90-е: доктор Воронцов

– Сергей Петрович, – кивнула отцу, – Здравствуйте.

Повернулась к Дмитрию, посмотрела внимательно:

– Дмитрий? Помню вас. У Лопухина защищались?

– Да, – Дмитрий кивнул, – Юрий Михайлович многому научил.

Насонова кивнула, перевела взгляд на Нину:

– А это наша пациентка? Проходи, девочка, садись. Не бойся.

Нина села на стул у стола. Насонова придвинулась, посмотрела на нее внимательно: в глаза, на кожу, на руки.

– Покажи руки, пожалуйста. Ладони вверх. Так.

Она взяла ее запястья, повернула, посмотрела на суставы. Пальцами осторожно потрогала: теплее, чем надо, припухлость.

– Сожми в кулак. Крепче. Еще крепче.

У Нины плохо получалось. Пальцы сгибались не до конца, сжала неплотно, будто в кулаке что-то мешает.

– Разожми. Хорошо.

Валентина Александровна достала тонометр. Наложила манжету на худенькую руку, накачала, спустила. Послушала.

– Давление… – глянула на шкалу, – Сто сорок на девяносто пять. Многовато для девочки, – сказала Дмитрию, – Почки не справляются. Оттуда и давление.

Спросила Нину:

– Отеки по утрам есть? Лицо отекает?

Нина кивнула:

– Немножко. Сегодня вот… – показала на щеки.

Насонова наклонилась ближе, посмотрела на кожу, нет ли сыпи. «Бабочка» – характерное покраснение на щеках и переносице почти незаметна, но легкий румянец есть.

– Раздеваться не надо. Просто присядь пару раз. И встань.

Нина присела, встала.

Насонова кивнул, повернулась к Дмитрию – уже как коллега к коллеге:

– Анализы принесли?

Сергей Петрович достал из портфеля бумаги. Насонова надела очки, пробежала глазами, нахмурилась.

– Титр АНФ высокий. LE-клетки положительные, – вздохнула, – LE-клетки это уже вчерашний день, метод малочувствительный. Но в наших лабораториях пока ставят. Главное АНФ и белок.

Перевернула лист, посмотрела на другие цифры:

– Белок в суточной моче два и три грамма. Эритроциты сплошь. Это волчаночный нефрит, активная стадия.

Дмитрий сжал кулаки:

– Какая тактика?

Она сняла очки, откинулась на спинку стула. Сказала спокойно, чуть устало:

– Нужна пульс-терапия циклофосфаном. В стационаре, внутривенно. Под строгим контролем лейкоцитов, так как препарат токсичный. Одновременно преднизолон. Начнем с сорока миллиграмм в сутки. Если пойдет хорошо перейдем на азатиоприн, для поддержки. И следим за креатинином, обязательно!

Дмитрий кивнул. Схему знал по литературе, по редким случаям в Склифе. Лечение системной красной волчанки с поражением почек в 1992-м это именно так: глюкокортикоиды и цитостатики .

– Циклофосфан в аптеках… – начал Дмитрий.

Насонова вздохнула:

– Циклофосфан в аптеке не купите. Это только стационар. И даже у нас его сейчас мало, импорт кончился, ставят отечественный. Он более токсичный, но выбора нет. Очередь на лечение месяца три.

Посмотрела на Сергея Петровича:

– Для Нины постараемся выбить койку на следующей неделе. Одну пульс-терапию проведем. Но дальше… – она развела руками, – Дальше только сами. Покупать импорт самим.

Назвала сумму в триста долларов.

Дмитрий молчал. Сумма была такая, что он представил свою зарплату на скорой. Представил, сколько лет надо работать, не есть, не пить, не платить за квартиру.

Она выписала рецепт:

– Преднизолон отечественный, пять миллиграмм таблетки. Начинайте с сорока в сутки, это восемь таблеток. Доза для такой активности маловата, но давление и так скачет. Боюсь сразу высокие дозы давать.

– А если заменить на дексаметазон? – спросил Дмитрий.

