Третье правило путешествий во времени

– Нет, Бет. Я говорю не только о Джерри. Они распустили все чертово подразделение.

Изумленная Бет ставит чашку на стойку:

– Что? Всю группу? Это же примерно… шестьдесят человек. Они разработали значительную часть линейки медицинских препаратов «Лэнгана»!

Тарик пожимает плечами, на губах сардоническая ухмылка.

– Все, пока-пока.

– Почему? В этом нет никакого смысла.

– Вопрос не по моей зарплате. Вопрос к мистеру Джиму Лэнгану. И все же заставляет задуматься…

– Не волнуйся, наше финансирование они сокращать не собираются. Ладно, мне пора идти… – Бет поворачивается к стойке налить еще кофе и нечаянно врезается локтем в край. Кружка выскальзывает из пальцев и, грохнувшись на бетонный пол, разбивается на мелкие осколки, кофе растекается темной снежинкой. – Черт!

Тарик опускается на колени и начинает собирать осколки:

– Я тут приберу. А вы занимайтесь делом.

Бет закрывает лицо руками, пытаясь сдержать внезапный прилив эмоций, ее глаза, что удивительно, наполняются слезами.

Возьми себя в руки, Бет.

– Черт возьми. Мне так нравилась эта дурацкая кружка.

Тарик встревоженно поднимает голову:

– Что с вами?

Видя беспокойство в его глазах, Бет испытывает смущение, затем чувствует влагу на щеках и понимает, что, несмотря на все свои усилия, плачет. Сердито вытирает лицо.

– Все нормально. Черт! – Она выбегает из комнаты отдыха, оставив ошеломленного ассистента смотреть ей вслед.

Бет входит в свой кабинет – единственное обжитое помещение во всей лаборатории с коврами в восточном стиле на полу и огромным антикварным столом из темного дуба; включаются установленная по периметру подсветка и торшеры с бежевыми абажурами; их теплый свет куда приятнее глазу, чем заливающий лабораторию холодный белый. Бет опускается в кожаное рабочее кресло и закрывает лицо руками.

– Дура, дура, дура, – бормочет она, понимая, что ее авторитету не идут на пользу любые проявления эмоций в присутствии ассистента.

Рыдать над чертовой кофейной кружкой? Просто замечательная идея, Бет. А Колсон когда-нибудь плакал на работе? Из-за кружки? Тарик потому и сомневается в тебе.

Все сомневаются.

Три

Бет выходит из лифта на втором этаже. Кажется, он пустует, как, впрочем, и все здание корпорации «Лэнган»; в коридоре пугающе безлюдно.

Ей известно, что несколько расположенных на приличном расстоянии друг от друга дверей – это входы в лаборатории – такие же большие, как ее собственная, если не больше. Нейропротезирование занимает половину первого этажа в их крыле: громадное пространство, заполненное оборудованием, зонами тестирования, офисами и независимыми центрами обработки данных. Но случайный посетитель, взглянув на дверь отдела, подумал бы, верно, что за ней скрывается кладовка для метел.

Когда Бет и Колсон продали свою технологию Джиму Лэнгану, согласившись стать менеджерами проекта на постоянной основе, они очень радовались гарантированным льготам, высокой зарплате и финансированию разработки машины, однако сразу обратили внимание на странную атмосферу, царившую в огромной технологической компании.

– Так много всего происходит за закрытыми дверями, что невозможно понять, как это работает на самом деле, – заметил Колсон в конце первой недели, когда им только-только предоставили совершенно невероятное лабораторное пространство и оба все еще качались на волне радости и энтузиазма. – Такое чувство, будто мы перебрались в Пентагон.

В первый же день глава корпорации Джим Лэнган лично провел для них экскурсию по всему зданию, указывал на закрытые двери или целые закрытые зоны, произнося название отделов и заученный наизусть малоинформативный рассказ о задачах, которые там решались, и осуществляемых проектах. Фраза: «Конечно, это не подлежит разглашению» повторялась так часто, что Бет быстро сбилась со счета, сколько раз они с Колсоном обменивались за спиной старика выразительными взглядами.

И все же грех было жаловаться. Меньше всего им с Колсоном хотелось, чтобы компании ученых мужей и технических гениев спускались на лифте в их лабораторию и, потягивая кофе под праздную беседу, разглядывали машину, совали свои носы в случайно открытый файл или выборочную запись данных на мониторе.

