Корона между братьями

В первый раз это произошло ранним весенним утром, когда Грэгу было чуть больше года, и Джонатан до сих пор помнил тот день во всех подробностях, хотя никому не признавался, насколько важным он для него оказался. Королева сидела у открытого окна семейной гостиной и читала письмо, король просматривал какие-то государственные бумаги, а Грэг находился на ковре среди деревянных кубиков и изо всех сил пытался построить башню, которая упорно разрушалась после третьего этажа. Джонатан в тот день собирался на урок верховой езды и вошёл в комнату только для того, чтобы попрощаться с матерью, но Грэг заметил его раньше всех. Мальчик бросил кубик, поднялся, качнулся и, расставив руки для равновесия, пошёл к брату. Джонатан остановился возле двери и улыбнулся.

— Ну куда ты? — спросил он, наблюдая за неуверенными шагами.

Грэг ничего не ответил и продолжил идти. На половине пути он чуть не упал, но каким-то чудом удержался, а потом вдруг широко улыбнулся и совершенно отчётливо сказал:

— Джони.

Король перестал читать. Королева медленно опустила письмо. Джонатан моргнул, потому что сначала решил, что ослышался.

— Что? — спросил он. Грэг сделал ещё несколько шагов и повторил, уже громче:

— Джони!

— Это он меня? — Джонатан посмотрел на мать. Элеонора рассмеялась.

— Похоже на то.

— Но меня зовут Джонатан.

— Объясни это человеку, которому четырнадцать месяцев.

— Джо-ни, — упрямо повторил Грэг и наконец дошёл до брата, после чего обеими руками ухватился за его колени. Джонатан посмотрел вниз. Ему следовало исправить младшего брата. Возможно, даже несколько раз произнести своё имя медленно и правильно, как это делали учителя. Вместо этого он присел, поднял Грэга на руки и сказал:

— Хорошо. Только тебе можно.

Грэг немедленно положил голову ему на плечо, словно договор был заключён окончательно. Король Адриан наблюдал за ними поверх бумаг и усмехнулся.

— Вот и всё, наследник. Теперь у тебя появилось новое имя.

— Только для него, — строго уточнил Джонатан.

— Если ты меня так назовёшь, я не отвечу.

— Разумеется, Джони.

— Папа! — возмутился Джонатан, а королева рассмеялась так громко, что Грэг тоже начал смеяться, хотя совершенно не понимал причины. С того утра прозвище осталось, но удивительным образом действительно принадлежало только одному человеку. Даже Элеонора, когда хотела подразнить старшего сына, редко позволяла себе его употреблять. Грэг же произносил «Джони» десятки раз в день, иногда радостно, иногда требовательно, иногда сонно, иногда со слезами, но всегда с такой уверенностью, словно никакого другого имени у его брата никогда и не существовало.

К трём годам Грэг окончательно решил, что главная задача его жизни состоит в том, чтобы находиться рядом с Джонатаном везде, где это хотя бы теоретически возможно, и отсутствие согласия самого Джонатана никак не влияло на этот план. Если старший брат шёл в сад, Грэг хотел идти в сад. Если Джонатан направлялся к конюшням, через несколько минут маленький принц уже стоял у дверей детской и требовал у няни сапоги. Если наследник занимался с учителем географии, Грэг мог каким-то образом проникнуть в классную комнату, забраться на соседний стул и с чрезвычайно серьёзным видом рассматривать карту, перевёрнутую вверх ногами. Особенно тяжело Джонатану приходилось во время занятий фехтованием. По правилам Грэга туда не пускали, но он быстро обнаружил небольшую галерею над тренировочным залом, откуда было видно почти всю площадку. Слуги несколько раз снимали его оттуда. Потом поставили возле лестницы охранника. Грэг нашёл другую лестницу. После этого король Адриан, узнав о происходящем, неожиданно приказал просто разрешить младшему сыну присутствовать на уроках при условии, что тот будет сидеть тихо и не мешать. Первое условие Грэг соблюдал примерно две минуты.

— Джони! — раздалось сверху, когда Джонатан выполнял выпад. Он дёрнулся и едва не получил деревянным тренировочным мечом по плечу. Сэр Эдмунд Рей, его наставник, остановил движение в последний момент.

— Ваше высочество, — невозмутимо сказал он, — если противник на поле боя когда-нибудь закричит вам «Джони», настоятельно рекомендую не поворачиваться. Джонатан покраснел. С галереи раздалось счастливое:

— Джони победил!

— Я ещё даже не сражался, — крикнул он.

— Победил! — повторил Грэг. Сэр Эдмунд посмотрел наверх.

