмотрите! Вы посмотрите, какая красота! Вода, как стекло! Ива, как невеста! Небо, как… как… Олег, брат, как что небо?

— Как небо, — сказал Олег.

— Нет! Лучше! Ашалеть просто! Я бы здесь жил! Я бы здесь дом построил! Вот здесь, у ивы!

— Тебе в прошлый раз то же самое говорили, — напомнил Паштет, вытаскивая из багажника мангал. — И в позапрошлый. Ты каждый раз хочешь здесь жить.

— Потому что каждый раз красиво! — возмутился Мага. — Брат, ты сердце имей! Посмотри, да!

Паштет посмотрел на реку. Подумал.

— Утка, — сказал он. — Мокрая.

Мага махнул на него рукой, как на безнадёжного, и пошёл разводить огонь.

Огней было два. На одном, в мангале, Стас с Паштетом жарили шашлык из свинины, которую Ольга замариновала накануне по своему рецепту, острому, как она сама. На втором, в ямке, обложенной камнями, Мага ставил свой казан.

Это было отдельное представление. Мага колдовал над казаном так, как Стас колдовал над мотором. Баранья нога, разрубленная на куски, легла в холодную воду. Мага солил, пробовал, хмурился, добавлял что-то из маленьких мешочков, которые доставал из рюкзака, снова пробовал. Потом снимал пену. Потом опять пробовал.

— Сколько ещё? — спросила Ольга через час.

— Три часа, — сказал Мага, не оборачиваясь.

— Ты сказал «три часа» час назад.

— Потому что мясо, Лёлик, должно само решить, когда оно готово. Его нельзя торопить. Как… — Мага запнулся, покраснел и закончил неожиданно: — Как хорошие вещи.