Кошкин Дум

Новостные каналы…, бегущие в люди…, разобранная СТО…, манекен… руки… люди… ТРУБА…!

На слабеющих посекундно ногах, с безумием торнадо в голове, Карамелькин на автопилоте добрался до подъезда, и из последних сил, весь в струящемся поту, в запотевших очках и с вибрирующей челюстью ввалился в квартиру.

Несмотря на весь шум, а нашумел Карамелькин на полные штаны и брошенные на ламинат четыре тяжеленных пакета, жена, видимо, не проснулась. Карамелькин, задыхаясь от волнения настолько, что вдох вызывал в груди болезненные ощущения, первым делом скинул как попало обувь и куртку прямо на пол прихожей и рванул в туалет. И как ни хотелось ему опорожниться, в тот момент, когда он стянул штаны и шлепнулся на унитаз, позывы внезапно прекратились. Витя потел. Спустя минуту дыхание выровнялось, и он, наконец, смог сделать вдох полной грудью и перестать судорожно бороться с нехваткой воздуха. Зато тут же с болью скрутило живот и Витя, желая снять напряжение, растопырил полусогнутые руки, и уперся ладонями в узкие стены туалета.

Одновременно со светом в туалете включалась вытяжка. Достаточно шумная, чтобы снаружи приглушать лишние звуки, и чтобы внутри приглушать звуки извне. В реальной жизни такой глушитель стоит чуть ли ни у каждого первого в голове, Витя же предпочитал страховаться и дублировать. Дверь в туалет открылась, – когда дома не было посторонних, закрываться на замок в семье Карамелькиных было не принято. Из-за вытяжки Витя не слышал, как жена поднялась с дивана и подошла к туалету. Он взглянул на ее заспанное, безмятежное и со счастливой улыбкой лицо, и на мгновение подумал, что все это – лишь паническая атака, что ничего на самом деле не было, что ему все померещилось.

– Тебе что-то болит? – Маша заметила состояние мужа, и ее полусонные глаза мгновенно распахнулись.

– Посмотри в окно, – спокойно попросил он. Карамелькина вдруг отпустило: мой дом – моя крепость.

Маша прошелестела ночнушкой, направляясь на кухню.

– Ничего себе, – в голосе ее не было должного удивления, – и куда это они все собрались?

Карамелькин понял, что она смотрит на парковку.

– Левее, – крикнул он.

– Охренеть, – вот, эта интонация была уже ближе, но все же недостаточно соответствующей происходящему.

Маша увидела трубу, но поначалу не увидела в ее появлении ничего такого. Мало ли кто, чего и как строит в наше-то время. Ее возглас был связан с грандиозностью, но никак не с тем, что размеры трубы были просто сверхъестественными.

Витя присоединился к жене. Маша стояла, уперев руки в бока, Витя прятался за цветастой занавеской. Оба смотрели на бликующее серебром новообразование. Вдалеке над серым небом раздался низкий монотонный трубный звук из района контроктавы, ровный как безнадежность, и Маша повторила «охренеть!» еще раз. Витя повторил вслед за ней, но уже не только трубе, но и парковке – народу там прибавилось как на базаре в пик продаж, похоже там не было ни одной (кроме Витиной) машины, в которую бы не пихали самые разнообразные вещи.

Когда обороты спали, Карамелькин тронулся.

Один день назад.

До двух с половиной лет Маша почти не говорила, родители обошли кучу специалистов, когда этот ресурс был выработан, перешли к народной медицине, но бабушки-шептухи, дедушки-ворожеи и прочие шарлатаны, тоже оказались бесполезны. Свое дело сделали такие же бессловесные, как и Маша, куклы. Обычно девочки в таком возрасте пытаются подражать взрослым: кормят, укачивают, воспитывают. Ну, а Маша своих кукол учила. Где она это увидела и с кого бала пример, никто никогда так и не узнал. В доме не было телевизора, семья жила по съемным квартирам и старалась не обременять себя громоздкими вещами, а телевизоры в то время были тяжелыми ящиками, даром что показывали от силы три-четыре канала.

Родители плакали, сжимая губы в счастливых от переизбытка чувств улыбках, когда им удалось случайно подсмотреть, как Маша разговаривает со своими ученицами.

Это, конечно, не был разговор взрослого с детьми, это был, сами понимаете – детский лепет, но это было уже кое-что.

