Федор Синицин.

Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР. 1933—1945



скачать книгу бесплатно

На созванном в июле 1943 г. совещании кинодраматургов, писателей, кинорежиссеров и актеров глава Госкино И.Г. Большаков выдвинул на первый план тематику, связанную с русским народом. Эта позиция была поддержана другими деятелями искусства. Так, известный кинорежиссер И.А. Пырьев заявил: «Как ни странно, но в нашей кинематографии очень мало русского, национального». Драматург А.П. Штейн отметил, что «русский народ, объединивший вокруг себя весь [советский] народ, имеет право на примат»564.

Особым аспектом великодержавных тенденций в литературе и искусства стало освещение образа Ивана Грозного, который был одним из наиболее привлекательных для И.В. Сталина деятелей русской истории. Жизнь и деятельность Ивана Грозного была признана направленной на «усиление России»565. В июне 1942 г. в Ташкенте состоялась научная сессия Института истории АН СССР, на которой были заслушаны доклады о деятельности И. Грозного566. А. Толстой еще в 1941 г. приступил к написанию пьесы «Иван Грозный» в двух частях. Однако эта пьеса была подвергнута критике за то, что она «извращает исторический облик одного из крупнейших русских государственных деятелей»567, «не решает задачи исторической реабилитации Ивана Грозного»568. И.В. Сталин пригласил А. Толстого на беседу и предложил ему «дать более широкое освещение государственной деятельности и смысла введенной им [Грозным] опричнины»569. Однако писатель вольно или невольно не смог создать достаточно обеляющей характеристики И. Грозного. Несмотря на то что А. Толстой пытался доработать обе части дилогии («Орел и орлица» и «Трудные годы») и в 1943 г. неоднократно просил И.В. Сталина разрешить их постановку, этого сделано не было. В результате в сентябре 1943 г. И.В. Сталин одобрил сценарий С.М. Эйзенштейна, где «Иван Грозный как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли неплохо»570.

Одновременно была усилена борьба с явной или мнимной русофобией в литературе и искусстве. В конце 1943 г. был подвергнут жесткой критике поэт И. Сельвинский за создание «антихудожественных и политически вредных произведений»571 – в частности, за двусмысленные строки в стихотворении «Кого баюкала Россия»: «Сама, как русская природа / Душа народа моего / Она пригреет и урода, / Как птицу, выходит его. / Она не выкурит со света, / Держась за придури свои, / В ней много воздуха и света, / И много правды и любви»572 (курсив мой. – Ф. С.).

Решение о роспуске Коминтерна, принятое 15 мая 1943 г., также имело отношение к новой, великодержавной политике СССР. Официально этот шаг объясняли тем, что «общенациональный подъем и мобилизация масс для скорейшей победы над врагом лучше всего и наиболее плодотворно могут быть осуществлены авангардом рабочего движения каждой отдельной страны в рамках своего государства»573. На самом деле основной причиной роспуска Коминтерна было заигрывание с западными союзниками и отказ от устремлений к «мировой революции» в условиях войны574.

Когда в 1943 г. руководитель Компартии США Ю. Деннис направлялся в СССР, президент США Ф. Рузвельт при встрече с ним заявил, что существование Коминтерна мешает развитию союзнических отношений575. Это понимали и в советском руководстве. Идея о роспуске Коминтерна впервые была выдвинута еще в апреле 1941 г., когда она мыслилась как разменная карта в торге с А. Гитлером576. В 1943 г. важно было как можно скорее добиться укрепления союзнических отношений с западными капиталистическими странами ради расширения их военной помощи СССР. О предстоящем роспуске Коминтерна было объявлено в прессе 15 мая 1943 г., в самом начале Вашингтонской конференции Ф. Рузвельта и У. Черчилля, от которой зависело, будет ли открыт в 1943 г. второй фронт. Этот акт был положительно воспринят в странах Запада, особенно в США, и привел к укреплению отношений этих стран с Советским Союзом577. С другой стороны, И.В. Сталину уже к середине 1920-х гг. стало ясно, что всемирная коммунистическая диктатура недостижима, если средством ее реализации будет абстрактный «пролетарский интернационализм»578. К началу войны созидание могущества СССР было возложено на внутригосударственные силы, среди которых не последнее место отводилось Красной армии. Коминтерн же новым курсом на возрождение великой державы отодвигался на второй план, а потом и вовсе стал не нужен579.

