Полная версия:
Третье правило путешествий во времени
Филип Фракасси
Третье правило путешествий во времени
Посвящается Стефани. Снова и всегда
Philip Fracassi
THIRD RULE OF TIME TRAVEL
Copyright © Philip Fracassi, 2025
All rights reserved
© Я. К. Забелина, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Я в самолете.
Это маленький винтовой самолет. Смотрю налево, на сестру Мэри. Она в соседнем кресле, уши закрыты большими наушниками авиационной гарнитуры, профиль виден ясно: рот, скулы, глаза. Каштановые волосы спадают на плечи. На Мэри джинсы и черный пуховик.
Мой взгляд устремляется в переднюю часть самолета.
Выбора нет, я смотрю.
За лобовым стеклом голубеет небо. Слева сидит мужчина. Я вижу только его затылок, но знаю, что это отец. Справа мама. Между ними – приборная доска самолета: кнопки, рычажки и лампочки.
Даже через наушники, отсекающие шум, я слышу гул винтов. Звук похож на жужжание роя шершней.
Я продолжаю смотреть вперед.
Металлический пол узкой кабины неприятно вибрирует под ногами.
Девочкой я десятки раз летала на этом маленьком самолете. Это папина «Сессна». В последний раз мы летали на ней, когда мне было двенадцать. А сестре – пятнадцать. Неужели…
Нет… не может быть.
Толчок справа, потом звук, будто кто-то пробил дыру в небе, – мое зрение переключается. За иллюминатором тянется густая струя черного дыма. Я наклоняюсь вперед и смотрю вниз, где расстилается ковер густого, бескрайнего леса. Самолет жутко трясет. Он ныряет, потоки воздуха раскачивают его.
В наушниках раздается голос отца:
– Держитесь!
Лобовое стекло тошнотворно наклоняется, Мэри хватает меня за руку. Я поворачиваю к ней голову и вижу отражение собственного ужаса в ее широко раскрытых глазах, и, о боже, нет…
Пожалуйста, нет… Нет!
Зачем ты отправил меня сюда?
ПРАВИЛО НОМЕР ОДИН:Путешествие возможно только к точкам назначения, существовавшим в течение предыдущей жизни путешественника. Эти точки выбираются случайным образом.
Самолет трясет с такой силой, что я стискиваю челюсти, чтобы не стучать зубами. Перед глазами размытое разноцветное пятно. Я едва понимаю, что вижу. Все искажено. Сфокусироваться невозможно.
Поворачиваюсь взглянуть на Мэри, и в этот момент самолет валится в пике. Двигатель ревет как бешеный, желудок подскакивает к горлу, а я – к потолку. Ремни безопасности больно впиваются в бедра и грудь. Содрогаясь, я вижу, как волосы Мэри взмывают вверх, а на ее бескровном лице отражается неприкрытый страх.
Папа что-то кричит в микрофон гарнитуры, но все, что я могу разобрать среди кошмара, охватившего наш самолет, – это «Держитесь!» и «Прости, мне так жаль!»
Мама кричит в микрофон, подключенный к самолетной радиостанции. Я не знаю, что она говорит – разобрать не могу, – но предполагаю, что это сигнал бедствия. Ее губы произносят: «Мэйдэй! Мэйдэй!»
Кажется, я кричу, но не уверена. Тону в хаосе и шуме.
Лобовое стекло больше не синее, оно зеленое.
Мы стремительно снижаемся, вот-вот разобьемся.
Снова.
ПРАВИЛО НОМЕР ДВА:У путешественника достаточно энергии, чтобы поддерживать контакт с миром прибытия примерно в течение девяноста секунд.
Земля стремительно приближается, за иллюминаторами клубятся дым и пламя. Кусок двигателя отламывается и ударяется о дверь рядом со мной. Иллюминатор разлетается вдребезги, и если до этого я не кричала, то сейчас ору.
Сестра вцепляется мне в руку; ногти больно впиваются в кожу, но я даже не пытаюсь повернуться к ней. Смотрю прямо перед собой. Самолет стремительно несется к земле, я могу различить отдельные деревья, которые становятся все ближе, пока отец беспомощно дергает за рычаги, отчаянно пытаясь хоть как-то замедлить наше падение.