— У вас исключительно преданный болельщик.

— Он ничего не понимает.

— Ему три года.

— Именно.

— А я бы не недооценивал человека, который уже дважды обошёл дворцовую охрану ради того, чтобы попасть сюда.

Джонатан хотел возразить, но не нашёл подходящих слов. Поэтому просто снова поднял меч. Грэг действительно ничего не понимал в фехтовании, однако хлопал после каждого удачного движения старшего брата и возмущённо молчал всякий раз, когда преимущество получал сэр Эдмунд. В конце урока Джонатан был весь в поту и мечтал только о воде, но первым делом поднялся на галерею. Грэг встретил его с таким выражением, будто наблюдал не тренировку девятилетнего мальчика, а величайшую битву в истории Альфии.

— Ты видел? — спросил Джонатан. Грэг энергично кивнул.

— Я победил?

— Да.

— Я вообще-то проиграл три раза. Младший брат подумал и повторил:

— Джони победил.

Джонатан рассмеялся и взъерошил ему волосы. Ему нравилась эта детская уверенность гораздо больше, чем он был готов признать. Иногда Джонатан пытался объяснить Грэгу, что существовали места и дела, куда младшему брату действительно нельзя было его сопровождать, и однажды такой разговор произошёл перед уроком истории. Джонатан уже почти опаздывал, потому что утром слишком долго выбирал между двумя камзолами, а Грэг в это время преследовал его от самого семейного крыла.

— Джони, я с тобой, — заявил он

— Нет.

— Я тихо.

— Ты не умеешь тихо.

— Умею.

— Вчера ты уронил чернильницу на карту восточных провинций.

— Она сама.

— Чернильницы обычно не прыгают со стола.

— Прыгают.

— Эта новая информация наверняка заинтересует Королевскую академию.

Грэг не понял насмешки и продолжил идти. Они миновали галерею предков, спустились по широкой лестнице и оказались возле учебных комнат.

— Джони, пожалуйста.

— У меня история.

— Я тоже история.

— Что?

— Я тоже учить.

— Ты букв половину не знаешь.

— Знаю.

— Какие?

Грэг задумался.

— Г.

— Ещё?

— Д.

— Почему именно эти?

— Г — Грэг. Д — Джони.

Джонатан остановился.

— В слове «Джони» вообще-то первая буква «Дж», но… Ладно, неважно.

— Я учиться, Джони

— Когда тебе будет шесть.

— Долго.

— Очень.

Грэг нахмурился так серьёзно, словно старший брат сообщил ему о десятилетней войне. Потом схватил Джонатана за руку обеими ладонями.

— Я буду рядом.

— Зачем?

— Чтобы Джони не был один.

Фраза прозвучала настолько просто, что Джонатан на мгновение перестал улыбаться. Быть одному он вовсе не боялся. С раннего детства его учили, что будущему королю вообще нельзя бояться одиночества, потому что иногда решение приходится принимать без помощи остальных. Но мысль Грэга была другой. Для младшего брата сам факт того, что Джонатан где-то находится один, уже представлялся достаточной причиной пойти вместе с ним.

— Хорошо, — наконец сказал Джонатан.

— Пять минут.

— Весь урок.

— Пять.

— Весь.

— Грэгги.

— Джони.

Они посмотрели друг на друга. Джонатан первым сдался.

— Половину.

Грэг немедленно улыбнулся. В результате он просидел весь урок на соседнем стуле, раскрашивая углём край старого пергамента, а учитель истории господин Альбер пытался сделать вид, будто присутствие трёхлетнего принца никак не мешает рассказу о Войне четырёх герцогов. Когда же преподаватель упомянул, что один из герцогов предал родного брата ради наследства, Грэг поднял голову и неожиданно спросил:

— Зачем?

Господин Альбер замолчал.

— Что зачем, ваше высочество?

— Брата зачем?

Джонатан тоже посмотрел на учителя. Тот некоторое время подбирал слова.

— Иногда люди хотят власти сильнее, чем любят родных.

Грэг нахмурился, очевидно не понимая подобной возможности. Потом придвинулся ближе к Джонатану и положил голову ему на плечо.

— Глупый герцог, — заключил он.

Джонатан тихо усмехнулся. Господин Альбер тоже улыбнулся и продолжил урок. Никто из них тогда не придал этой короткой фразе никакого значения.