Прямое отношение к усилению великодержавия имело введение с 15 марта 1944 г. нового государственного гимна Советского Союза вместо «Интернационала»580. В ночь на 1 января 1944 г. новый гимн впервые прозвучал по радио581. Старый гимн – «Интернационал» – перестал подходить в качестве гимна страны, поставившей свои собственные интересы выше «интернациональных». К тому же текст «Интернационала» был весьма тенденциозен и, точно так же как Коминтерн, плохо воспринимался западными союзниками582. «Интернационал» был оставлен только в качестве партийного гимна ВКП(б).

Работа над созданием нового Гимна СССР началась еще в 1942 г. под руководством А.С. Щербакова. Варианты гимна были представлены многими известными и малоизвестными поэтами, в том числе из союзных республик, а также «простыми людьми»583. К концу 1943 г. был выбран наиболее подходящий вариант гимна, музыку к которому написал А.В. Александров, слова – С.В. Михалков и Г. Эль-Регистан. Гимн, начинавшийся словами «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки Великая Русь», имел ярко выраженную патриотическую окраску и ни словом не упоминал «мировую революцию». Пропаганда отмечала, что если «в старом гимне не отражены историческая победа советского строя, сущность нашего могучего и самого прочного в мире государства», то при звуках нового гимна «возникает образ нашей славной советской Родины»584, «вместе с его мелодией мы объемлем мыслью прошлое Родины, ее овеянное славой настоящее, ее блистательное будущее»585, «строки… гимна ярко свидетельствуют о великой организующей и ведущей роли русского народа в жизни всех народов, входящих в состав Советского Союза»586. В феврале 1944 г. было принято решение о разработке новых гимнов союзных республик587, которые были созданы в духе новой, великодержавной политики.

Новый гимн СССР вызвал положительную реакцию в странах-союзницах по антигитлеровской коалиции. 3 января 1944 г. американский журнал «Тайм» писал: «Москва дала еще одно доказательство тому, что советский цикл от мировой революции к национализму завершен… Новый гимн Советского Союза предназначен только для русских; он не содержит призыва к угнетенным и не вызовет холодной дрожи на Уолл-стрит»588.

Особым фронтом для советской национальной политики в годы войны стала работа на оккупированной территории страны, где оказалось население численностью до 84,8 млн человек (44,5 % населения страны)589. Под оккупацией побывали основные этнические территории украинского, белорусского, молдавского, литовского, латышского, эстонского, крымско-татарского, адыгейского, черкесского, карачаевского, кабардинского, гагаузского (полностью), русского, карельского, балкарского, осетинского, калмыцкого и ингушского народов (частично). Кроме того, под оккупацией оказалась значительная часть дисперсно расселенных еврейского и цыганского народов, а также представители других наций – армяне, болгары, греки, немцы, поляки и др.

В советской политике, направленной на русское население оккупированных территорий, сначала превалировала комбинация национального фактора и советского патриотизма. При этом русскоязычная пропаганда не была направлена исключительно на русский народ – часто она адресовалась «советскому населению временно оккупированных немцами областей», «советским женщинам оккупированных немцами областей» и т. и. Таким образом, обращение к русским одновременно предназначалось – или как минимум не исключалось – и для представителей других народов СССР. Использование национальных мотивов в пропаганде было не приоритетным, а использовалось в качестве подкрепления верности Родине. Акцентирование «русского фактора» в чистом виде проявилось в первый период войны только в противодействии коллаборационизму590. Несмотря на то что сама возможность массового предательства отвергалась официальной пропагандой591, руководство страны было осведомлено о наличии этой проблемы. Очевидно, считалось, что давить на «советский патриотизм» коллаборациониста бесполезно, и поэтому подействовать могла только апелляция к национальным чувствам. Особым фронтом пропагандистской работы был Локотской округ592, где ситуация с коллаборационизмом среди русского населения была наиболее тяжелой.

