Приглашение на званый ужин

Марина Филатова

Приглашение на званый ужин

Пролог

Я неслась, словно ветер, не чувствуя ни усталости, ни боли в лапах. Казалось, моя жизнь — тонкая нить, готовая оборваться в любой момент под натиском острых ножниц. Сердце колотилось в груди, дыхание сбивалось, а мир расплывался перед глазами. Интуиция кричала: «Это конец!», но я не могла остановиться. Я должна была спасти друзей, прежде чем позволить Зверю забрать меня.

Колючие ветки рвали мою морду, а вязкая грязь сковывала движения. Силы иссякали, но перед глазами стоял образ, который не давал мне покоя с тех пор, как я узнала о Звере. Эта мысль была как удар, не дающий мне сдаться. Страх? Конечно. Страх, что его зловещая пуля найдет кого-то из моих друзей. Я готова на все, лишь бы они были в безопасности. Без них моя жизнь потеряла бы смысл. Они вернули мне надежду, дали шанс начать все сначала.

Добежав до проклятой горы, сжимающей сердце воспоминаниями, я увидела то, чего никак не ожидала. Он здесь. Зверь стоял перед моей дрожащей, плачущей подругой, направляя на нее револьвер и противно смеясь. Мои раненые друзья лежали на земле — они отважно пытались защитить меня, даже не имея шансов. Взвыв от ярости и боли, сдавившей грудь, я бросилась к нему.

Одна цель. Я хотела отомстить.

Глава 1

Несколько месяцев назад

— Ну все, все в сборе. По местам! — мама подтолкнула нас с папой к машине.

Папа весело подмигнул ей, игриво шлепнул по бедру и направился к водительскому сиденью.

— Пит! — она неодобрительно покачала головой, но в уголках ее глаз заплясали лучики-морщинки. Она со вздохом устроилась на переднем сиденье, а я так и осталась стоять, хмуро глядя в пустоту.

Сегодня мне исполнилось семнадцать.

Родители вытащили меня из постели ни свет ни заря. Сонная, растрепанная, босая — я еле поспевала за ними в гараж. Но стоило им открыть дверь, как сон слетел мгновенно. Там стоял он. Мой мотоцикл. Тот самый, о котором я прожужжала им все уши. Мощный, гордый, почти нереальный.

Я визжала, прыгала вокруг них и зацеловывала обоих до смерти. Казалось, я готова была взорваться от счастья.

Но сейчас, стоя у машины, я чувствовала, как внутри медленно поднимается тревога. Тяжелая, липкая и необъяснимая. Что-то должно было случиться. И это «что-то» мне совсем не нравилось.

— Мишель, ты садишься? Мы тебя вечность ждем! — голос мамы вырвал меня из оцепенения.

Я тряхнула головой и быстро забралась на заднее сиденье. Папа, напевая что-то под нос, завел двигатель. Мы тронулись. Я надела наушники и уставилась в окно, наблюдая, как мимо плывут дома и деревья.

Потом перевела взгляд на родителей и невольно улыбнулась. Мама смеялась, толкая папу в плечо, а он закатывал глаза с таким видом, будто терпел величайшую несправедливость в мире.

— Да-да, конечно, я во всем виноват, — буркнул он.

— А кто еще? — фыркнула мама.

— Вот именно. В этой семье я — главная жертва.

Мама рассмеялась еще громче и показала ему язык. Иногда они вели себя как дети, и это было прекрасно. Между ними было столько тепла и нежности, что я невольно задумалась: «А у меня так будет? Можно ли любить человека так долго — и все равно смотреть на него вот так?»

Глядя на них, легко было поверить в любовь до конца жизни.

Мама обернулась, улыбнулась и одними губами прошептала.

— Люблю тебя, милая.

Я улыбнулась в ответ, наклонилась вперед и чмокнула ее в щеку. А потом повернула голову вправо.

И все внутри оборвалось.

— Осторожно! — крик вырвался из горла сам собой.

Папа резко обернулся. В его глазах вспыхнуло непонимание, а секунду спустя — отражение чужих фар.

Машина неслась прямо на нас. Слишком быстро. Слишком близко. Она даже не пыталась свернуть.

— Питер! — вскрикнула мама. — Питер, сделай что-нибудь!

Но было поздно.

Удар.

Мир взорвался грохотом металла, треском стекла и чьим-то криком — кажется, моим. Меня подбросило, воздух выбило из легких. Время будто сломалось: растянулось и рассыпалось на отдельные, невыносимо яркие вспышки.