– Нет. При СКВ он не так эффективен. Преднизолон золотой стандарт, – Насонова протянула рецепт, – Ищите. В аптеках должно быть. Если что звоните.

Повернулась к Нине. Лицо сразу изменилось, стало мягче, добрее.

– Слушай, Ниночка. Это серьезная болезнь. Но мы будем бороться. Таблетки помогут снять воспаление, суставы болеть перестанут. А дальше посмотрим. Главное слушаться папу и дедушку.

Нина смотрела на нее большими серыми глазами:

– Я поправлюсь?

Валентина Александровна помолчала секунду. Потом улыбнулась устало, но тепло:

– Постараемся, милая. Все будет хорошо.

Сергей Петрович остался договариваться о койке. Дмитрий с Ниной вышли в коридор.

– Посиди тут, – сказал он дочери, усадил на скамейку у окна, – Я быстро вернусь.

Аптека при институте небольшая комнатка с окошком. Очередь человек восемь. Дмитрий встал в хвост.

Подошел через десять минут. В окошке женщина в белом халате, усталая, с пучком седых волос.

– Преднизолон в таблетках есть?

– Закончился. Завоз через неделю. Есть в ампулах.

– Мне таблетки нужны для ребенка.

– Ну нет его сейчас, ждите привоз!

Очередь сзади зашумела. Дмитрий отошел.

Вторая аптека на Каширке, через дорогу. Маленькая, тесная, пахнет валерьянкой. Очереди почти нет, фармацевт посмотрела рецепт, покачала головой:

– Есть только по льготе. У вас рецепт обычный.

– В смысле? – Дмитрий не понял.

– Льготники: инвалиды, чернобыльцы получают бесплатно. У них свои талоны, спецбланки. А вам только за полную стоимость. И то нет. Сегодня не завозили.

Дмитрий вышел на улицу. Посадил Нину на лавочку в сквере.

– Сын, я подожду с Ниной. Иди.

Он пошел пешком. Третья аптека в подвале жилого дома. Очередь на час.

Стоял, сжимая рецепт. Смотрел на затылки впереди стоящих. Женщина с ребенком на руках, ребенок плакал, надрывно, устало. Старик с палочкой, перебирал четки. Девушка в длинном пальто, курила в форточку, хотя нельзя.

Чувство было такое, будто он нищий. Будто просит, а ему не дают. Хотя деньги есть.

Через час вышел с коробочкой. Преднизолон, отечественный, пять миллиграмм, сто таблеток. Белая коробочка с красным крестом.

Сунул в карман куртки – туда же, где лежал рисунок Нины.

«Это только начало, – подумал, – А циклофосфан? А если не поможет?»

Дома Ирина Андреевна накормила Нину, та съела почти всю тарелку супа. Впервые за два дня. Бабушка смотрела, не дышала, подкладывала хлеб.

Нина ушла в свою комнату. Дмитрий зашел через полчаса осторожно, без стука.

Она сидела за столом у окна. Рисовала.

Лист бумаги, цветные карандаши. На рисунке их дом. Котельническая набережная, высотка, узнаваемый шпиль. Но дом был нарисован не снаружи, а будто изнутри – в окнах фигурки.

– Это я, – Нина показала на маленькую фигурку в одном окне, – Это ты, пап. А это дедушка с бабушкой.

В одном окне фигурки не было.

– А мама? – спросил Дмитрий тихо.

Нина опустила голову. Долго молчала. Потом:

– Я не знаю, как ее нарисовать. Я уже забываю ее лицо.

Дмитрий сел рядом. Обнял за плечи, прижал к себе.

Молчали долго. За окном смеркалось, по набережной ехали редкие машины, в комнате становилось темно.

– Пап, – Нина подняла голову, – А я поправлюсь? Эти таблетки помогут?

– Обязательно помогут, – сказал Дмитрий, – Ты сильная, малыш. Мы справимся.

Он сам не знал, верит ли в то, что говорит.

Сергей Петрович вернулся поздно. Снял пальто в прихожей, долго вешал, потом прошел на кухню. Сел за стол, положил руки перед собой.