Но от этого не становилось менее жутко идти по, казалось бы, абсолютно пустым коридорам. Утренняя перепалка с Джерри стала одним из редких случаев, когда она видела коллегу за пределами полугодовых корпоративных собраний – их обычно проводили в ротонде, рассчитанной на сотни человек, или в корпоративном же кафетерии (он почти всегда пустовал, поскольку большинство сотрудников питались у себя в кабинетах и лабораториях).

По правде говоря, общее число сотрудников и иные параметры компании Джима Лэнгана оставались для Бет загадкой. И доступ она имела только в две из трех частей главного вестибюля: одна вела в отделанные деревянными панелями коридоры крыла «технологии развития» (это название Бет узнала далеко не сразу), а другая – в центральное подразделение, которое, судя по всему, имело только три уровня; кафетерий и аудитория находились на первом этаже, а офис генерального директора Джима Лэнгана и других должностных лиц корпорации – на втором. На третьем Бет никогда не была.

Другое крыло подземного комплекса, как и многое в корпорации, было окутано тайной. До Бет доходили слухи, что там занимаются фармацевтикой, но Колсон всегда настаивал – и лишь отчасти шутил, – что там изучают корабли пришельцев. Он высказывал эту теорию с такой искренностью и воодушевлением, что Бет не могла сдержать улыбку.

Еще одно воспоминание, которое навсегда останется в ее разбитом сердце.

В конце коридора Бет останавливается перед двойными дверями из полированного дерева. На изящной медной табличке справа значится: «Форум».

Она на мгновение закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем выдох.

Толкает створку двери и попадает в круглый зал.

Он слабо освещен бра, расположенными вдоль обшитых глянцевыми деревянными панелями стен. Толстый темный ковер заглушает любые звуки. Бет знает, что в комнате полная звукоизоляция, о чем вспоминает всякий раз, когда за ней закрывается дверь.

Примерно в середине зала расположен подиум, освещенный тусклым прожектором. За ним отгороженная зона с пустыми кожаными креслами, которую Бет всегда мысленно называла ложей присяжных. А в дальнем конце зала находится возвышение с низкой стенкой, за которой сидят три человека. Ждут ее. Как всегда. Она поднимается на подиум, встает там, где с потолка свисает маленький черный микрофон. Слегка поправляет его и ждет.

– Доброе утро, Бет, – говорит мужчина, сидящий справа.

– Доброе утро, – отвечает она.

Минута уходит на то, чтобы выровнять дыхание и заставить себя расслабиться. Тот, кто с ней поздоровался, – моложавый, по-плутовски красивый психолог по имени Джонатан Грир, единственный из троих, кого Бет хорошо знает. Впрочем, она на протяжении многих лет неоднократно общалась и с остальными.

Джонатан – клинический психолог (в просторечии психотерапевт), с которым ей приходится регулярно, каждую неделю, беседовать на протяжении заранее оговоренного времени. Поначалу ни ей, ни Колсону эта часть контракта ужасно не нравилась. Бет злилась. В конце концов, власть Грира практически бесконечна. Если он решит, что психическое здоровье какого-то сотрудника корпорации, по его любимому выражению, «не позволяет тому работать», беднягу немедленно отстранят до дальнейшего уведомления.

В центре тройки сидит пожилой Терри Адамс – доктор медицины, специально приглашенный в корпорацию «Лэнган». Медицинские осмотры всех сотрудников проводятся ежемесячно (слава богу, что не еженедельно); изначально это тоже раздражало Бет, но потом, особенно во время беременности, она смирилась, даже радовалась заверениям специалистов, что ее ребенок развивается хорошо. Ну и бесплатное медицинское обслуживание – штука, в принципе, неплохая: если у нее начнет развиваться что-нибудь хроническое, во время одного из ежемесячных осмотров болезнь можно будет обнаружить на ранней стадии. Конечно, Адамс тоже имеет право закрыть проект или отстранить сотрудника, если сочтет, что это полезно для корпорации. Тем не менее старик нравился Бет. По крайней мере, он всегда добр к ней.