Когда пришло время Маше самой сесть за парту, она общалась и вела себя как обычный ребенок, за тем исключением, что учеба давалась ей с большими трудностями. Она многого не понимала, поэтому просто заучивала. С первого по последний класс, все, чего она не могла понять, она зубрила. Школу она закончила на «хорошо» и «отлично». Затем был педагогический техникум, а затем Маша стала учителем младших классов.

Такое случается, люди с подозрением на умственную отсталость в итоге учат других.

С тех самых кукол быть учителем – стало Машиным состоянием души. Ей нравилось в своей работе все, за исключением того, что к работе учителя отнести нельзя. Всякие бюрократические бумажки, например. На них времени порой уходило больше, чем на, скажем канцелярским языком, – учебный процесс.

Она была хорошим учителем, показательными были те случаи, когда некоторые из ее учеников-середнячков переходили в другие школы, и резко становились отличниками минимум на полгода. Они уже знали ту программу, которую в других школах еще не освоили, и знали ее не, по меркам средней школы, на уровне.

Ну, вот, Маша была учителем, а у учителей начальной школы, как это ни печально – шестидневка. Был один «ход конем»: чтобы не сидеть понапрасну в пустом классе, некоторые учителя, и Маша в их числе, вели платные уроки для дошколят. Выходило всего пару часов, а шло в зачет за отработанную субботу, плюс доплата за заработанные для школы внебюджетные деньги.

В эту субботу у Маши было дежурство. В предпраздничные дни дошколятам сделали первые в их жизни каникулы, поэтому учителям нужно было просто прийти и «отбыть часы». Как на зло, большая часть коллег уехала на экскурсию, за города. В школе было пустынно и беззвучно.

***

Когда Витя был на выходном, он отвозил, а затем и забирал Машу обратно. В этот день совпало так, что о том, как добраться, Маше можно было не беспокоиться. Сейчас Витя работал по графику «два через два» – два рабочих, два выходных. Два дня – свободный человек, два – в рабстве.

Вставал и ложился Карамелькин дисциплинированно всегда в одно и то же время, чтобы не сбить биоритм. В шесть утра подъем, в одиннадцать – отбой.

Домашние утренние привычки включали в себя заботу о кошке и жене. Кошка вставала вместе в Витей, терлась о ноги и, не переставая, урчала на все лады. Витя доставал свежую пачку корма, выкладывал его в кошкину миску, и неизменно призывами спускал кошку со стола, где она уже сунула свою моську под руки, поторапливая любимого раба.

– Идем сюда, – приговаривал Карамелькин, и кошка, уже привыкшая к такому порядку вещей, соскакивала на пол к месту кормушки.

Субботние смены в школе начинались позже, поэтому «училка» могла поспать чуть дольше.

Вот и в эту субботу, сквозь приятную дрему Маша слышала, как позвякивает на кухне посуда и квартира постепенно наполняется запахами гренок и кофе. Гренки Витя готовил по своему особому рецепту: ломтики батона, вымоченные в молоке, с корицей, взбитыми яйцами и сахаром. После обжарки они получали корочку, но внутри были похожи на нежный сладкий крем. Машины родители готовили твердую версию. Дети часто перенимают привычки родителей, но Маша была в восторге от обоих способов приготовления.

К восьми утра Витя появился у кровати с недавно купленным круглым подносом, на нем был принт соломенной парочки влюбленных детей-ангелочков, если присмотреться, очень похожих на Машу и Витю. На подносе стояли две чашки кофе и тарелка с гренками.

– Сегодня как обычно? – Витя обдумывал планы на день, он знал, во сколько забирать Машу обратно, но, как и всегда, уточнил, чтобы можно было понимать на что он мог рассчитывать по времени.

Маша отреагировала не сразу:

– Что-то интернет барахлит… а… сегодня? Да, как обычно, – в Машиных планах было на обратном пути забрать на пункте выдачи новое платье, но проверить дошел ли товар она не могла, похоже, они забыли оплатить интернет.

Витя поставил поднос на раскладной диван, который служил им постелью, и глянул не выключенный с вечера компьютер – интернета действительно не было, не было совсем. Обычно, когда его отключали из-за неуплаты, страница провайдера оставалась доступной, так что пользователи могли внести обещанный платеж. В этот раз недоступна была и она. Карамелькин включил телевизор, но и он не работал – каналы таже подключались через интернет связь. Похоже, проблемы были на стороне провайдера. Завтракать пришлось без отвлекающих гаджетов.