– Койку обещали на следующей неделе, – помолчал, – Если повезет.

– А если нет? – спросил Дмитрий.

– Если нет, то будем ждать. Насонова сделает все возможное. Но циклофосфан в дефиците. Может, и дольше простоим.

Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.

– Дим, – сказала тихо, – Может, продать что-то из вещей? У меня сервиз есть, мамин еще, старый. Хрусталь…

– Мам, – Дмитрий покачал головой, – На хрусталь сейчас много не купишь. Рынок завален сервизами. Их за бесценок отдают.

– У меня есть кое-что из книг, дореволюционные издания… но это тоже сейчас копейки стоит, если не знать, кому предложить… – добавил Сергей Петрович. Помолчали, – В наше время таких проблем не было. Лекарства были. Врачи были. А теперь… страна доживает.

Дмитрий сдержался, чтобы не огрызнуться. Сказал ровно:

– Страна не доживает, пап. Она живет. Только мы сами по себе.

– Может, знакомые фармацевты? – Ирина Андреевна переводила взгляд с мужа на сына, – У тебя же есть связи, Сережа?

Сергей Петрович молчал долго. Потом:

– Есть. Но это не быстро и не дешево. И… – он не договорил.

– Что? – спросил Дмитрий.

– Не всегда законно.

Ирина Андреевна вздохнула, встала, начала убирать со стола.

Дмитрий смотрел в окно. В стекле отражалась кухня: лампа с зеленым абажуром, мать у плиты, отец за столом.

Мысли крутились в голове.

«Взять вторую ставку на скорой. Там за сутки на буханку хлеба и пару пачек молока. Частника ловить? А где? На рынке консультировать? Там свои "крышуют", без крыши просто выгонят. Извозом? Машины нет. Частные клиники? Их единицы, туда по блату…»

Мысль, которая пришла следом, была противной. Он отогнал ее, но она вернулась.

«А если лечить тех, кто может платить? Тех, у кого деньги есть и кто не пойдет в обычную больницу?..»

Вспомнился отмененный вызов на Петровско-Разумовском. Черная «Волга», мордатые ребята. Рынок, который никак не поделят.

Встал, вышел на балкон.

Восьмой этаж, вид на набережную. Огни на другом берегу, темная вода, мокрый асфальт внизу.

Закурил. Смотрел вниз на редкие машины, на фигурки прохожих, на огни фонарей, отражающиеся в лужах.

Думал о Лене. О том, как стояли здесь когда-то вдвоем. О том, как она смеялась, как пахли ее волосы.

О том, как Нина сказала: «Я уже забываю ее лицо».

Отец прав. В его время таких проблем не было. Но сейчас не его время. Сейчас время, когда выживают те, кто умеет крутиться.

А он умеет только одно – лечить.

Комната Дмитрия. Маленькая, аскетичная. Кровать, тумбочка, шкаф. На тумбочке фотография Лены.

Молодая, смеется, голова запрокинута. Снято за год до гибели. Тогда еще все было хорошо.

Он сидел на кровати, смотрел на фото. Долго, не отрываясь.

– Прости, Лен, – сказал тихо, – Я не смог тебя уберечь. Но ее смогу, любой ценой.

Взял новый рисунок Нины. Развернул, посмотрел.

На рисунке дом, набережная, река. И маленькие фигурки в окнах.

Сложил, убрал в тумбочку.

Взял блокнот, ручку. Написал: «Фармацевты через знакомых? Рынок, кто там заправляет?»

Зачеркнул. Рванул лист, скомкал, бросил в угол.

Не надо писать. Надо просто искать.

Подошел к окну. Ночная Москва светилась огнями. Там, внизу, за этими огнями, что-то происходило. Кто-то решал вопросы.

«Где-то там решаются вопросы, – подумал он, – Надо найти тех, кто платит. Ради Нины».

Лег, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к звукам из коридора. Нина не спала, ходила по комнате, потом затихла.

Перед глазами стояло лицо Насоновой. Усталое, доброе. И сумма, которую она назвала.