Мы достигаем верхушки первого дерева как раз в тот момент, когда мама резко поворачивает голову, чтобы в последний раз взглянуть на своих детей. В эту долю секунды на ее лице читается невообразимая печаль, которую я никогда не забуду. Затем лобовое стекло взрывается, толстые ветки впиваются в тела родителей, разрывая их, словно ткань, меня обдает осколками стекла и кровавыми брызгами; самолет кренится, разваливаясь.
Что-то острое и твердое врезается мне в лицо, ломает руку.
Я больше не чувствую хватки Мэри. Она исчезла.
Мы проламываем бесконечные ветви, кабину крутит так и этак. Я переворачиваюсь вверх тормашками, темная земля летит мне навстречу сквозь рваную дыру, которая всего несколько секунд назад была кабиной пилотов.
Моих родителей.
Я зависаю в воздухе, будто астронавт в невесомости, ногами вверх, а затем следует удар о землю.
ПРАВИЛО НОМЕР ТРИ:Путешественник не имеет возможности взаимодействовать с миром, в который он попал…
То, что осталось от самолета, больше никуда не движется.
Я вишу на ремнях. Руки и ноги безжизненно болтаются.
Глаза застилает болотно-серая пелена.
Я поворачиваю голову влево, надеясь увидеть сестру.
Ничего, кроме разорванного металла и грязи.
Пустые наушники.
Пытаюсь оглянуться, чтобы обнаружить ее, но ремень безопасности врезается в шею, а грудь пронзает такая сильная боль, что перехватывает дыхание.
У меня сломаны ребра и рука. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение.
Превозмогая боль, я заставляю себя повернуть голову, чтобы увидеть заднюю часть кабины. На металлических стенках широкие потеки темной крови и то, что осталось от моей сестры. Какие-то части тела. Не знаю какие.
Меня рвет; мое безвольное тело висит в нескольких футах над землей в ужасном чреве разбитой «Сессны» как сломанная марионетка.
Я помню, о чем подумала, когда это случилось в первый раз.
Я в могиле.
Но жива, каким-то образом жива.
Только я одна.
…путешественник может только наблюдать.
Один
Бет просыпается от звука будильника на планшете. Птичий хор.
Пять утра.
Время пробежки.
Она стонет, нажимает на экран, чтобы выключить будильник, и высовывает ноги из-под одеяла. Ранний утренний воздух пронизывающе холоден, голые руки быстро покрываются гусиной кожей. В окно проникает серый свет. Комната наполнена переливчатым звуком дождя.
– Отлично, – бормочет Бет с усталым вздохом; она не в восторге от того, что день предстоит начать с десяти миль под дождем, и все-таки встает с кровати и направляется в ванную почистить зубы.
Несколько минут спустя Бет сидит на скамейке в прихожей, размеренно дыша через нос, чтобы привести в порядок тело и разум. Надев непромокаемую ветровку и спортивные легинсы, натягивает поношенные кроссовки «Асикс» и туго их завязывает.
Вдох. Задержка дыхания. Выдох.
Она постукивает по циферблату часов, и наушники наполняет ритмичная музыка. Открывает входную дверь (просторный классический дом в стиле крафтсман[1] – единственная роскошь, которую она смогла себе позволить, переехав на Тихоокеанский Северо-Запад), выходит на крыльцо и разминает мышцы бедер и икр. Ливень молотит по тихой улице, размывая неровную брусчатку тротуара, который начинается сразу за маленькой деревянной калиткой, такой же выцветшей от времени, как и весь забор из штакетника, окружающего ее скромный дворик.
Бет подносит запястье ко рту:
– Начинай утреннюю пробежку.
Включается таймер. Она кивает сама себе, быстро сбегает по ступенькам, выходит за калитку и сворачивает направо, на тротуар, не испытывая ни малейшего желания выходить на улицу в темноте раннего дождливого утра, когда по обочинам бегут потоки воды глубиной по щиколотку. Одежда сразу же промокает.
Бет прислушивается к своему дыханию, «асиксы» шлепают по мокрой брусчатке. Через несколько мгновений она набирает скорость.
Во время бега Бет по-прежнему сосредоточена на дыхании, на ровном биении своего сердца, на ритме музыки, звучащей в ушах. Отгоняет мысли о том, что ей холодно, что она промокла или устала. Все, что угодно, лишь бы не думать о предстоящем дне или о совершенном накануне коротком визите в прошлое, заставившем Бет заново пережить самые ужасные девяносто секунд в ее жизни.