– Ты не смотрел видео нашего соседа? – интернет не работал, но это не означало, что нельзя пообсуждать события из сетей. Маша улеглась поудобней, оперлась на локти и с удовольствием откусила кусочек еще горячей гренки.

– Что там? – Карамелькин присоединился к завтраку, отхлебнул кофе, поморщился, и представил себе соседа с первого – вечно неряшливого, с запашком, в мятых «трикешках», но всегда в шлеме с присоединенной камерой для активной съемки.

– Он присобачил камеру к коту, – Маша поперхнулась от собственной случайной шутки.

– Не-а, что там? – Витя понял, что речь о других соседях, тех, что на четвертом – у соседа с первого домашних животных не было, – и тоже хохотнул.

– Знаешь, такие съемки – снизу-вверх, – Маша подняла подбородок и жестами показала на потолок, – оттого что все вокруг знакомое, смотришь, и кажется, будто это ты сам скачешь.

– М-да, – Витя проглотил кусок и поинтересовался, – наша коша там в кадр не попадала?

Карамелькины не были сторонниками свободного выгула и никогда не выпускали погулять свою Матильду. Но пару дней назад случилось невероятное, она шмыгнула за дверь, и ее пропажа обнаружилась только вечером, когда Маша встретила у дверей подъезда подозрительно похожую на Мотьку кошку, которая, как выяснилось, ею и была.

– Вообще-то, я хотела с тобой об этом поговорить, – Маша, как обычно зашла издалека, и Витя напрягся, ожидая какой-нибудь новой просьбы или претензии. – Наша ему накостыляла.

Витя довольно фыркнул и расслабился:

– Да ну? – соседи с четвертого тоже были не из приятных, и то, что Витина кошка отмудохала их кота, доставило ему удовольствие – наша взяла.

Матильда была мельче соседского кота. Обычно это проблема, мелкие всегда отхватывают. Даже в быту Тилька была достаточно труслива и постоянно настороже, в чем у нее было явное сходство с любимым рабом. Но во дворе она показала свою скрытую сторону.

– Сосед жаловался, – продолжила Маша, – его кот пришел домой весь в крови, с порванным ухом и выдранными клоками шерсти. Сосед требует компенсации.

– Что, вызывает на дуэль? – Витя сделал рожу, и Маша коротко рассмеялась.

– Подожди…

– В любое время, в любом месте, – Карамелькин достал из-за пазухи воображаемую саблю, взмахнул ею над головой, а затем «вонзил» Маше в бок.

– Подожди… – Маша давилась смехом, но и была немного встревожена: «преступление» попало на камеру, и сосед грозил пожаловаться в милицию.

– В пам-пам-пам-пам-лицию, – со смелостью диванного воина отреагировал Карамелькин, – пусть покажет статью уголовного кодекса. Пошел он! Ложил я на него и на его кота.

– Ну, ты знаешь, все не так просто, – Маша успела изучить прецеденты, – а если скажет, что у Матильды бешенство? Ее запросто могут усыпить, и нас никто спрашивать не будет.

– Я его сам тогда усыплю, – несмелый Карамелькин понимал, что не боец, но храбриться вдалеке от поля боя умеют все, и привел довод против, – если он это сделает, его кота тоже усыпят, разве нет?

Маша не знала. Пора было выходить и она решила отложить вопрос «на потом». На соседа ей было тоже плевать, но вот его кота было жалко, как и всех котиков, собачек и прочую мелкую живность.

– Кстати, возьми пакетик корма, помнишь? – Маша напоминала о бездомном котике, который не так давно появился у них во дворе.

Котофей, похоже, был домашний – какая-то сволочь его просто выбросила, и Маша уже который раз порывалась забрать его к себе. Карамелькин был против хотя бы потому, что против была бы Матильда, но был готов помочь бедолаге хотя бы с кормом.

На улице было прохладно. Брошенная котеюшка очень кстати жалась у подъезда. Карамелькин предусмотрительно прихватил с собой пластиковую коробку от творожной пасты – в качестве миски. Выложил в нее корм и подозвал животинку. Кот или кошка, с ходу было не понять, опасливо глянул в глаза, как в душу, обеим Карамелькиным, и несмело подошел. Запах свежей еды взял верх, спустя момент животное примостилась у миски, жадно выхватывая кусочки мяса ягненка в соусе. Такое угощение стоило того, чтобы дать себя погладить.