Дмитрий закрыл глаза. В голове крутилось одно: «Любой ценой. Любой ценой. Любой…»

Глава 3. Должник

Дмитрий заходит в комнату Нины. Она спит? Лицо во сне спокойное, но бледное. Коробочка с преднизолоном на тумбочке.

Поправляет одеяло, смотрит на дочь. Вспоминает вчерашнее: Насонову, очереди, ее вопрос «Я поправлюсь?».

Выходит на кухню. Ирина Андреевна уже у плиты жарит яичницу с хлебом.

– Тише, мам, пусть поспит.

– Я тихо, – cтавит перед ним тарелку, – Поешь. Яички свежие, как ты любишь с перцем.

Дмитрий ест быстро. Мать садится напротив, молчит, но видно что хочет спросить.

– Что? – не поднимая глаз.

– Дим… Ты вчера поздно лег. Я слышала.

– Да не спалось.

Она вздыхает.

Дмитрий допивает чай, идет в прихожую. Пишет записку:

«Ниночка, я ушел на работу, будить не стал. Отдыхай сегодня. Таблетки на столе, пей как бабушка даст и слушайся ее. Целую. Папа».

Кладет записку в ее комнате. Выходит.

В прихожей Ирина Андреевна протягивает сверток:

– Бутерброды на обед тебе.

Дмитрий берет, прячет в сумку. Обнимает мать.

– Я позвоню.

– Звони, сынок.

Дмитрий заходит во двор подстанции. У входа курят двое из ночной смены: Гена Морозов (лысоватый, с мешками под глазами) и водитель Мишка в засаленной кепке.

Дмитрий здоровается, достает сигарету, прикуривает. Прислоняется к стене.

– Ну как ночь? – спрашивает.

– Обычная, – Гена кривится, – Три вызова. Один алкаш с фонарем под глазом – жена сковородой огрела. Второй бабка, давление. Третий вообще цирк. Мужик палец в мясорубку засунул. Говорит, котлеты крутил и задумался, – хмыкает, – Задумался он, блин. Палец теперь отдельно, котлеты отдельно.

Мишка ржет:

– А хоть котлеты вкусные?

– Не знаю, я не пробовал. Мы его в Склиф отвезли, там пусть пробуют.

Гена щурится на Дмитрия:

– Ты чего хмурый Димон?

– Все нормально.

– Тетя Зина говорила дочка твоя приболела. Ты если че говори, поможем.

– Спасибо. Разберусь пока.

Гена, чтобы разрядить:

– Анекдот хочешь? В очереди услышал. Приходит мужик к врачу. Врач говорит: «У вас грипп. Пейте чай с малиной и лежите». Мужик: «А если я чай с малиной не люблю?» Врач: «Тогда у вас не грипп, а симуляция. Идите работать».

Миша ржет. Дмитрий улыбается краем рта.

Со стороны улицы рев мотоцикла. «Днепр-11», с коляской, зеленый, блестящий. Заезжает во двор, тормозит у крыльца.

Семеныч. Без шлема, в старой кожанке, мятых штанах. В зубах папироса, дым вьется.

– Явился, – Гена усмехается, – А мы думали, разбился.

– Не дождетесь, – Семеныч подходит, облакачивается на стену, – Колесо пробил вчера. Чинил до ночи.

Из окна высовывается тетя Зина. На шее очки на цепочке, в зубах «Астра», дым в форточку.

– Эй, халтурщики! А ну бегом работать! Вызов!

– Зина, мы только пришли! – кричит Гена.

– Ничего, на том свете отдохнете! Живо в машину! – она машет рукой и скрывается.

– Слышали? – Семеныч сплевывает, – На том свете, говорит. Оптимистка.

Дмитрий затягивается последний раз, тушит сигарету.

– Ладно, поехали.

Дядя Коля ведет «рафик». Машина тарахтит, прыгает на ямах.

– Чего там? – спрашивает Дмитрий.

– Петровско-Разумовский. Массовая драка, – Семеныч перебирает инструменты, – Опять измайловские с долгопрудненскими никак не поделятся.

Дмитрий вздрагивает. Петровско-Разумовский рынок.