* * *Когда она возвращается домой, дождь переходит в мелкую морось; восходящее солнце придает темно-серому небу менее гнетущий оловянный оттенок. Довольная, что удалось уложиться в разумное время, Бет постукивает по циферблату часов.
На крыльце, у двери, ждет Мари-Елена, одетая в синий дождевик. На голове у старушки туго стянутая у подбородка непромокаемая косынка, украшенная розовыми цветами, в руках огромная сумка. Мари-Елена тепло улыбается потной и запыхавшейся Бет.
– Вы рано, – улыбается Бет, стараясь выровнять дыхание.
– Роберту утром понадобилось в центр, я высадила его и поехала сюда. Знаю, что ты уже встанешь. – Мари-Елена подмигивает.
Бет кивает и открывает дверь:
– Вам ли не знать… Заходите.
Мари-Елена – энергичная женщина лет семидесяти с небольшим, у которой трое взрослых детей, – няня Изабеллы практически со дня ее рождения. Бет уверена, что без помощи этой женщины, без ее силы не смогла бы так далеко продвинуться. Старушка – надежная опора в бурной жизни Бет; так было всегда, даже до смерти Колсона, когда они вдвоем до изнеможения работали в лаборатории, что делало невозможным полноценное воспитание ребенка.
Год назад, неожиданно овдовев, Бет осознала, что больше не может работать в прежнем бешеном ритме, который она сама себе навязывала. Все силы уходили на то, чтобы оставаться хорошей матерью, – особенно учитывая горе и депрессию, которые, подобно солнечному затмению, на долгие месяцы поглотили ее мир после трагической гибели мужа.
– Она еще спит, – сообщает Бет, скидывая туфли. – Мне нужно принять душ, но на кухне есть свежий кофе, и я вчера купила несколько маффинов в «Лензи». Угощайтесь.
Мари-Елена кивает и подталкивает Бет в сторону ее спальни.
– Хорошо, Бет. Ты иди. Собирайся на работу.
* * *Двадцать минут спустя Бет, свежая после горячего душа, в сухой одежде, войдя в кухню, испытывает острое разочарование, увидев, что дочь уже сидит за столом и с аппетитом уплетает овсянку. Будить Изабеллу – одно из ее любимых ежедневных дел, а теперь это просто еще один упущенный момент, еще одно унесенное временем воспоминание, которое не вернешь.
Мари-Елена, ставя стакан сока перед маленькой девочкой, кажется, читает мысли Бет и пожимает плечами:
– Да-да, смотрите, кто пришел. Наверное, услышала нашу болтовню. Говорит, что проголодалась.
Мари-Елена улыбается и гладит девочку по волосам.
Изабелла, в розовой пижаме, с растрепанными со сна волосами, оборачивается и видит у входа в кухню свою мать.
– Мамочка! – радостно кричит она, протягивая ручку и сгибая пальцы, что означает: «Давай! Давай!»
Бет, отбросив дурные мысли, идет к дочери и, обеими руками взяв ее ладошку, целует каждый крошечный пальчик. Сердце переполняет такая любовь, что непонятно, как ее сдержать. Выпустив теплую ручку дочери, Бет усаживается за стол и смотрит, как малышка завтракает. Размышляет о том, как уютно устроилась Изабелла в чудесном возрасте от четырех до пяти лет, когда начинается необратимая метаморфоза, которая постепенно превратит ее из маленькой девочки в прекрасную молодую женщину – нежные детские черты преобразуются и оттачиваются: более четкие очертания щек и подбородка придают очарования ее личику херувима, руки и ноги вытягиваются.
Мари-Елена ставит перед Бет чашку кофе и садится за стол; от чашки идет пар.
– Тебе тоже нужно поесть, – серьезно говорит она. – Задержись на минутку.
Бет кивает и отхлебывает кофе, прежде чем завершить рутинный диалог.
– Времени совсем нет. Перехвачу что-нибудь на работе.
Мари-Елена хмыкает и качает головой:
– Время всегда есть, Бет. Важно, что ты с ним делаешь.
Бет собирается ответить, но дочь перебивает ее.
– Мама! Сегодня в саду мы будем делать бабочек, – объявляет Изабелла. Ее растрепанные шелковистые черные волосы, эффектно прикрыв часть лба и тем самым подчеркивая большие, яркие карие глаза, ниспадают на узкое плечико. – Я принесу тебе одну.
