Кошкин Дум

– Бежать, бежать надо, – почти обыденным голосом объявила соседка с пятого этажа, когда Маша выглянула на шум.

Подъезд напоминал казарму, вывернутую наружу сигналом тревоги. Громыхали неприступные двери, лязгали замки, закрываемые судорожными движениями спасающихся бегством людей, запах опасности коварно проникал во все щели.

Спустя час в подъезде обосновалась стерильная тишина в обнимку с дистиллированной пустотой.

***

Маша судорожно пихает в чемоданы, рюкзаки и прочие сумки и торбы все, что попадается под руку, безо всякой системы и последовательности. Часы, кофта, зубная щетка, пачка орешек, сумочка с гелевыми ручками, карандашами и стирками… Карамелькин тупо хихикает, сидя на ковре возле спального дивана. Прокладки, крем для рук, бюстгалтер, классный журнал (попробуй потеряй – в школе сожрут), теплая куртка, макароны… Витино хихиканье местами перерастает в пока еще несмелый сдерживаемый смех. Банка маринованного перца (брать-не брать?), носки, вилки, пауэрбанк, терка для пяток, фонарик… перец не берем… Витю трясет одновременно от страха и от хохота. Маша швыряет в мужа первым попавшимся под руки предметом, это оказывается та самая банка. Закатка пролетает в сантиметре от Витиного носа и с громким хлопком взрывается о металлический уголок Витиного кресла. Стекло и содержимое разлетается по непредсказуемой траектории, большой кусок красного перца сочно шлепается прямо Карамелькину на щеку. Хохот перерастает в полноценную истерику. До этого внешне спокойная Маша начинает орать и – бить Карамелькина.

***

Когда отпустило, Карамелькины закурили, сидя прямо на полу. За лет пять-шесть, с тех пор как у них появилась эта квартира, это был первый раз, когда они себе такое позволили.

Отрывки сюжетов по телевизору стали более упорядоченными. Отовсюду шли новости о необычайных явлениях, в основном о появлении гигантских сооружений прямо из ниоткуда.

Маша снова была спокойна, и Витя тоже, по крайней мере, внешне.

Их брак, возможно, был несколько спонтанным, как монетка в воздухе, дающая шансы фифти-фифти. Но брак ничего не значил, значение имело то, что было после. А после – они начали присматриваться друг к другу, пытаться понять друг друга (на самом деле понять, а не выслушать и привести аргументы против). Научили друг друга говорить «спасибо», когда нужно было выразить благодарность, и говорить «извини», когда нечаянно задевали чувства друг друга. В их отношениях не было места серьезным упрекам, они чувствовали, что упреки – зло. Они сошлись и слились как две шестеренки, совпавшие почти на сто процентов. Почти. Почти, которое порою не только не ослабляет, но скрепляет и усиливает связь. Они дополняли друг друга и это выходило у них само собой. Не было никакого «построения отношений» и прочей мути, просто вот выходило так, а не иначе, что и склеивало их как эпоксидной смолой.

Карамелькины перебрались на неубранный диван и пытались уловить суть происходящего. Телевизор все время барахлил, сваливался в помехи, каналы скакали как будто пульт размножился и десятки его копий попали в ручонки необузданной ясельной группы детского сада, где каждый пальчик норовил нажать свою кнопку.

Одновременно они пытались войти в сети со смартфонов, это было также сложно. Тот сбой, о котором рассказывали день назад, похоже, все еще не был устранен.

В общем картина была ясна – ничего хорошего. Надвигалось что-то тревожное, а потому было решено ехать на дачу к Машиным родителям – пересидеть. Дальше они действовали сообща. Витя разделил необходимые вещи на категории: питание, одежда, быт, документы.

– Давай не торопиться, – Витя сделал успокаивающий жест, словно придавливая проблему ладонями к земле, – пока ничего опасного не происходит, нужно обдуманно собраться.

Голос почти дрогнул, но только почти. Витя почувствовал это, но понадеялся, что внешне это никак не проявилось, и Маша не заметила.

– Вить, все дороги закупорятся пробками, пока мы тут медитировать будем, – Маша в чем-то была права.

– Они, может, уже забиты, ты же видела, соседи уже пару часов назад собираться стали, – Витя напомнил про людей, что возились у машин, когда он вернулся из магазина, – мы можем рвануть сейчас, и окажемся и без ничего, и в пробке, а так у нас хотя бы будет запас еды.

Маша нехотя согласилась, и предложила, раз уж все равно действуем спокойно – попробовать заехать в магазин, и закупить еще всего, чего получиться, и воды, и еды. Карамелькин также нехотя идею поддержал – чем дольше тянем, тем выше шансы застрять в пробке. Но разве не он только что предложил не торопиться? Собираться, типа, неспеша?

Олений был закрыт.

Выпал первый снег.