Смотрит в окно. Перед глазами не серая Москва, а другое. Года назад. Весна. Он тогда был на сутках в Склифе. Утром пришел домой…

– Ты чего? – Семеныч заметил.

– Ничего, – Дмитрий отворачивается, – Рынок этот… нехорошее место, да и слышал последнее время многое.

– Слухами земля полнится, – Семеныч достает жгут, проверяет, – Ты на рынке том бывал?

– Нет, – Голос глухой, – Жена… ее оттуда увозили. Года назад.

Семеныч замирает. Смотрит на Дмитрия долго. Потом тихо:

– Годовщина скоро…

– Ага.

Пауза. Семеныч убирает жгут, достает фляжку, протягивает:

– На.

– Не хочу.

– Не для кайфа. Для сердца. Пей.

Дмитрий берет, делает глоток. Обжигает.

Семеныч прячет фляжку:

– Я тебе не рассказывал, у меня же сын был. Жена увезла на Север. Не видел лет десять, – смотрит в пол, – Ты думаешь, я пью из-за Афгана? Нет. Афган это другое. А сын… тоска берет.

Молчат.

– Ты держись, – Семеныч трогает его за плечо, – Дочку спасай. Если надо помогу чем смогу, ты не молчи, понял?

Дмитрий кивает. Комок в горле.

Дядя Коля из кабины:

– Мужики, подъезжаем. Менты стоят.

Рынок в хаосе. Ряды ларьков, перевернутые прилавки. В лужах картошка, гнилые помидоры, тряпки. Люди бегут, кричат. У мясных рядов толпа, милиционеры с автоматами оттесняют зевак.

Скорая тормозит. Дмитрий выскакивает и на секунду замирает.

Воздух. Запах. Слякоть под ногами. Где-то здесь год назад ее грузили в машину.

– Дим! – Семеныч уже тащит сумку, – Пошли! Чего встал?

Очнулся. Побежал.

Пробираются сквозь толпу. На земле человек пять-шесть. Стоны, кровь вперемешку с грязью.

Семеныч оценивает:

– Я к тому. Ты к крайним.

Дмитрий идет вдоль рядов. Осматривает. Первый – парень лет двадцати, лицом вниз. Живой, без сознания. Гематома на лице, руки в крови, вероятно чужой. Жить будет. Второй – мужик, сидит, прижимает руку к боку:

– Доктор, помоги…

Дмитрий приподнимает руку – резаная, неглубокая. Кидает бинт:

– Зажми посильнее и сиди жди другую бригаду.

Идет дальше. У мясного ларька трое. Двое уже без пульса, а третий…

Молодой парень, лет двадцать пять-двадцать восемь. Лежит на спине, глаза открыты, смотрит в небо. Бледный, цвет лица землистый. Куртка кожаная, дорогая, распахнута. Под курткой рубашка вся черная от крови. Кровь идет толчками.

Дмитрий падает на колени. Рвет рубашку. Ножевой в живот. Глубоко в область под печенью.

Парень смотрит на него, пытается что-то сказать, только воздух выходит со свистом.

– Тихо, тихо, не трать силы, – Дмитрий давит на рану ладонью. Пульс слабый, частый, – Семеныч! Ко мне!

Семеныч подбегает, смотрит:

– Печень?

– Похоже на печень, – Дмитрий не отнимает руки, – Кровь толчками. Артерия… может, цела. Если повезет обойдется без резекции.

– В склиф?

– Не довезем, истечет по дороге сто процентов.

Секунда тишины. Семеныч оглядывается: менты, толпа, крики. Потом:

– Рискнем?

– Рискнем.

Тащат парня к машине. Дядя Коля открыл задние двери, присвистнул:

– Ух ты ж е… Живой что-ли?

– Заткнись и готовься отъезжать.

Затаскивают в салон. Кладут на носилки. Машина наполняется запахом крови.

Дмитрий срывает с себя куртку. На секунду замирает, аккуратно кладет ее на сиденье. Во внутреннем кармане рисунок Нины. Нельзя испортить.