Бет встает и целует дочь в макушку.
– Непременно, детка. А теперь будь умницей ради Мари-Елены. Я вернусь домой к ужину и искупаю тебя, хорошо?
Изабелла откладывает ложку. Обвивает руками шею матери, звонко целует ее в щеку, а затем шепчет на ухо, как будто это секрет:
– Я люблю тебя, мамочка.
Два
Среднестатистическому прохожему штаб-квартира корпорации «Лэнган» покажется больше похожей на военный комплекс времен холодной войны, чем на передовую технологическую компанию с рыночной стоимостью более пятидесяти миллиардов долларов.
Возведенное на вершине большого холма одноэтажное здание из бетона и стекла, куда можно добраться только на вертолете или по единственной извилистой дороге, обнесено высоким забором. Оно круглосуточно, семь дней в неделю находится под наблюдением первоклассной военизированной службы безопасности (ее материнская компания регулярно участвует в тендерах на оказание услуг ЧВК в условиях военных действий). Квадратный корпус, обитель непостижимого интеллекта и невероятных тайн.
Только те, кому разрешен в него доступ – люди, среди которых величайшие умы планеты, – знают, что здание корпорации вовсе не одноэтажное. На самом деле это массивный подземный комплекс, уровень за уровнем уходящий вглубь на пять полноценных этажей.
Направляя машину к вершине холма, Бет тяжело вздыхает при виде мрачного места, где она работает последние четыре года: синевато-серое небо внезапно становится фоном для темной бетонной крепости, утилитарного памятника знаниям, нагло-зловещего, бесцветного, безрадостного. И все же внутри этого здания, почти на глубине ста футов под землей, находится ее величайшее достижение. Ее и Колсона. И не только их…
То, что скрыто глубоко под поверхностью, может стать одним из величайших достижений в истории человечества.
Машина, которой под силу изменить все.
Так что, несмотря на дождливый день, тягостную атмосферу и мрачную обстановку, Бет с радостным волнением подъезжает к контрольно-пропускному пункту и достает из кармана пропуск, размышляя о предстоящем дне: о данных, записанных во время вчерашнего путешествия, которые она проверит и перепроверит, разгадывая тайны, которые кроются в причудливом переплетении алгоритмов, электричества и стали. Ее вело стремление обуздать силу, не предназначенную для человеческого контроля, – силу, что лежит за гранью науки, за гранью машин и экранов с бегущими уравнениями. Нечто неопределимое.
Но она познает это. Воспользуется этим.
И тогда…
И тогда Бет изменит мир.
* * *Пройдя через стеклянные входные двери в полутемный вестибюль – отполированные до блеска бетонные стены и пол, встроенное освещение, эдакая тюрьма для белых воротничков, – Бет предъявляет удостоверение дородному охраннику у рамки полноростового сканера, в тысячный раз отмечая, что у большей части сотрудников службы безопасности под неизменными черными спортивными куртками к поясу пристегнуто оружие.
Сразу за постом охраны стена из толстого дымчатого стекла с тремя входами, и Бет, когда охранник кивает и пропускает ее, направляется к дальнему правому, к тонированной панели размером с дверь, которая сдвигается, открывая длинный коридор. Бет, как обычно, кажется, что она попала в совершенно другое здание. Стены от пола до потолка отделаны темно-вишневым деревом, на полу ковровое покрытие – плюшевое, цвета темного шоколада. Висящие по стенам картины середины двадцатого века в изысканных рамах – в основном абстракции, выполненные в горчично-желтых, малиновых, жжено-оранжевых и морских синих тонах – придают помещению винтажный вид, напоминая о мире, которого Бет никогда не знала. Она как-то раз слышала, что кто-то из старших коллег описывал офис как юридическую фирму старой школы, но не очень представляет, что это значит. Впрочем, основополагающую идеологию Бет понимает очень хорошо: скучно, просто, архаично.
И знает, что к «Лэнган корпорейшн» это не имеет ни малейшего отношения.
Еще рано, поэтому тихо. Двери, выходящие в коридор, закрыты; Бет минует их, направляясь к одинокому лифту в дальнем конце коридора – он относится к ее лаборатории, ходит только с первого этажа и только вниз.
– Не трогайте меня, сволочи!