– Бедненький, – Маша жалостливо засопела, – давай отвезем в ветеринарку, а потом заберем?

Витя готов был сдаться. Вид брошенной кошки его трогал, и намного больше, чем поверженный соседский кот.

***

Интернета не было весь день. Маша, чья работа в этот день заключалась в том, что ни в чем не заключалась, маялась и томилась. Секунды тянулись долго и тягуче, как сыр в макаронах. Почитать ничего не было, посмотреть ничего не было, поговорить не с кем, оставалось только смотреть в окно, и единственное, за что можно было зацепиться взглядом была непонятно зачем и почему здесь взявшаяся военная колонна, медленно ползущая рядом со школой. Но и она не вызывала никаких эмоций.

Как-то в минуты молчанья, когда не обязательно о чем-то говорить, потому что достаточно быть в обнимку, Витя спросил, – о чем ты думаешь? Маша ответила, – ни о чем.

– Разве так можно? – удивился Карамелькин, – я, вот, постоянно о чем-то думаю, и не могу себя заставить не думать. В голове все время есть хоть какие-то мысли. Не бывает такого, чтобы была полная тишина.

– А у меня бывает.

– Ну… может ты просто не воспринимаешь это как мысли? Как думание? Может, ты думаешь, что если что-то вспоминаешь, или что-то планируешь – то это не мысли?

– Ну, да…

– Ну да – что? О чем ты думаешь?

– Ну, вот, думаю, что нужно подготовить уроки для дошколят…

– Ну – вот! – обрадовался Витя, – о чем-то же думаешь!

– Не совсем дура у тебя жена, – подхватила Маша с сарказмом.

Маша думала, как и Витя – постоянно, но в ее понимании «думать» означало нечто большее, чем просто что-то вспоминать, хотя отчасти, мысленно, она и согласилась с Карамелькиным – все же даже перекатывание со стороны на сторону (как карамельку во рту, ха-ха) простых мыслей можно назвать процессом обдумывания. Просто, ее мысли, зачастую, были далеко, и ей казалось, что если они не в контексте сиюминутного общения, то рассказывать о них не нужно, и простое «ни о чем» дает собеседнику понять, что у нее нет соображений по теме текущей беседы.

«Ду-у-у-умать. Для этого нужно быть думателем. Чтобы не просто так – какой вчера был вкусный винегрет – а о чем-то основательном. Как изменить мир, например. Решить какую-нибудь философскую проблему (как кого-то объегорить, кстати, – это тоже про «думать»). Как чего-то изобрести, а именно – придумать. Вот откуда слово «думать». А не из каких-то там воспоминаний или планов на будущее.

Вот, когда мне нужно тематическую обучающую лекцию написать на собрании метод-объединения – это тоже про «думать». – С этого года Маша вела «методическое объединение» – специальную программу для обучения и обмена опытом среди преподавателей (плюс сорок процентов к окладу). – Тут простыми планами не обойдешься. Тут надо придумать,как подвести текст под выводы, какие примеры привести, какие практические руководства предложить.»

Мысли, они как гаджеты, – время проходит моментально, если есть о чем подумать. Это транс, когда вы переноситесь во времени из любой точки в любую.

Ожидание конца рабочего дня внезапно переросло в спешку, связанную с тем, что давно пора уходить.

Телефоны, к счастью, работали, и Маша позвонила Карамелькину, чтобы тот ехал ее забирать как раз в тот момент, когда он уже подъезжал к школе, и сам думал ее набрать.

Дома Карамелькин тоже не находил себе места. Обычно, если нужно было себя занять, он садился мять пластилин: одно из Витиных хобби было – делать маски. Сначала из пластилина делалась заготовка в виде будущего произведения, затем она заливалась гипсом, затем пластилиновая чурка доставалась и получалась гипсовая вогнутая форма, которая изнутри выкладывалась газетной бумагой, папье-маше или заливалась жидким пластиком. Но и это Витя делал под какой-нибудь сериал из интернета, с которым сегодня были проблемы.