– Семеныч, свет. Давай инструменты. Новокаин набирай.

Семеныч достает фонарь, крепит, чтобы светил. Раскрывает сумку: зажимы, пинцеты, скальпель, иглодержатель. Находит ампулу новокаина, ломает, подает шприц.

– Последний кетгут остался на швы.

– Ему хватит.

Дмитрий моет руки спиртом из флакона быстро, но тщательно. Потом обкалывает края раны и брыжеечку – туда, где пойдет разрез. Парень дергается, стонет. Сознание то приходит, то уходит.

– Держи его, – бросает Семенычу.

Семеныч прижимает парня за плечи, что-то шепчет.

Дмитрий берет скальпель. Секунда и разрез. Крови много, заливает все вокруг.

– Зажим.

Семеныч подает. Дмитрий нащупывает сосуд, пережимает. Еще один. Крови меньше, но все еще много.

– Вижу, – Дмитрий всматривается, – Печень, край задет. Вроде неглубоко и сосуд, кажется, цел. Если повезет…

Теперь надо зашивать. Быстро, аккуратно, чтобы в больнице переделали, но сейчас просто закрыть и довезти живым.

Игла входит в ткани. Парень стонет. Шов за швом. Семеныч подает, вытирает пот с лица Дмитрия рукавом.

– Давление?

– Сто на шестьдесят, при такой гиповолемии еще хорошо держится, шансы есть.

– Хорошо.

Минуты тянутся. В машине душно, пахнет кровью и потом. Дядя Коля курит в открытую дверь.

Последний шов. Дмитрий распрямляется, хрустит спина. Руки в крови по локоть.

– Бинтуй.

Сам садится на корточки, закрывает глаза. В голове гудит.

Семеныч бинтует, закрепляет.

– Жить будет. Если до больницы довезем и перитонит не схватит.

– Довезем, – Дмитрий открывает глаза, – Дядь Коля, в Склиф. Быстро, но аккуратно. Не растряси его нам.

Дядя Коля кивает. Мотор заводится, сирена воет.

«Рафик» трясется. Парень без сознания, но дышит ровно. Дмитрий держит руку на пульсе.

Семеныч достает фляжку:

– Давай.

Дмитрий глотает, возвращает.

– Это в склифе так научился шить? – спрашивает Семеныч.

– В Склифе. Да и отец учил многому, пришлось и в абдоминальной и в торакальной да и в общей хирургии поработать…

– Руки помнят, – кивает Семеныч, – У меня тоже. В Афгане таких насмотрелся. Только там не ножи, а осколки. И антибиотиков не хватало.

Молчат.

– Ты ему жизнь спас, – говорит Семеныч, – В прямом смысле.

– Мы спасли, Семеныч. Не принижай свои заслуги. Да и куда деваться, я же врач.

– Не просто врач. Я таких операций в поле не видел давно.

Дмитрий смотрит на парня. На лицо, на дорогую куртку, на татуировку на плече: десантный значок.

– Кто он интересно? – спрашивает.

– Бандит, – спокойно отвечает Семеныч, – Не шестерка, это точно, вон гляди: куртка фирменная, часы дорогие. И рана ножевая, в драке. Там свои не режут.

– Может, не повезло.

– Может. А может, сам резал, да не дорезал, – Семеныч кривится, – Таких полно щас. Одна шваль повсюду.

Дмитрий молчит. Потом тихо:

– Все равно человек.

Семеныч смотрит на него долго:

– Ты добрый, Димка. Слишком для этого времени. Не теряй этого, дорогого стоит.

Большая Сухаревская площадь, 3. Дмитрий знает здесь каждый угол.

Въезжают в приемный покой. Медсестры с каталкой. Дежурный врач молодой парень, смотрит на Дмитрия в крови, на парня в бинтах:

– Что у вас?

– Ножевое в живот. Рана печени, краевая. Сосуды пережаты, я зашил как мог. Кровопотеря большая, давление держали. Нужна ревизия, антибиотики.

– Прямо в машине оперировали что-ли?

– В машине. Иначе бы не довезли.