Резкий толчок. Скрежет рвущегося железа. Мамина рука, вскинутая в защитном жесте. Папино лицо — застывшее, чужое, искаженное ужасом.

Меня рвануло с такой силой, что в плечо будто вонзились раскаленные иглы. Я смутно осознала, что зацепилась ногами за ручник, срывая его, а затем — оглушительный звон. Лобовое стекло пошло паутиной трещин, и меня швырнуло вперед.

Удар головой. Мир качнулся и поплыл.

А потом я поняла, что лечу.

Это было невозможно. Нереально. Но я действительно летела — сквозь холодный воздух, сквозь визг тормозов и оранжевые всполохи, которые уже жадно лизали искореженный металл.

«Я умираю?»

Мысль мелькнула коротко и резко, как вспышка молнии. «Неужели это конец?»

Все смешалось: запах крови, едкая гарь, бензин, крики, треск лопающегося пластика. Где-то совсем рядом что-то глухо ухнуло, взорвавшись огненным цветком, и темнота рванулась ко мне, как живая, поглощая все — и боль, и страх, и этот бесконечный, леденящий душу полет.

Я не сразу поняла, что оказалась в воде. Или в глубокой, ледяной луже. Тело мгновенно прошило сыростью, одежда тяжелым грузом прилипла к коже. Я попыталась вдохнуть, но в груди вспыхнула такая острая боль, что из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Сознание начало ускользать.

Перед глазами дрогнула тень — странный силуэт, будто кто-то замер в тумане, пристально наблюдая за мной. А потом возникло оно: огромное красно-чёрное колесо, медленно вращающееся в пустоте.

Я пыталась разглядеть его яснее. Почти смогла. Но оно дрогнуло и растаяло.

А следом исчезло всё. Остались только мрак, тишина и вязкая, бесконечная пустота.

Забвение.

Мир возвращался рывками.

Я с трудом разлепила веки и повернула голову. Родители. Я увидела их сразу — и тут же пожалела. Слишком много крови.

Я зажмурилась, пытаясь стереть эту картинку, но, открыв глаза снова, увидела лишь хаос: толпа людей, оханье, чьи-то крики, суета вокруг. Кто-то звал скорую.

Снова темнота.

Потом — лица врачей. Маски. Мелькание рук. Обрывки фраз, летящие сквозь вату:

— Пульс есть?

— Осторожнее!

— Девочку сюда!

— Быстрее, быстрее!

Вспышка. Я закрыла глаза. «Почему так темно?..»

Ещё одна вспышка. Слишком ярко.

Я застонала и наконец открыла глаза по-настоящему. Белый потолок. Белые стены. Тусклый свет ламп. И этот противный, монотонный писк аппаратов где-то рядом.

Больница.

Мысль пробилась сквозь туман последней, тяжелой каплей. Я в больнице.

Я попыталась пошевелиться — и тут же пожалела. Грудную клетку пронзило такой острой болью, что дыхание перехватило. Казалось, ещё миг — и рёбра просто рассыплются в пыль.

Я сделала осторожный, почти невесомый вдох, и к глазам тут же подступили слёзы.

И дело было не только в боли.

Память возвращалась рваными кусками: ослепляющие фары, чей-то крик, страшный удар.

Мама.

Папа.

Сердце забилось в бешеном ритме, и аппарат рядом отозвался тревожным, учащенным писком.

Нет. Только не это.

Я вцепилась в простыню так, будто она могла удержать меня на краю пропасти. Если я жива, значит… значит, и они могли выжить? Я цеплялась за эту мысль, как за последнюю нить, связывающую меня с миром.

Дверь распахнулась. Я вздрогнула и резко повернула голову.

В палату вошёл врач. Высокий, сутулый, с волосами, похожими на воронье гнездо. Под глазами — тяжёлые тени, будто он не спал целую вечность. Его карие глаза смотрели на меня с тихой тревогой.

Он подошёл к кровати, заглянул в карту.

— Очнулась, — пробормотал он, скорее сам себе, чем мне.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Где мои родители? — мой голос прозвучал чуждо, хрипло. — С ними всё в порядке?

Он сделал шаг ближе. Осторожно коснулся моей руки, и этот жест показался мне пугающим.

— Я твой лечащий врач, мистер Смит. Помнишь, как тебя зовут?

Я слабо кивнула.