Бет резко оборачивается, у нее перехватывает дыхание. Дверь позади распахивается, и человека – пожилого мужчину, которого она хорошо знает, – грубо выталкивают из кабинета в коридор. Какие-то бумаги вылетают у него из рук и рассыпаются по полу. Мужчина размахивает портфелем, будто это оружие. Пара вооруженных охранников – форменные черные костюмы обтягивают мускулистые, хищные тела, которыми, похоже, обладают все сотрудники службы безопасности, – следуют за ним с каменными лицами, сверля стальными взглядами.
Один из охранников небрежно откидывает в сторону полу спортивной куртки и кладет руку на рукоять смертоносного на вид огнестрельного оружия.
Троих враждебно настроенных мужчин и Бет разделяет не больше десяти футов, она делает шаг к ним.
– Джерри?
Пожилой мужчина поворачивается к ней. Лицо мертвенно-бледное, седые волосы растрепаны, мятый костюм кажется поношенным. Глаза безумны.
– Бет, – говорит он странным тоном. – Ты можешь в это поверить? Они хотят от меня избавиться.
Бет качает головой, собирается подойти, но останавливается, когда один из охранников – тот, чья рука лежит на рукояти, – бросает на нее предупреждающий взгляд. Она замирает.
– Я не понимаю. Джерри, что происходит?
Другой охранник, высокий пожилой мужчина, которому, похоже, эта сцена наскучила, кладет руку Джерри на плечо. Тот отшатывается, пятится к вестибюлю, охранники невозмутимо наблюдают за ним.
– Я сказал, не трогайте меня! – рявкает Джерри. Затем его взгляд устремляется мимо охранников.
На Бет.
– Это из-за тебя! – Он тычет в нее длинным скрюченным пальцем. – Твоя дурацкая машина высасывает из нас все соки. Ничего, Бет, придет и твой черед! Просто подожди и увидишь…
Бет хочет возразить, но Джерри разворачивается на каблуках и быстрым шагом направляется в вестибюль, прижимая к груди портфель и продолжая рассыпать бумаги; они забавно планируют и падают на ковер. Охранники, не оглядываясь, следуют за Джерри по пятам.
Бет наблюдает, как трое мужчин выходят через раздвижную стеклянную дверь и исчезают в вестибюле. Кабинет Джерри открыт, бледный свет из окон льется в коридор, освещая забытые бумаги, разбросанные по полу, словно опавшие листья. Мгновение Бет смотрит в дверной проем: а ведь не один Джерри потерял сегодня работу, – похоже, его коллегам тоже сообщили, что отныне им здесь делать нечего.
Потрясенная этим открытием, Бет разворачивается и идет к лифту.
Бесшумно раздвигаются дверцы, она заходит внутрь, смотрит в камеру – маленький глазок слева – и проводит удостоверением личности перед черным сенсором. Раздается тихий звуковой сигнал, яркая красная лампочка рядом с датчиком загорается зеленым. Дверцы закрываются.
Под датчиком и недреманным глазом камеры вертикально на панели размещены кнопки всех пяти подземных этажей.
Бет нажимает на нижнюю, и лифт плавно опускается.
* * *Через несколько мгновений дверцы разъезжаются. Перед Бет знакомое до мельчайших деталей помещение высотой в два этажа, похожее на пещеру. Стекло, бетон, сталь. В центре, окруженная рядом компьютерных консолей, стоит машина для путешествий во времени.
Изготовленная в основном из полированных стальных деталей, она напоминает ультрасовременный больничный рентгеновский аппарат. В центре самой машины находится плоская металлическая станина – своеобразная кровать. Над ней парит шар с красноглазым хоботком-лазером, который направлен вниз, прямо на изголовье. Прозрачная расходомерная трубка, кажущаяся полосатой из-за множества охватывающих ее стальных колец, соединяет шар лазера с массивным, с небольшой автобус генератором. Справа и слева от станины под небольшими углами вертикально установлены стальные полусферы, обращенные плоской стороной наружу, а выпуклой – туда, где, предположительно, должна находиться голова лежащего человека.
В глубине помещения, за стеклянными стенами, находятся два рабочих кабинета и комната отдыха с прилично оборудованной кухней, диваном и обеденным столом. Над ними нависает обзорный балкон. Между балконом и машиной с потолка на кронштейнах свисают массивные экраны, практически невидимые, пока не активированые.