Врач качает головой уважительно:

– Ну дела… Молодцы. Принимаем. Документы смотрели?

– Неа, не до того было. В куртке пошарьтесь, может есть что.

Парня перекладывают, увозят. Дмитрий смотрит вслед.

Семеныч трогает за плечо:

– Поехали. Смена еще не кончилась.

– Дай руки ополосну, иди покури пока.

Дмитрий отмывает руки: вода розовая, потом красная, потом прозрачная.

Возвращаются на подстанцию. Только вышли из машины.

Тетя Зина в окошко:

– Воронцов, на вызов! Бабушка, давление, четвертый этаж, лифта нет.

Семеныч усмехается:

– Отдохнули блин. Пошли.

Хрущевка на юго-западе. Облезлый подъезд, пахнет кошками. Поднимаются пешком. Дмитрий считает ступеньки чтобы отвлечься.

Квартира. Открывает старушка, лет семьдесят, в халате и тапках. Лицо красное, руки трясутся.

– Проходите, сынки, проходите. Что-то мне нехорошо…

В комнате чисто. Старая мебель, на стене ковер, на тумбочке телевизор. На столе баночки с лекарствами, пузырьки.

Дмитрий измеряет давление. Семеныч расспрашивает.

– Двести на сто десять, – говорит Дмитрий, – Бабушка, вы таблетки пили?

– Ой, пила, пила сынок… А они кончились. А в аптеке нет, говорят, завоз через неделю.

Смотрит на них испуганно:

– В больницу повезите? Я не хочу… я одна, кота не с кем оставить. А он у меня ласковый, вот весь день со мной лежит, то на ногах, то под грудь ляжет. Представляете, а вчера вообще ночью просыпаюсь – на лицо мне лег, бандит какой, я его значит подняла, а он смотрит так…

Дмитрий переглядывается с Семенычем.

– Бабушка, – Дмитрий садится рядом, – В больницу надо. Давление очень высокое. Может инсульт случиться.

– Ой, боюсь я больниц. Там помирают все.

– Не все. Полежите недельку, подлечат и домой отпустят. А кота… соседка присмотрит?

– Соседка? – бабушка думает, – Ну, можно попросить… Только не к Таньке напротив, она противная такая знаете… А мой Василёк покушать любит, я ему бывает хвосты от консервов рыбих оставлю, так он мурчит что слышу с комнаты…

Дмитрий пишет записку – кому позвонить, где ключи.

– А если не поеду? – спрашивает бабушка.

– Если не поедете – через час-два может стать очень плохо. С давление не шутят.

Бабушка вздыхает, начинает собираться.

Пока она ищет документы, Семеныч тихо Дмитрию:

– Чего ей советовал? Кроме таблеток?

– Соли меньше, – отвечает Дмитрий. – Она говорит, селедку любит и огурцы соленые. И вес бы сбросить, но в ее возрасте…

– А чай?

– Чай можно, но не крепкий. И кофе убрать. Если давление нормализуется – ходить побольше, не сидеть все время в кресле.

Семеныч кивает:

– Правильно. Моя мать тоже соль любила. Пока не объяснил, что от нее давление растет.

Бабушка выходит с сумкой:

– Готова, сынки. Поехали. Только к соседку на третий зайду, ключи оставлю и про Василька скажу, что бы кормила. Он ведь знаете какой умный у меня? В унитаз дела делает, представляете? Сам! У меня внуки когда навещают не всегда успевают до туалета добежать, а тут кот! Ой ну какой умный, вы бы знали…

Дима и Семеныч переглядываются, улыбаются.

Везут в больницу. По дороге бабушка все спрашивает: «А кормить там будут? А уколы больно делать?». Дмитрий терпеливо объясняет.

Сдают в приемное. Бабушка на прощание крестит их:

– Спасибо вам, сынки. Дай вам Бог здоровья.

Вернулись на подстанцию. Дмитрий сидит в диспетчерской, пьет чай с тетей Зиной. Семеныч ушел курить.

– Ну как там? – спрашивает тетя Зина, – Слышала, вы на рынке том геройствовали.