Возле супермаркета Дина Малл было битком. Было чудом, как Вите вообще удалось сюда заехать. Помимо гражданских на парковке, на тротуарах вокруг разместилась военная техника, причем было только пару грузовиков, все остальные единицы были с грозно направленными на парковку стволами всех калибров, Вите показалось, что он рассмотрел в рано наступающих зимних сумерках даже пару танков. Было очень шумно, из-за двигателей тяжелой техники; из-за ора колонок – какие-то чудаки продолжали играть каверы, собирая копеечку с проезжих, как это часто бывало; из-за общего гула собравшейся на небольшой площади неорганизованной человеческой массы. Чудес было два – Карамелькину удалось найти парковочное место, они с Машей видели, как водители других машин один за одним шли на разворот к выезду с парковки, не найдя свободных мест. А им повезло, кто-то уже с покупками спешил покинуть это тревожное скопление машин и людей. Снегопад только начав, уже угомонился, по земле вихрился легкий снежный пух. Витя вышел из машины, с другой стороны, осторожно придерживая дверь пыталась выбраться Маша. Только сейчас Карамелькин услышал, что в колонках не было музыки – там были приказы, кто-то стальным голосом требовал очистить парковку. Ситуацию усугубляло то, что совсем рядом с колонками, которые как обычно ставили напротив центрального входа в супермаркет, в паре парковочных мест – стояла военная машина с громкоговорителями, и она, похоже, пыталась перекричать колонки.

– К вам обращается полковник Замейкин! Выведите свою… под нашим конт… Это приказ!!! – ветер и удача способствовали тому, что часть звуков громче звучала из колонок, а часть из громкоговорителей.

– С вами говорит майор … сил специальны…опе… Мы получили при… Под нашим!!! Приказываю покинуть…

Витя припарковался как раз между двух огней. Вибрация была как в дискоклубе, Карамелькин даже чувствовал ритм, можно было танцевать. Он что есть сил проорал Маше, которая уже выбралась из машины, чтобы она вернулась назад. Идти за покупками было стрёмно. Маша орала что-то в ответ, и в итоге им обоим пришлось вернуться в салон, чтобы друг друга расслышать.

– Ты видишь, они всех выгоняют, – Витя склонялся к тому, что лучше проявить законопослушание, особенно когда взрослые дяди ругаются.

Маша была настроена более радикально:

– Пока они тут разборки устраивают, нужно мотнуться в магаз!

Маша нередко придавала Вите смелость, но чаще это происходило, когда он видел ее слабость, а не наоборот. Это вынуждало брать на себя ответственность. Здесь же Маша проявила себя с более безрассудной, как показалось Вите, стороны.

Разговор был короткий. Они все же выбрались из машины и побежали к магазину, но очень скоро пришлось вернуться – возле входа стояли патрули обоих группировок. Стволы у них угрожающе были направлены друг на друга, но и посетителей они не пропускали.

В машине была хорошая звукоизоляция, что было плюсом для защиты от внешнего шума, но это же мешало им быть в курсе ситуации. Витя ждал объявлений, хоть каких-нибудь, поэтому приоткрыл окно со своей стороны. Выехать уже было невозможно, все проезды были забиты вперемешку гражданскими и военными, кто-то из них, как, наверное, и водители с обеих сторон от Витиной машины – поспешили покинуть парковочные места. Получилось так, что вокруг Карамелькиных были пустые места, а между ними и военными было открытое пространство, они оказались в самом центре буферной зоны между вояками. Витя решил покинуть место и пристроиться хоть как-нибудь к проезжей части, но не успел этого сделать.

– Я приказываю! – орали слева.

– Я приказываю! – орали справа.

– Последнее предупреждение! – орали слева.

Справа, переваливаясь по ступенькам супермаркета, объезжая военную технику, к Витиной машине приближался громоздкий милицейский джип с работающими мигалками, похоже, собираясь также занять место по центру. Витя решил, что можно будет выйти и спросить, что ж ему делать, но ребята слева восприняли маневр противника как попытку занять нейтральную территорию. Неожиданно по крыше гулко стукнуло, звук пришел раньше, чем появилась полоса траектории пули, четко прочерченная в погустевшем вдруг морозном воздухе.

Витя среагировал моментально:

– На выход, Маша, на выход! – Витя много раз слышал и видел в кино, как ведут себя в подобных ситуациях, но он не был актером, и голос его, фальшивя и сипя, неизбежно и непреодолимо сорвался в пике. В другой ситуации можно было бы справедливо подумать, что Витя кривляется, но… Впрочем, это не имело значения – Маша была в прострации, а между тем, между двумя отрядами завязался настоящий бой. Витя вывалился наружу. Удары по машине были не частыми, один второй, третий… Но все почему-то, или может это только Вите так показалось – прилетали с той стороны. С той, где Маша… Стрельба оглушала. Витя чувствовал содрогания машины и содрогания и холод внутри от того, что там могло бы сотвориться с Машей. Он рванул к другой стороне машины, полуползком, в полусогнутом положении, на коленях и локтях.

Вокруг набирал обороты апокалипсис.

С обратной стороны в машине было несколько дыр, некоторые размером с кулак, стекло задней двери было разбито, но переднее – переднее пассажирское было цело!

– Маша!!! – не важно какая изоляция, не важны все эти радужные брызги вокруг, не важен прибитый в слякоть нежный снежный пух – Витя должен был докричаться, а Маша услышать.

А Машина прострация обнялась со страхом, какого она раньше никогда не испытывала. Она просто окаменела с прижатыми к груди руками, она выпала из реальности, и когда Витя открыл дверь с ее стороны, она повсюду видела лишь завораживающе, вспыхивающие, неведомые букеты цветов в снопах оранжевых искр. Машино лицо было никаким. Просто никаким. Белый лист с черточками, обозначающими глаза, нос, рот. Бессмысленный детский рисунок. Витя стянул ее с сиденья, благо, они не успели пристегнуться, поэтому Маша просто кулем свалилась на асфальт. Состояние Карамелькина почти сравнялось с Машиным. Он обнял жену, истуканом лежащую на боку, прижался к ней, прикрывая со спины, и, как будто самым важным было сберечь ее от холода, укрыл пологом своей куртки.