— Мне очень жаль, — он запнулся, и в этой паузе рухнул весь мой мир. — У меня плохие новости. Твои родители… они погибли. Отец скончался на месте, мать — по дороге в реанимацию. Мы сделали всё, что могли, но… Ты была в критическом состоянии. Перенесла несколько операций и два месяца провела в коме.

Я закрыла глаза и медленно выдохнула.

Только не плачь.

Не вышло. Горячие слёзы хлынули сами собой, обжигая кожу. Я отвернулась к стене, пытаясь спрятаться от этого мира. Мистер Смит что-то тихо прошептал — слова соболезнования, которые сейчас ничего не значили — и вышел, оставив меня в звенящей тишине

***

Пятилетняя девочка звонко смеялась и бежала по лесу, прижимая к груди маленькую деревянную корзинку. Она искала ягоды. Русоволосый ангелочек с голубыми глазами, босоногий и счастливый, напевал себе под нос какую-то песенку.

Вдруг из-за кустов послышалось тихое рычание.

Девочка вздрогнула — от неожиданности и страха. Но любопытство оказалось сильнее. Она раздвинула ветки и заглянула внутрь.

Перед ней стоял огромный белоснежный волк с голубыми глазами и чёрным пятном на лбу.

Он смотрел на девочку с такой нежностью, что она даже не испугалась. Заворожённая, она медленно протянула руку и замерла.

Волк встряхнул густой шерстью, выбрался из кустов и подошёл ближе, подставляя голову. Его взгляд не отрывался от её лица. В этих голубых глазах не было ни капли злобы — только спокойствие, доброта и что-то ещё, чего девочка тогда не могла понять.

Волк осторожно лизнул её ладошку шершавым языком.

Девочка хихикнула и погладила его по мягкой шерсти на голове. Волк довольно прикрыл глаза, явно наслаждаясь прикосновением.

— Ты такой красивый, — прошептала она, прижимаясь к его тёплому боку. — Как тебя зовут?

Волк тихо зарычал, словно отвечая ей.

Девочка улыбнулась.

— Тогда я буду звать тебя Снежок. Ты похож на снег.

Снежок снова лизнул её в щёку, и они ещё долго сидели так: маленькая девочка, обнимающая огромного волка, и волк, бережно прижавшийся к ней

***

Я открыла глаза.

Палата была пуста. Солнечный луч пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Я попыталась пошевелиться, но тело ответило тупой, ноющей болью. Руки и ноги казались чужими, слабыми — словно не моими.

«Два месяца в коме», — пронеслось в голове. — «Два месяца, пока мои родители лежали в земле».

Волна отчаяния накатила снова.

Я сжала кулаки, пытаясь сдержать слёзы, но они предательски потекли по щекам. Ненавидела свою слабость. Ненавидела эту беспомощность.

Из горла вырвался сдавленный крик.

Где-то рядом несколько раз мигнула лампа, и я невольно уставилась на неё.

Вдруг почувствовала что-то холодное и твёрдое на запястье.

Опустила взгляд.

На руке — тонкий серебряный браслет с маленькой подвеской в виде волка.

Я никогда раньше его не видела. Откуда он взялся?

Провела пальцем по гладкой поверхности подвески. Волк был вырезан с удивительной точностью: каждая шерстинка, каждый изгиб — до мельчайших деталей. Его глаза казались живыми, смотрели прямо на меня — с той же нежностью, что и Снежок из моего сна.

Сон? Или воспоминание?

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Лес. Ягоды. Смех.

И волк.

Белоснежный, с голубыми глазами и чёрным пятном на лбу. Снежок.

Может, это был не просто сон. Может, что-то большее. Что-то, что связывает меня с этим миром, с этим лесом, с этим волком.

Дверь снова открылась, и в палату вошла медсестра с подносом.

— О, вы проснулись! — улыбнулась она. — Как вы себя чувствуете?

Я посмотрела на неё, потом снова на браслет.

— Хорошо, — ответила хрипло. — А это… — подняла руку. — Откуда он?

Медсестра подошла ближе и взглянула на запястье.

— О, это? Его нашли при вас, когда вас привезли. Мы решили не снимать, чтобы не потерять. Очень красивый браслет у вас!

Я кивнула, чувствуя, как по телу разливается странное тепло.

Красивый.

И до боли знакомый.