Слева сидит Эбигейл Ли, директор программы. Номинально она – по крайней мере, согласно какой-то корпоративной схеме – является непосредственным руководителем Бет. Конечно, Ли спускалась в лабораторию несколько раз, но, судя по всему, не имеет ни малейшего представления о том, как функционирует их машина (или любая другая, если уж на то пошло). Директор никогда не проявляла интереса к их работе и ни о чем не расспрашивала ни Бет, ни Колсона, когда тот был жив. Бет считает, что они с Ли довольно близки по возрасту и радикально различны во всем остальном. Тем не менее директор всегда рядом – и на ежегодных проверках, и вообще, – а ее подпись чудесным образом появляется на всех финансовых запросах, удовлетворение которых необходимо для повседневных нужд лаборатории. Бет видит в Ли скорее няню, чем начальника, и искренне благодарна ей за глобальное невмешательство.

Эбигейл осторожно, будто к чашке со слишком, как она опасается, горячим чаем, тянется к установленному перед ней микрофону. Однако голос ее звучит ровно, громко и отчетливо. Идеально для записи.

– Доктор Дарлоу, вы готовы начать сеанс ответов на дополнительные вопросы, соответствующий дате путешествия – семнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года?

Бет кивает:

– Готова.

На мгновение воцаряется тишина, затем программный директор нажимает несколько клавиш на скрытом от глаз Бет пульте. Зал наполняется тихим звуком статических помех – это оживают динамики, скрытые в стенах, обшитых темными панелями. Комнату наполняет звучный мужской голос, доносящийся будто отовсюду и в то же время ниоткуда.

– Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

Бет прочищает горло, стараясь говорить четко.

– Бет Дарлоу. Восемнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года.

– Кто является президентом Соединенных Штатов?

– Джеймс Уитмор.

– Опишите свое семейное положение.

На долю секунды слова застревают у Бет в горле, затем она тихо вздыхает и отвечает, не опуская глаз:

– Вдова.

– Одним словом опишите свое детство.

Изначально этот вопрос ставил Бет в тупик. Тогда, давно, она совершила ошибку, посчитав, что цель сеанса – что-то вроде экзамена или исследование ее жизни, а не сбор научных данных. А в исследовании важнее всего последовательность, логичность. Когда вопросы вытекают один из другого, дать ответ легче легкого…

А вообще стоит придерживаться правды.

– Счастливое.

– Назовите двух ближайших родственников.

Еще одна загадка. Бет так до конца и не поняла, зачем люди, призванные проверить ее психическое состояние, создали вопрос, в котором так много переменных. Колсон выдвигал идею, что опросник – это еще и краткий тест, а потому важно знать, кого Бет и он сам считают близкими людьми. На одном из сеансов Бет попыталась проверить догадку мужа, поинтересовавшись у Джонатана, что тот думает об этом. Но психотерапевт отказался отвечать. Что, по ее мнению, само по себе означало: так и есть.

В первые годы Бет называла сначала имя мужа, а затем дяди Бретта, поскольку ее родители и сестра погибли давным-давно. И вообще, когда она впервые отправилась в путешествие, Изабеллы еще и в проекте не было.

И вот теперь смерть снова все изменила.

– Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

– Если бы вы могли изменить только один момент в своей жизни, что бы это был за момент?

Этот простой вопрос всегда причинял Бет боль. Теперь в ее жизни есть только один момент, который ей хотелось бы изменить, если бы позволила судьба. Если бы ей хватило сил.

– Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Динамики продолжают гудеть, как провода под напряжением. Но Бет знает, что с вопросами покончено.

Их всего шесть. И они никогда не меняются.

Директор программы прочищает горло и наклоняет голову к микрофону:

– Окончание вопросов, записанных для передачи.

Все молчат, пока из динамиков не раздается мягкий, негромкий звук, за которым следует щелчок выключения динамиков. Комната погружается в глубокую, тягостную тишину.

– Спасибо, Бет. Вам нужна минутка перед воспроизведением?

Бет качает головой:

– Все хорошо.

– Замечательно, – одобряет Эбигейл, снова наклоняясь к микрофону. – Начинаем воспроизведение оригинальных вопросов, заданных перед путешествием, датированным 17 марта 2044 года, доктор Бет Дарлоу.

Снова включаются динамики, и комнату наполняет тот же бесстрастный, механический голос. На этот раз Бет только слушает вопросы вместе со своими заранее записанными ответами, которые она дала вчера утром.