Карамелькин задумался над тем, какие неудобства связаны с отсутствием интернета. Сегодня он планировал связаться с другом, который жил в другой стране – и не мог этого сделать. Друг обещал хорошую подработку, и заказ мог быть потерян. Сегодня нужно было записаться в поликлинику – и он не мог этого сделать, а это значит, что визит к врачу придется отложить до следующего «окна» в работе. Ему нужны были справочные материалы по изготовлению компаунда для следующей работы – он знал, где они лежат – в интернете, и не имел к ним доступа. В конце концов, он не знал, что творится в мире – и это пугало. А вдруг на нас напали? Настроение было подавленным, Карамелькин вспомнил, что где-то читал про информационный голод и последствия, которые могли быть не очень приятными, в добавок к этим мыслям он услышал, как кто-то швырнул камень в окно соседней квартиры. Кто-то уже начал маленькую войну. На улице буянили, а у Вити не хватило желания (смелости? принципов?) подойти и посмотреть, нужна ли кому-то помощь.

Звук бьющегося стекла трансформировался в звонок будильника – напоминалку, что пора выезжать. Он стал облегчением, хоть какая-то смена обстановки и – оправдание.

Оказалось, что камень запустила внучка в окно своей бабки. Внучке исполнилось восемнадцать, и она на полном основании считала себя свободным человеком. В этот раз она, например, не ночевала дома. Жила она с бабкой, потому что мамаша работала в странах, где есть спрос на танцовщиц. Бабка, в свою очередь, внучку свободной не считала, а считала неблагодарной. На том и стоят конфликты большие и малые. Старость против молодости. Забор против морских широт. И ведь справедливость без ресурсов – пустой звук. Бабуся просто отказалась пускать внучку домой, в качестве наказания. Нашла с кем переночевать – найдешь и с кем пожить. А внучка ответила по центру принятия решений – по кухне, и пригрозила, что дальше будет только хуже.

***

Дорога до Машиной школы заняла несколько больше времени, чем обычно – регулировщик в военной форме разруливал в свою пользу.

В ожидании разрешающего жезла Вите вспомнилось, как однажды ему приспичило, когда Маше нужна была помощь в оформлении класса. Жена показала, где мальчиковый туалет. Карамелькин зашел в кабинку, и спустя секунду в туалет вошло пару школьников. Витя застал обрывок их разговора.

– …а дальше цифры пи-пи-пи, – сказал первый.

– Девять сорок два, штоле, – развязно поинтересовался второй.

– Мотемотиг? У вас в школе была мотемотига?

Оба персонажа коверкали слова, в Витино время такой язык назывался «подонковским».

– Не, я алхимик, у нас только алхимия была – алкогольная химия, гы-гы, и то только один раздел – «Наливай да пей!».

Ученики, видимо старших классов, расхохотались.

Витя смыл воду и вышел из кабинки, школьники сидели на подоконнике и явно готовились курнуть. Карамелькин прошел мимо них не поднимая глаз, дверь за ним закрылась, и в след раздался приглушенный, но отчетливо издевательский смех, похожий на ор макак. Как плевок в спину, на который не можешь ответить.

***

К моменту возвращения домой в пространство наконец-то вернулся и интернет, словно загулявший отец, слегка помятый, но со знакомым лицом. В новостных и около-новостных программах, блогах и постах говорилось о том, что проблемы связи затронули чуть не полмира – где-то в океане, вероятно, террористы, обрубили какой-то то ли крупный кабель, то ли крупный узел. Новость была масштабной и мусолилась в каждом первом сообщении, но все же и она постепенно блекла и таяла, как все еще не выпавший первый снег. Судя по всему, на западной части шарика сеть восстановили уже несколько часов назад, так что обыватели из «Штатов и Европов» постепенно добавляли в ленту все больше отвлеченных сообщений.

***

Вечно они путаются в собственных ногах, того и смотри хвост придавят. Так, что тут у нас… вверх или вниз? Интересные препятствия, дома таких нет, даже веселые, можно вприпрыжку. Вверх, высота всегда безопасней. И запахов там больше. Правда, некоторые – опасность. Вот здесь помечено, и за этой дверью явно кто-то не дружелюбный. Ну, это мы ещё посмотрим. А!? Звук! Бегом, бегом отсюда! Теперь только вниз! Вот дом, только зачем они закрыли дверь? Может, позвать? Ах ты! Нет времени, что-то сверху, и – приближается! Ступенька, ещё, ещё… Тупик! Опасность! Чужой!

– Ой, а что это здесь за милота? Ты чей? На улицу хочешь?

– Хххххх! Не подходи!