Глава 2

На улице щебетали птицы, а бабочки и шмели порхали над цветами. Но скоро эта летняя идиллия уступит место холодному, меланхолическому дыханию осени. Именно это время года я любила больше всего. Мне нравились ветреные, дождливые дни и, конечно, ночь. Ведь только тогда на небе зажигаются звёзды, сияет луна, проносятся кометы… До аварии я часто сидела на подоконнике, глядя на ночное небо, которое успокаивало меня, даря сладкий сон.

Мистер Смит обнял меня. Мы стояли у главного входа в больницу, ожидая представителей органов опеки.

— Береги себя. Мой адрес у тебя, если что, не стесняйся обращаться, — сказал он.

— Надеюсь, смогу к вам приехать. Но, думаю, теперь мои действия будут строго контролироваться. Спасибо вам за всё, — ответила я.

Я тепло улыбнулась, кивнула доктору на прощание и направилась к парковке, где меня уже ждал автомобиль. Сев в него, я заметила, что и водитель, и сопровождающий были крупными, высокими мужчинами. С такими лучше не связываться: запросто придавят своим громадным мизинцем. Я вставила наушники, чтобы заглушить шум в ушах, напоминающий об аварии, и прислонилась головой к окну.

Берн, где я прожила все свои шестнадцать лет, остался позади. Теперь перед глазами мелькали частые, высокие деревья. Лес.

«Детский дом находится в лесу? Серьёзно?».

Я с недоумением посмотрела на водителя и выключила музыку.

— Простите, а разве таким учреждениям, как детские дома, не положено находиться в городе?

Сопровождающий цокнул языком, нажал какую-то кнопку и усмехнулся. Передо мной возникла чёрная стена, отгородив его от меня и избавив от дальнейших вопросов.

«Какие же люди нынче недружелюбные», — хмыкнула я про себя.

Машина резко остановилась, что стало новым поводом для моего недовольства. Дверь справа открылась, и я, схватив рюкзак с вещами, выскочила из автомобиля, от которого так и веяло презрением. Взглянув на огромное здание, раскинувшееся передо мной, я невольно ахнула и уронила рюкзак.

«Куда, черт возьми, я попала?!»

Передо мной возвышался старинный, огромный замок на холме: серые каменные стены, массивные кованые решётки на узких окнах одновременно пугали и манили. Он казался загадочным и опасным в своём архитектурном величии, но стоило пройти по извилистой дороге и приблизиться к двери, ощущение опасности сменилось восхищением перед мощью холодных каменных стен. Как величественно.

Вдруг передо мной возникло счастливое, молодое и бледное личико женщины. Я отпрянула от неожиданности. Она, не обращая на это внимания, широко и искренне улыбнулась, протараторив:

— Привет, Мишель! Добро пожаловать в «Парадиз, самый лучший детский дом во всей Швейцарии! Здесь очень хорошие воспитатели, дети и повара, никто никого не обижает, и все вежливы и добродушны друг к другу.

Я, косо взглянув на двух её сопровождающих, которые меня сюда привезли, недоверчиво хмыкнула и кивнула в знак того, что всё поняла.

— Ох, чуть не забыла! — спохватилась женщина. — Я Мисс Дэй, но называй меня просто Айви.

— Почему «Парадиз»? — спросила я.

— О, я ждала этого вопроса! В древнеперсидской мифологии «Парадиз» — «страна блаженства». Проще говоря, рай. Атмосфера тут именно такая, можешь не сомневаться. А теперь, пойдем за мной.

Директор резко развернулась и направилась к входу. Ее темные пышные кудри подпрыгивали в такт шагам. А одежда… Я была удивлена, увидев её в кедах, рваных джинсах и ярко-красной футболке.

«Я точно в нужное место попала?» — ошеломленно посмотрела я ей вслед, но поспешила догнать.

Мы вошли в замок. Пять чудесных этажей возвышались над нами, их большие окна были составлены из разноцветных витражей. Длинные, запутанные и пустынные коридоры вели нас мимо бесчисленных комнат. Путь освещали факелы, бросая неровные блики на стены. Гулкое эхо шагов сопровождало нас, пока мы скользили по блестящему мраморному полу. Старинные гобелены на стенах, казалось, следили за каждым нашим движением. Я, затаив дыхание, осматривала всё вокруг, стараясь ступать как можно аккуратнее — мне казалось, что эта нереальная, безупречная красота вот-вот рассыплется прямо на моих глазах.