– Пожалуйста, назовите свое имя и сегодняшнюю дату.

– Бет Дарлоу. Семнадцатое марта две тысячи сорок четвертого года.

– Кто является президентом Соединенных Штатов?

– Джеймс Уитмор.

– Опишите свое семейное положение.

– Вдова.

– Одним словом опишите свое детство.

– Счастливое.

– Назовите двух ближайших родственников.

– Мой дядя, Бретт Хокинс. Моя дочь, Изабелла Дарлоу.

– Если бы вы могли изменить один момент в своей жизни, что бы это было?

– Я бы не позволила своему мужу уйти в тот день, когда он погиб.

Никто не произносит ни слова, пока запись не заканчивается и невидимые динамики снова со щелчком не замолкают.

Директор программы смотрит на двух других членов жюри, те кивают. Она снова наклоняется к микрофону, но теперь ее голос звучит мягче, поскольку она обращается только к самой Бет, а не к потомкам.

– Запись показывает, что расхождений нет. Сейчас мы продолжим разбор полетов. – Она поворачивается к Джонатану. – Мистер Грир, не хотите ли начать?

Джонатан кивает:

– Директор, не могли бы вы вывести на экран видеозапись путешествия Бет Дарлоу, датированную семнадцатым марта две тысячи сорок четвертого года? Пожалуйста, задержите воспроизведение.

Директор программы кивает и набирает на клавиатуре еще одну команду. Справа от Бет опускается большой экран и окутывает ее тусклым белым сиянием. Изображение четкое, стоп-кадр. Она поворачивает голову и смотрит на слегка искаженное полноцветное изображение салона «Сессны».

Снимок сделан с ее точки зрения, поэтому все немного искажено из-за ограниченности человеческого зрения. Однако сквозь лобовое стекло отчетливо видна полоска голубого неба и сидящие бок о бок в тесной кабине родители Бет, которые скоро умрут.

Она неосознанно кладет пальцы правой руки на левое предплечье. Туда, где его нервно сжимали пальцы сестры, перед тем как их самолет упал и тело Мэри разорвало на куски.

То, что Бет видит это вот так, по видеотрансляции, а не изнутри личных воспоминаний, остроту возникающих ассоциативных связей никак не уменьшает. Скорее, запечатленная картина распахивает в голове Бет надежно запертую дверь, и ей приходится преодолевать новый приступ боли, захлестывающий ее при виде этого вырванного из ее жизни мгновения.

Пункт прибытия.

Четыре

– Вы можете описать для нас ситуацию, Бет?

Она смотрит на застывшее изображение, желая, чтобы оно исчезло.

Пережить это снова? Здесь? Когда члены жюри оценивают каждый ее вздох, каждое нервное подергивание губ? Ее собственные воспоминания – нынешние воспоминания – неприятно перекрываются теми девяноста секундами, которые ее сознание провело днем раньше в том самолете; кажется, мозг не способен отделить травму десятилетней давности от вчерашнего опыта. Для психики, как известно Бет, это эквивалент повтора травмы – это как вскрыть старый шрам, который так до конца и не зажил, и позволить ему снова кровоточить.

Она убирает эмоции и сосредотачивается. Заставляет себя смотреть на изображение с отстраненностью ученого, беспристрастного наблюдателя.

Какая-то часть Бет жалеет, что ей не дано оказаться в сознании и теле сестры. Пытливая часть рассудка очень хотела бы увидеть выражение лица юной Бет, понаблюдать за ее реакцией. Особенно за глазами.

Бет знает, что, если бы она могла каким-то образом вернуться в тот момент, выбрать другой ракурс и заглянуть в глаза себя двенадцатилетней, то увидела бы, как они мерцают подобно частому щелканью затвора фотоаппарата, – переходя от ее природного аквамаринового оттенка к чистейшей белизне. И это самое мерцание – единственный признак, выдающий того, кто путешествует внутри собственного прошлого.

Наблюдение. Фиксация. Облегчение.

Однажды она сама видела это. Всего один раз. В глазах мужа.

Они вдвоем отмечали годовщину свадьбы за стейками и каберне в любимом ресторане; цены там были безумные, но еда стоила каждого потраченного пенни. Сидели друг напротив друга, обсуждали имя будущего ребенка – Изабелла для девочки, Бретт для мальчика, – и вдруг в глазах Колсона будто начали опускаться на доли секунды какие-то заслонки.