Однако затем в советской политике и пропаганде, направленной на русское население оккупированной территории СССР, был совершен переход к широкомасштабному использованию русского национального фактора, как это с самого начала войны было осуществлено в тылу страны593. Слова «русский народ», «русская земля» стали обильно использоваться в пропаганде. Обращение «колхозник» было заменено на «русский крестьянин» – и его призывали помнить не о достижениях колхозного строительства, а о том, что «испокон веков русская земля кормила» его, а «деды и прадеды… напоили ее потом и кровью». Апелляция к «советскому фактору» стала использоваться в основном только в пропаганде, направленной на молодое поколение, которое воспитывалось после Октябрьской революции594.

Краеугольным камнем советской политики и пропаганды, направленной на «нерусские» народы оккупированной территории СССР, была историческая, братская связь с русским народом595, что обеспечивало реализацию единства советской нации и в захваченной части страны. Вторым аспектом было сочетание «советского» и «национального» факторов596.

На Украине одним из главных направлений стала дискредитация ОУН, приверженцы которой именовались «губителями украинского народа» и «верными псами каннибала Гитлера»597. Пропаганда стремилась противодействовать восприятию оуновцев как «национальных освободителей»598 и объяснить, что ОУН «старается разжечь национальную вражду против наших родных братьев – великого русского и польского народов»599. По воспоминаниям подпольщицы В.Д. Варягиной, работавшей в период оккупации в Львове, «бороться против немцев было тяжело, но против националистов было бороться еще тяжелее, так как борьба с немцами была открытой борьбой, а борьба с националистами была борьбой замаскированной»600 – очевидно, в связи с значительной популярностью идей украинского национализма в Галиции. Украинских коллаборационистов советские подпольщики убеждали, что «каждый честный украинец отвернется от них с презрением», потому что они по приказу немцев пошли «против своих же братьев русских, украинцев, белорусов»601.

В советской пропаганде, реализованной на оккупированной территории Белоруссии, интересным фактом является использование «общерусского фактора» – так, листовка, изданная на белорусском языке и адресованная коллаборационистам-полицейским, гласила: «Ты русский человек, и твое место в рядах борцов за честь и свободу нашего народа, за его независимость». В 1944 г. велась пропаганда против созданной оккупантами «смехотворной Белорусской центральной рады». Глава БЦР Р. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Одновременно белорусам сообщали о сущности объявленной нацистскими властями мобилизации: «Гитлеровские мошенники хотят заставить вас воевать против ваших же братьев – бойцов Красной армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига»602.

Советская политика среди казачьего населения была направлена на предотвращение «разлагающей деятельности» германской пропаганды. Казаков предупреждали, что оккупанты будут пытаться сбрасывать листовки, засылать эмигрантов и агитаторов, в связи с чем призывали «усилить бдительность»603. Казакам-коллаборационистам внушалось – с использованием русского национального фактора, – что нацисты дали им в руки немецкое оружие, чтобы они «им убивали русских, своих же братьев и отцов, чтобы… помогли Гитлеру отнять у русских богатые кубанские степи, вольный широкий Дон, чтобы… осквернили и запачкали вековую славу русского казачества». Казаков предупреждали, что если они не хотят «умереть подлой смертью изменника от русской же казачьей пули», то они должны «уйти от немцев, перейти на сторону… русских братьев»604.

Прибалтика была «трудным» фронтом для советской политики. В этом регионе и население было менее «советизированным», и нацистская политика проводилась более мягко, чем в других частях оккупированной территории СССР. Поэтому здесь советская пропаганда имела особые методики. Во-первых, осуществлялось убеждение тех людей, «которые ждали немцев», в том, что их надежды не оправдались. Во-вторых, проводилась дискредитация «местного самоуправления», созданного на территории Прибалтики германскими властями. «Самоуправление» получило следующую характеристику: «Это уничтожение свободы и независимости эстонцев… массовое убийство и ограбление граждан Эстонской ССР немцами… умерщвление эстонцев голодом и нищетой»605. В-третьих, осуществлялось воспитание ненависти к немецким колонистам, ввезенным оккупантами в Прибалтику, и акцентировался геноцид прибалтийского населения, как цель германских оккупантов606. В-четвертых, ввиду распространенных в Прибалтике ожиданий помощи со стороны «западных демократий», советская пропаганда в этом регионе делала акцент на том, что Великобритания и США являются надежными союзниками СССР607.