Детство принцев проходило в мире, который для них был ограничен высокими стенами дворца, садом, конюшнями, часовней, учебными залами и несколькими улицами столицы, по которым их иногда провозили в закрытой карете. Джонатан уже начинал понимать, что за этими стенами существовало огромное королевство с сотнями городов, тысячами деревень, портами, дорогами, шахтами, полями и людьми, большинство которых никогда не увидят своего короля с расстояния ближе нескольких десятков шагов. Он изучал карты Альфии и постепенно запоминал названия провинций. Северный Рейд славился железом и суровыми зимами. Южный Лоран выращивал виноград и зерно. Западные берега жили морем. Восток соприкасался с соседним королевством Вальдерией и поэтому содержал больше крепостей, чем все остальные области вместе взятые. Джонатан должен был знать всё это, потому что когда-нибудь каждая точка на карте формально станет частью его ответственности. Грэг же пока воспринимал королевство иначе. Для него Альфия начиналась спальней родителей, продолжалась комнатой Джонатана, потом превращалась в огромный сад и где-то далеко заканчивалась воротами дворца. Однажды братья сидели возле пруда и кормили лебедей, когда Грэг спросил:

— А где Альфия?

Джонатан сначала решил, что младший брат шутит.

— Здесь.

— Где?

— Везде.

— В саду?

— Сад тоже Альфия.

— А дворец?

— Да.

— А кухня?

— Конечно.

— А комната Марты?

— И она.

Грэг задумался.

— А за воротами?

— Там тоже Альфия.

— Большая?

— Очень большая.

— Больше дворца?

Джонатан рассмеялся.

— В тысячи раз.

Грэг посмотрел на каменные стены так, будто впервые осознал, что за ними может находиться что-нибудь существенное.

— И всё твоё? — спросил он.

Джонатан перестал смеяться. Формально вопрос был детским, но он вспомнил слова наставников: однажды вы будете государем всей Альфии.

— Когда стану королём, — ответил он.

— Значит твоё.

— Не совсем.

— Почему? Джонатан опять задумался.

Ему самому ещё было трудно сформулировать, кому принадлежит королевство.

— Король не владеет людьми, — повторил он одну из фраз отца.

— Он отвечает за них.

— За всех?

— За всех.

— Много.

— Очень.

Грэг немного подумал, потом взял с травы кусочек хлеба и бросил лебедям.

— Я помогу.

— В чём?

— Отвечать.

— Это не так работает.

— Почему?

— Потому что королём буду я.

Грэг посмотрел на него совершенно спокойно.

— А я буду с Джони.

Джонатан улыбнулся. Тогда это прозвучало как самая естественная вещь на свете. Король Адриан действительно постепенно начинал готовить старшего сына к будущему, хотя старался не превращать его детство исключительно в бесконечную череду обязанностей. По воскресеньям после службы он иногда брал Джонатана с собой в кабинет, усаживал в кресло возле окна и разрешал слушать разговоры с министрами, если обсуждаемые вопросы не касались войны или преступлений. Джонатан поначалу ужасно скучал. Взрослые могли почти час спорить о стоимости ремонта какого-нибудь моста, потом ещё столько же обсуждать количество зерна в северных хранилищах, а затем перейти к пошлинам на древесину, и всё это совершенно не походило на истории о великих королях, которые ему читали в книгах. В книгах правители сражались с врагами, заключали союзы и произносили речи. В настоящей жизни отец в основном подписывал документы. Однажды Джонатан прямо спросил, когда начинается интересная часть королевской работы. Адриан рассмеялся.

— Вот она.

— Это?

— Да.

— Мосты?

— Особенно мосты.

— Но в хрониках про это не пишут.

— Поэтому хроники иногда вредны для будущих королей.

Джонатан не понял. Отец отложил перо и посмотрел на него серьёзнее.

— Запомни одну вещь. Когда-нибудь тебе будут рассказывать, что корона — это власть. Отчасти это правда. Но гораздо больше корона означает ответственность за скучные вещи, которые никто не замечает, пока они работают. Мост должен стоять. Хлеб должен прибыть в город. Солдат должен получить жалованье. Судья должен рассмотреть дело. Если ты делаешь всё правильно, большинство людей даже не думают о короле. Если делаешь неправильно — начинают думать очень быстро.

Джонатан запомнил эту фразу. Не до конца понял, но запомнил. В тот же день в кабинет неожиданно ворвался Грэг, сумевший ускользнуть от няни. На голове у него почему-то находилась бумажная корона, которую он сделал с одной из служанок.

— Джони! — радостно сообщил он всему Королевскому совету. Министры повернули головы. Джонатан закрыл лицо ладонью.

— Грэгги, что ты здесь делаешь?

— Я король. Несколько советников улыбнулись. Адриан поднял брови.

— Вот как?

— Да.

— А я тогда кто?