Мы подошли к центру, соединяющему оба крыла, — каминному залу. Огромная дверь с бронзовыми ручками была распахнута, словно приглашая войти. Стены, обитые темно-красным атласом с золотыми узорами, отражали отблески пламени из жарко пылающего камина на старинной мебели из красного дерева. Рядом с камином стояли массивные диваны, а чуть поодаль — два кресла.

— …зал для отдыха учащихся. И да, ты не ослышалась, помимо детского приюта — не люблю это слово — здесь есть ещё и школа, как начальная, так и средняя. Все кабинеты находятся на втором этаже, там же и библиотека. В левом крыле первого этажа — бассейн и спортзал, а в правом — общая столовая, но её ты осмотришь чуть позже, совсем скоро все проснутся и пойдут на завтрак. На третьем этаже мой кабинет, комнаты воспитателей и других работников. А на четвертом и пятом — ваши: четвертый этаж полностью для парней, а пятый в распоряжении девушек. Пойдём, я провожу тебя в твою комнату.

Поднимаясь на пятый этаж, я отметила про себя, что буду обходить четвертый стороной. Это же просто безумие! Я не думала, что на моих волосах окажется пух. Маленькие мальчики уже с самого утра бесились и носились с оглушительными криками.

Я удивлённо посмотрела на Айви. Она совершенно спокойно к этому отнеслась.

— А почему вы ничего не говорите им? — поинтересовалась я.

— Есть определённый комендантский час для тишины. Я не вижу смысла детям запрещать развлекаться, но ясно даю понять, что в учебное время и ночью не должно быть балагана. Я уважаю их, они уважают меня. И, как ты могла заметить, здесь свободная форма.

Потрясающая женщина… Не запрещать, а давать свободный выбор и получать за это послушное поведение и уважение — очень похвально. И гениально.

Наконец, мы поднялись на верхний этаж, и я позволила себе немного расслабиться. Здесь было довольно тихо, но живо. Из комнат доносились разговоры, смех, а иногда и ругань. Айви подошла к двери посреди коридора с номером «365». Как символично. Ровно столько же дней в году. Она открыла дверь и приглашающим жестом указала внутрь.

Это была будто отдельная квартира с тремя маленькими комнатами и ванной. Интерьер помещения включал три цвета: синий, красный и чёрный, которые отлично гармонировали между собой. Убранство поражало ещё больше: мебели было минимум, но всё обставлено со вкусом. Огромная плазма с удобным диваном напротив и дорогая аппаратура свидетельствовали о том, что у Айви определённо были средства.

Я зашла в комнату посередине с открытой дверью. Наверное, это и есть моя комната. Кровать была неприлично большой, а насыщенно-синие шёлковые простыни просто сводили с ума. По обе стороны от кровати стояли две тумбы: одна чёрно-синяя, на которой находился цифровой будильник (по нему я определила время 09:06), другая чёрно-красная со стоящим на ней причудливым ночником в виде луны, что и освещал комнату. Окно было закрыто чёрными занавесками, не пропускающими даже маленький лучик солнца. Полки были забиты всякой всячиной: книгами и статуэтками. Большой шкаф-купе с туалетным столиком из чёрного дерева стояли вплотную к стене, параллельно окну. Картины с волками и пейзажами в чёрной раме добавляли уюта.

— Номер триста шестьдесят пять, — протянула Айви, опершись о дверной косяк и с лёгкой улыбкой наблюдая за моей реакцией. — Твой новый штаб. Справа от тебя — комната Греты, она обычно тихо сидит за рисованием. Слева — Джины. Милая девочка. Так что, сан узел делите на троих. Встретимся в столовой через двадцать минут, не задерживайся!

Она задорно подмигнула и скрылась в коридоре, оставив за собой лёгкий шлейф аромата спелой вишни и свежей хвои.

Я осталась стоять посреди комнаты, пытаясь переварить всё увиденное. Этот замок был не просто зданием, а целым изолированным миром, сотканым из контрастов: средневековый камень снаружи, дорогие шёлковые простыни и плазменные панели внутри. Я подошла к окну и решительно отодвинула тяжёлую чёрную ткань.

За стеклом открывался вид на бескрайний зеленый лес, окутанный легкой утренней дымкой. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Высокие, вековые ели стояли впритык друг к другу, словно стражи, скрывающие от посторонних глаз всё, что происходит на территории «Парадиза».