Бет тогда решила, будто дело в игре света, отражающегося в его радужках, в мерцании свечи на столе. Два года спустя, когда Колсон зафиксировал на бумаге описание своего путешествия во времени до того самого момента, она поняла, что именно увидела: на нее смотрело сознание ее мужа из будущего.

Наблюдатель или, если угодно, шпион из грядущих лет.

Когда Бет впервые рассказала мужу о той странной истории, он заявил, что это чушь. Но время и новые путешествия показали, что это правда.

Они так и не сумели выявить разумную причину странного физиологического эффекта. Самая здравая теория заключалась в том, что такой была реакция организма на стресс, вызванный вторжением еще одного сознания, – агрессивное расширение зрачков, так (теоретически) влиявшее на пигмент радужной оболочки, что возникало ощущение странного мерцания.

Другая теория, которую Бет придерживала при себе, заключалась в том, что два сознания совместно используют один и тот же мозг, заставляя глаза переключаться с одного на другое с такой скоростью, что это вызывало физическую реакцию в мышцах радужной оболочки.

Как бы то ни было, разгадка странного мерцания не являлась для них первоочередной задачей – просто еще одна тайна, которую стоит отложить до того момента, когда финансирование будет увеличено и удастся привлечь дополнительную помощь.

Впрочем, после того как они обсудили необычный феномен и Бет сообразила, что наблюдала его на том давнем юбилейном ужине, она поймала себя на том, что более внимательно наблюдает за глазами Колсона. Почти каждый раз, когда они оставались наедине, она замечала это странное трепетание, признак, что второе сознание – муж из будущего – наблюдает за ней.

Воспоминание о том ужине – об этих глазах – все еще вызывало у нее дрожь.

Стряхнув с себя воспоминания, Бет отводит взгляд от застывшего изображения на экране и сосредотачивается на наполовину скрытых тенью лицах наблюдающих за ней людей. Поскольку вопрос задал Джонатан, обращается непосредственно к нему.

– Не уверена, что стоит описывать ситуацию, поскольку все и так очевидно. В этот день погибла моя семья, – поясняет она, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом и сдерживать эмоции. – Отец сидел за штурвалом, но мама тоже имела лицензию пилота; они часто поднимались в небо. Мои родители были учеными, хотя и в не связанных между собой областях: отец эпидемиолог, мать этноботаник. Автономно переместиться в любую точку мира в мгновение ока было жизненно важно для обоих. Последний полет был редким исключением, поскольку место назначения представляло интерес для обоих, сферы их научных интересов наконец-то пересеклись. Целью было некое растение, широко применявшееся в небольшой общине аборигенов. Ходили слухи, что инуиты, поселившиеся в районе бореальных лесов, используют экстракт этого растения в качестве лекарства от определенного штамма вируса гриппа. Предполагалось приземлиться недалеко от границы и заправиться, пополнив запасы. У нас с сестрой еще не начались школьные занятия, и мы решили просто прокатиться.

Бет пожимает плечами и криво улыбается:

– Полагаю, это научная версия семейного отдыха. В любом случае, как вы видели, у нас отказал двигатель… – Бет замолкает, сглатывает и еще раз заставляет свой разум отделиться от воспоминаний, как если бы она была хирургом, выполняющим операцию на сердце любимому человеку. – Мы потерпели крушение в национальном парке Джаспер, недалеко ручья Чанго. Примерно в двадцати минутах езды от аэропорта Эдмонтона. – Бет переплетает пальцы. – Выжила только я.

Доктор Адамс, на лице которого застыла маска сочувствия, наклоняется вперед:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Крафтсман – широко распространенный стиль загородного жилья в США. Дословно название переводится «ремесленник». Для него характерны: невысокая, нависающая многоскатная крыша; наличие мансарды с окнами, выходящими как на фронтальную, так и на боковые стороны дома; обшивка всего дома натуральными материалами (дерево, камень, черепица); опорные колонны для выступающих частей крыши; использование на окнах деревянных рам со шпросами; цокольный этаж, отделанный камнем; каменные дымоходы; открытая терраса. (Здесь и далее примеч. перев.)