За одной из компьютерных консолей сидит сосредоточенный на экране молодой человек в белоснежном лабораторном халате, черных брюках, рубашке на пуговицах и при галстуке. Услышав шаги Бет, он, судя по всему, встревоженный и слегка разочарованный, смотрит на нее.
– Я думал, вы взяли выходной.
– Доброе утро, Тарик. Нет. У меня отчет.
Бет останавливается у другой консоли и вводит команду.
Тарик встает и складывает руки на груди:
– Время есть. Вы могли бы заняться этим завтра.
Бет приподнимает брови, не отрывая взгляда от экрана, ее пальцы порхают по клавишам.
– Предлагаешь перенести все на субботу?
Тарик хмыкает:
– А почему нет? Если мне не изменяет память, выходные или праздники никогда не отвлекали вас с Колсоном от работы.
Бет игнорирует упоминание о своем покойном муже, продолжая внимательно изучать что-то на мониторе.
– Вижу, ты уже проводишь диагностику. Есть какие-нибудь отклонения?
Тарик, покачав головой, занимает свое место. Упреки и советы тут бесполезны.
– Нет. Пока ничего. Все, что вы испытали вчера, ничем не отличается от того, что мы видели раньше. – Он на мгновение замолкает, будто раздумывая, стоит ли продолжать, но все же говорит: – Хотя…
Бет испытывает прилив адреналина, по спине пробегает холодок, который возникает, когда один ученый после многих лет экспериментов говорит другому: «На этот раз кое-что изменилось».
Она живет ради этого.
– Продолжай.
– Да вы сами увидите, когда просмотрите все данные. Это трудно не заметить. За пару секунд перед тем, как включилась машина, отмечен значительный всплеск…
– Всплеск? Выброс адреналина?..
Тарик качает головой и постукивает себя по виску.
– Нет… Когнитивное явление. Ваше миндалевидное тело устроило форменную истерику прямо перед отправкой. Я сталкивался с подобными вещами, когда студентом изучал сновидения. Этот тип мозговой активности возникает, когда человеку снится особенно жуткий кошмар.
Бет пытается сообразить, о чем же думала перед путешествием. Не о чем-то важном, это точно. На самом деле она помнит, что чувствовала себя даже более расслабленной, чем обычно.
– На ум не приходит ничего, что могло бы вызвать такую мою реакцию. Похоже, какие-то игры подсознания.
Тарик пожимает плечами, его худые плечи едва приподнимают жесткую ткань белоснежного лабораторного халата.
– И все же это странно, не находите?
Бет направляется в маленькую кухню:
– Не думаю. С чего ты взял?
Тарик снова встает и идет в комнату отдыха, где Бет открывает шкафчик над раковиной, достает свою любимую керамическую кружку – ту, что кричит «Алоха!» крупными забавными буквами, а под ними красуется поблекшая за долгие годы радуга. Эта кружка – единственный сувенир с Гавайев. Последний отпуск, который она маленькой девочкой провела со своей семьей.
Тарик прислоняется к дверному косяку:
– Вы знаете, что я имею в виду, Бет. Само путешествие. Место прибытия. Да ладно, оно было… – он качает головой, подыскивая подходящее слово, – травмирующим.
Бет наливает кофе в кружку и смотрит на электронные часы на микроволновой печи.
– Ничего страшного. Просто невезение. Мы оба это знаем. – Вздохнув, она насыпает в кружку ложку подсластителя. – Мне точно ни к чему, чтобы ты беспокоился обо мне. Сосредоточься на данных и диагностике. Нужно выяснить, что определяет точку прибытия, Тарик. Это жизненно необходимо.
Тарик вскидывает руки:
– Знаю, знаю. Я тоже здесь работаю, помните?
Бет кивает:
– Что ж, это мне от тебя и нужно. Психиатр у меня уже есть. Кстати говоря, мне пора заняться делом. Мой доклад ровно в девять. Успеешь с отчетом?
– Скоро будет готов. Добавлю свои заметки и отправлю файл целиком. – Тарик наконец входит в комнату отдыха и понижает голос: – Вы слышали о событиях в отделе нейронного протезирования?
Сделав глоток и наслаждаясь тем, как кофеин проникает в клетки уставшего тела, Бет качает головой:
– Нет. Но только что на моих глазах охрана вывела из здания Джерри Уилсона. Я подумала, что ничего хорошего это не предвещает. Что он натворил? Маленький корпоративный шпионаж?