Дверь в мою комнату внезапно распахнулась, впуская двух совершенно разных девушек. Первой шагнула та, чьё появление буквально ослепило меня своей яркостью. Её волосы, подстриженные в аккуратное каре, были окрашены в сочный фиолетовый цвет. Они контрастировали с идеальной бледностью кожи и фарфоровыми чертами лица.

Та, что стояла впереди, направилась ко мне и широко, от всей души представилась:

— Я Вирджиния, можно просто Джина!

Я замерла с открытым ртом, переводя взгляд с её ярко-фиолетовой челки на рваную футболку с принтом и обратно.

— Ты что, анимешница? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Фиолетовые волосы, бледное лицо, большие голубые глаза и красивые тонкие губки — вылитая героиня романтического аниме!

Джина звонко рассмеялась, ничуть не обидевшись.

— Есть грешок! — Она задорно кивнула и схватила меня за руку, увлекая в соседнюю комнату. — Заходи, обживайся! Считай, мы теперь соседки по блоку.

В её комнате царил творческий хаос: на стенах пестрели плакаты с аниме-героями, на столе ютились маркеры для графики, а на кровати лежал огромный плюшевый мягкий медведь.

Вторая девушка вошла следом за нами. Она была полной противоположностью Джине: утончённая, азиатской внешности, с длинными каштановыми волосами, мягко рассыпавшимися по плечам. На ней был строгий чёрный оверсайз-свитер. Девушка не была такой яркой, как её подруга, но в её движении ощущалась удивительная грация.

Улыбаясь, она посмотрела на меня своими шоколадными узкими глазками и, немного растягивая слова, проговорила:

— А я Грета, подруга этой психованной дамы.

— Эй! — Джина шутливо упёрла руки в бока. — Ты бы на себя посмотрела! Сама страдаешь по Джастину Биберу…

Не успела Джина договорить, как Грета молниеносно прикрыла ей рот ладонью и рыкнула:

— Не пали контору!

Картина оказалась настолько абсурдной и живой, что я не удержалась — барьер отчуждения рухнул, и я взорвалась от искреннего, громкого смеха. Напряжение последних дней впервые немного отступило. Успокоившись, я перевела взгляд на вторую девушку.

— Приятно познакомиться. У тебя… очень тихий шаг, Грета.

— Привычка, — она слегка пожала плечами и перевела взгляд на мой рюкзак, брошенный на кровать в моей комнате. — Берн?

Я замерла. Радостный смех тут же застрял в горле.

— Что?

— Ты приехала из Берна, — Грета говорила это ровным, лишенным фальшивого сочувствия тоном, словно зачитывала сводку погоды, но именно в этой отстранённости не было той лицемерной жалости, от которой меня тошнило в больнице. — Новости доходят и до нашего замка, пусть и с задержкой. Автомобильная авария на объездной два месяца назад. Гравий, скользкая дорога… Не волнуйся. Я не стану задавать глупых вопросов. В «Парадизе» у каждого первого за плечами история, которую хочется стереть из памяти.

— Спасибо, — честно призналась я, сжимая пальцы в кулаки.

Джина, почувствовав, как атмосфера становится слишком тяжёлой, громко хлопнула в ладоши и заключила:

— Вот и всё, теперь мы лучшие подружки! А сейчас бегом в столовую, а то мой желудок с ума сойдёт от голода! Если мы опоздаем, мальчишки с третьего этажа сожрут все свежие круассаны!

Мы вышли из номера и начали спускаться по спиральной каменной лестнице, вившейся внутри одной из башен замка. Девочки весело болтали, их голоса гулким эхом отскакивали от серых каменных стен. Я плелась сзади, наблюдая за ними краем глаза и хмуро поглядывая на узкое вертикальное окно, тянувшееся почти по всей высоте башни. За стеклом шумели вековые сосны, и осеннее холодное солнце пыталось пробиться сквозь тучи.

— А потом я надела эту банку с попкорном ему на голову! Видела бы ты его лицо, оборжаться можно! — смеялась Джина, смахивая слёзы от собственного рассказа.

Грета, задыхаясь от смеха, схватилась за плечо подруги и завыла:

— Джина, ты ненормальная! Он же потом три дня с тобой не разговаривал!

— Да и слава богу! Зато понял, кто здесь главный!

Они продолжали хохотать, перебивая друг друга, делиться воспоминаниями о каком-то прошлом празднике, о своих друзьях, о смешных проколах… Они были такими живыми. У них была история. У них были воспоминания, которые можно было обсуждать с улыбкой.