В-пятых, в пропаганде для оккупированных территорий этого региона постоянно делался нажим на наличие в Красной армии прибалтийских национальных частей. Здесь пропаганда даже прибегала к некоторым преувеличениям. Так, в листовке на эстонском языке, датированной апрелем 1942 г., говорилось: «Недалек тот день, когда Красная армия совместно с эстонскими национальными частями освободит эстонский народ из-под ига немецких оккупантов»608. После прочтения листовки могло показаться, что на стороне СССР сражается некая самостоятельная «эстонская армия», чего на самом деле не было.

Советское руководство стремилось противодействовать нацистской пропаганде, широко развернутой в Прибалтике, разоблачая отождествление эвакуации части населения Прибалтийских республик в июне – июле 1941 г. с «насильственной депортацией»609. В ответ на организованное германскими властями празднование годовщины «освобождения» Прибалтики от советской власти советская пропаганда объясняла, что «“день освобождения” немецких оккупантов является для эстонского народа днем траура. В эти дни немецкие палачи издеваются над страданиями эстонского народа»610. В качестве реакции на инспирированную оккупантами в ноябре 1943 г. «кампанию протестов» в странах Прибалтики против доклада И.В. Сталина от 6 ноября 1943 г. и решений Московской конференции союзников в ЦК ВКП(б) было проведено совещание с руководством компартий Прибалтийских республик, по результатам которого был выработан план широких контрпропагандистских мероприятий611, которые включали в себя распространение листовок, радиопередачи и пр.

Большое внимание советские власти уделяли противодействию коллаборационизму. Политику оккупантов по созданию военных формирований из представителей народов СССР объясняли населению оккупированных областей тем, что «людские резервы Гитлера на исходе», и поэтому «по селам и городам, захваченным немцами, рыщут гитлеровские агенты и вербовщики», которые «ложью и провокацией… стремятся заманить русских людей на службу в банду Власова». А.А. Власов именовался «предателем», «шкурой» и «немецким шпионом», который «помогает гитлеровцам разбить русских, гнать наших братьев и сестер на каторгу, истреблять наших людей… обманом и подкупом… зазывает в свою банду русских людей, толкает их на братоубийство»612, помогает оккупантам «отнимать последний кусок хлеба у русских людей». В листовке – обращении к солдатам РОА, изданной в июне 1943 г., утверждалось, что нацисты «хотят превратить русских в рабов, считая русских свиньями», а «Власов и его клика – душители русского народа», которые «заставляют… идти против родины, против русских»613.

В Литве молодежь призывали не вступать в полицию, уходить в партизанские отряды614. В Латвии советские партизаны ставили себе задачу «оторвать хоть часть… буржуазных националистов от немцев». Комиссар Латышской партизанской бригады О.П. Ошкалнс вспоминал, что с этой целью партизаны тоже «притворялись националистами» и говорили, что они «поднялись для того, чтобы не дать немцам разгромить зажиточных крестьян и интеллигенцию, и звали их… помогать». Во время празднования Мартынова дня, которое проводило местное население, включая коллаборационистов-полицейских, советские партизаны вместе со всеми пели «буржуазный гимн Латвии»615. Латышей, завербованных в германские военные формирования, в свою очередь, звали «вернуться к своему народу»616. По словам Л.П. Мятинга, командира одного из эстонских партизанских отрядов, они убеждали эстонцев, находящихся в рядах вермахта, «сбегать, не идти на пушечное мясо, не… воевать против Красной армии»617.

Советские власти пытались воздействовать на польское население оккупированных территорий – прежде всего на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Виленском крае618. Особую озабоченность вызывала активизация деятельности в этих регионах Делегации польского эмигрантского правительства и Армии крайовой (АК). В указаниях ЦК КП(б)Б «О военно-политических задачах работы в западных областях Белорусской ССР» от 15 июля 1943 г. говорилось о необходимости разъяснить польскому населению, что «в единении славянских народов сила и залог сокрушения гитлеризма, свободного существования славянских государств», сделать известным «существование “Союза польских патриотов” на территории СССР и дивизии имени Тадеуша Костюшко», а также разлагать отряды АК изнутри619. На польском языке было издано обращение руководства Литовской ССР к полицейским, старостам и другим коллаборационистам, гласившее, что военные планы Германии провалились, и призывавшее «где только можно, вредить немцам»620.