– Ну, иди-иди…

Рука незнакомки нависает и дотрагивается до дверей, раздаётся резкий щелчок и затем писк. Время для отчаянной атаки! но… что это? Дверь распахивается и позади пространство для отступления. Мотя срывается с места, и через секунду она уже на безопасном расстоянии. Она оборачивается, присаживается на задние лапы, как ни в чем не бывало.

– Что? Взяла меня? То-то же! Я здесь хозяйка положения.

– Иди, погуляй! – женщина в платке, похоже, не так уж и опасна.

Мотя облизывает лапу, тут же зубами пытаясь выдрать шерсть из-под нежно розовой кошачий пятерни, но женщина приближается, и лучше бы не оставаться у неё на пути.

Но куда бежать? Пространство, что до сих пор оставалось на заднем плане внимания, теперь же нависает бесконечной тяжестью. Огромные строения, огромные деревья, а среди них – поле боя. Куда проще дома, две комнаты, шкафы, горки, когтеточки, нора под диваном, тёмный уголок за ванной, такой же шикарный за столом под батареей. И если кто сунется незваный – можно цапнуть, и когтями его, когтями! А здесь отовсюду жди беды. И повсюду запахи. Стоп! А вот и запах, точно такой же, как и под дверью двумя этажами выше. Пометил, как своё, наглый с четвёртого. Так, нужно ближе к стенам, чтобы хотя бы с одной стороны было прикрытие. О! Вот и окошко в темное подземелье. Темнота нам не помеха. В тьме мы сами – опасность. Но вот опять же запах, и уже не только наглеца, но и других сородичей.

Мао! Снова шум!

Мотя чуткая, а наглый слишком наглый, чтобы осторожничать.

Краем глаза Мотя замечает стремительное движение и тут же бросается в другую сторону. Наглый пролетает мимо, но тут же разворачивается и, изгибаясь дугой, идёт на Мотю, грозно шипя. Наглый – серо-рыже-белой окраски, заметно крупнее и с огромными глазами. Желтые клыки на секунду обнажаются, затем кот начинает быстро облизываться и сглатывать, издавая урчащие звуки. На шее у него болтается какой-то ошейник с третьим, холодно блестящим глазом.

–Хххххх, – обозначает готовность к схватке Мотя. – было ваше – стало наше. Теперь я здесь главная.

Наглый не успевает опомниться, как Мотя без лишних телодвижений бросается в атаку. Первый же выпад достигает цели – наглый пытается увернуться, но Мотины когти, опрометчиво не срезанные хозяином-рабом, проходятся по морде противника, правая лапа цепляется за ухо и когти вонзаются в него насквозь. Наглый, не ожидая такого напора и боли бросается наутёк.

– Мяяяяяя! Куда же ты, трус! Не уйдёшь! – Мотя бросается вдогонку.

Наглый здесь на освоенной территории, и в этом его преимущество. Среди огромных домов, пожухлых клумб и тёплых машин он знает каждую тропку.

Под куст, вдоль бордюра, в высокую сухую траву, под старый вросший в асфальт «мерс». И вот, Мотя уже слегка отстала. Наглый делает ещё пару финтов и оказывается на крыше заросшего мхом гаража у мусорки. Теперь он сверху, преимущество утеряно. Дальше следует короткая перебранка, наглый лижет лапу и трёт ею окровавленное ухо, отчего и лапа, и ухо приобретают густой красно-винный цвет.

Мотя издаёт победный «мау» и присаживается на все четыре лапы. Наглый бросает последний взгляд и скрывается с обратной стороны гаража. Мотя кричит вдогонку, затем осматривается и сжимается. Мяуканье, поначалу грозное, перерастает сначала в зовущее, а затем в жалобное.

– Раб! Хозяин! Где ты?

Где эта сволочь, когда она нужна? Неужели не понятно, что зовут?

А вокруг все большое, бетонное, железное и неживое, смотрит на тебя и ждёт момента. И у тебя нет ничего, кроме глаз, ушей, усов и мягкой крадущейся походки. Теперь уже на своей, отвоёванной у наглого территории. Своей, но чужой, опасной и враждебной. Где каждый камень – угроза, каждый угол – засада, каждый звук – атака.

Странные дела.

Вверх дном. Затертый такой штамп, иссушенный, грубый и безжизненный, как окаменевший труп, к тому же, совсем не отражающий то, что происходит в квартире Карамелькиных спустя час. Зато он почти отражает, что творится внутри Карамелькина. Еще один штамп – потекла крыша. Вот если их перемножить, та-да-дам, получится самое то.