Советская пропаганда, направленная на крымско-татарское население, в первый период войны была слабой621. В 1942 г. было выпущено несколько воззваний, в которых от имени крымско-татарской интеллигенции и бойцов Крымского фронта содержались призывы «порвать с немцами». В дальнейшем, вплоть до освобождения полуострова, Крымский обком ВКП(б) издал около пятидесяти наименований антиколлаборационистских материалов на русском и крымско-татарском языках. Советская пропаганда пыталась убедить крымских татар в том, что оккупанты их обманывают, не собираясь предоставлять автономию, а, напротив, сжигают крымско-татарские деревни и уничтожают население622. В период оккупации Северного Кавказа было развернуто советское радиовещание на кабардинском, адыгейском и осетинском языках623.

В марте 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором ряд направлений пропаганды, реализованной на оккупированной территории СССР в 1941–1942 гг., подвергло критике, как не соответствовавшие реалиям. В первую очередь это касалось оценки национальной политики германских оккупантов. Ранее распространявшиеся утверждения о том, что «немцы разрушают нашу культуру, закрывают школы, онемечивают и лишают русских, украинцев, белорусов и др. их национальной культуры», были признаны не соответствующими действительности. Такие утверждения, по мнению советских властей, могли оказать «только обратное воздействие», так как нацисты не раскрывали своих планов геноцида и уничтожения культуры народов СССР. Поэтому предписывалось сделать советскую пропаганду «глубоко национальной по своей форме», а также «сдирать “национальную” маску с лица немецкой пропаганды», используя такие факты, как «положение, в которое поставили немцы т. н. “самоуправление”, целый ряд наглых мер, специальные кино, магазины и т. п. “только для немцев”, положение “восточных рабочих” в Германии… высказывания фашистских главарей о славянских народах»624.

В заключительный период оккупации одним из главных направлений советской политики стало предотвращение ухода населения захваченной территории СССР с германскими войсками. Пропаганда убеждала советских граждан, что «всякого, кто уйдет с немцами, ждет неминуемая гибель», потому что «одни умрут с голоду, другие – от фашистских пыток, третьи – от пули». Во-вторых, было объявлено, что СССР не имеет намерений «наказывать тех, кто остался в селах и городах, занятых немцами», так как власти СССР знают, что эти люди не по своей воле «не смогли уйти с Красной армией» и что они вынесли «страдания и муки… под немецким сапогом»625. Латвийские партизаны призывали население республики «отстоять… свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»626, которая грозила Латвии в случае ухода населения с германскими оккупантами.

В тылу СССР пропаганда старалась обойти стороной проблему коллаборационизма на оккупированной территории, говоря об отсутствии в стране «пятой колонны», разгром которой ставился в заслугу политике репрессий 1930-х гг., когда страна была очищена «от шпионов, убийц и вредителей, на содействие которых так рассчитывали германские фашисты»627. Было объявлено, что «ни у одного из народов СССР немецко-фашистские разбойники не нашли и не могли найти никакой поддержки»628, а также не смогли «разжечь национальную ненависть между народами СССР, поссорить их между собой, оторвать и противопоставить народы, населяющие нашу страну, великому русскому народу»629. Интересно, что власти упрощали действительность не только в материалах пропаганды, но и во внутренних документах, отмечая, что оккупантам не удалось «привлечь на свою сторону… широкие народные массы», «вызвать сколько-нибудь значительную вражду между советскими народами», а также «создать себе социальную опору ни в городе, ни в деревне». Так, секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше докладывал в ЦК ВКП(б) явно не соответствовавшую реалиям информацию, что «Квислингами Латвии является лишь кучка репатриированных еще до войны в Германию полулатышей-полунемцев, не имеющих никакой опоры в народе, поддерживаемых исключительно немецкими штыками»630.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14