Грэг серьёзно посмотрел на отца.

— Папа.

Король рассмеялся первым. Остальные последовали за ним. Грэг подошёл к Джонатану и снял бумажную корону.

— Тебе.

— Почему мне?

— Ты потом король.

Джонатан взял корону. Она была криво склеена и украшена нарисованными синими кружками вместо сапфиров.

— Очень красиво, — сказал он.

— Я помогал, — гордо ответил Грэг.

— Вижу.

— Надень.

— Здесь?

— Да.

Джонатан посмотрел на министров, потом на отца. Адриан пожал плечами.

— Я бы не рисковал спорить с человеком, который только что сместил меня с престола одним словом.

Джонатан надел бумажную корону. Грэг удовлетворённо улыбнулся и забрался к нему на соседний стул. Дальнейшие двадцать минут Королевский совет обсуждал ремонт западной дороги, пока наследник Альфии сидел в кривой бумажной короне, а его младший брат спал, положив голову ему на руку.

Почти все во дворце любили Грэга, и сначала Джонатан воспринимал это как нечто само собой разумеющееся. Младший принц был маленьким, улыбчивым и обладал редким для королевского ребёнка отсутствием страха перед незнакомыми людьми. Он разговаривал со стражниками. Знал по именам нескольких поваров. Мог остановиться посреди коридора возле старой служанки и спросить, почему она грустная. Однажды он подарил свой серебряный браслет сыну конюха только потому, что мальчик сказал, что ему нравится блестящий лев на застёжке. Браслет стоил больше, чем семья конюха зарабатывала за несколько месяцев, и управляющий дворца поднял настоящую тревогу, решив, что украшение потерялось. Когда выяснилось, что произошло, Грэга привели к отцу.

— Ты отдал браслет? — спросил король.

— Да.

— Почему?

— Он хотел.

— Если человек хочет твою вещь, это не значит, что её обязательно нужно отдать.

— Почему?

Адриан открыл рот и на несколько секунд замолчал. Джонатан, присутствовавший при разговоре, едва сдерживал смех.

— Потому что вещи имеют цену, — наконец сказал король.

— Какую?

— Деньги.

— А у нас есть деньги?

— Есть.

— Тогда всё хорошо.

Джонатан рассмеялся. Адриан посмотрел на него.

— Не помогай.

— Я молчу.

— Ты смеёшься.

— Это не то же самое.

Грэг в итоге получил браслет обратно, а сыну конюха король позволил оставить маленькую серебряную монету. История быстро разошлась по дворцу, и несколько дней слуги при появлении младшего принца улыбались особенно широко. Джонатан тоже улыбался, когда слышал её пересказ, потому что прекрасно знал: Грэг действительно не понимал, почему взрослые так усложняют очевидные вещи. Если человеку что-то нравится — подари. Если кто-то плачет — обними. Если Джони уходит — иди за Джони. В мире Грэга всё пока работало именно так.

Но у любви окружающих была особенность, которую девятилетний Джонатан начал замечать лишь постепенно. Люди любили сравнивать. Они сравнивали лошадей. Сравнивали вина. Сравнивали урожаи. Сравнивали генералов, дворцы, платья королев, старых королей и даже погоду разных лет. Поэтому рано или поздно они начали сравнивать и двух принцев. Первые такие разговоры казались совершенно безобидными. Кто-то говорил, что Джонатан похож на отца, а Грэг — на мать. Кто-то замечал, что у старшего сына характер серьёзнее, а младший смеётся чаще. Придворные дамы спорили, у кого из мальчиков красивее глаза. Старые офицеры отмечали, что Джонатан держится в седле лучше многих детей старше него, а потом добавляли, что Грэг, судя по всему, тоже будет хорошим всадником. Сам Джонатан не видел в этом ничего опасного. Если ему говорили, что Грэг красивый, он соглашался. Если хвалили сообразительность младшего брата, иногда даже гордился. Однажды во время приёма пожилой граф Морлен, наблюдая, как Грэг разговаривает с иностранным послом, улыбнулся и сказал:

— У вашего брата удивительная способность располагать людей к себе, ваше высочество.

Джонатан посмотрел на четырёхлетнего мальчика, который в тот момент с величайшей серьёзностью объяснял послу, что его борода похожа на хвост любимого пони.

— Он просто много говорит, — ответил Джонатан.

— Иногда это и есть секрет дипломатии.

Джонатан усмехнулся. Граф тоже засмеялся. Разговор закончился. Однако стоявший рядом герцог Рейнальд Варен сказал как будто между прочим:

— Народ всегда особенно любит принцев, которые умеют заставить его улыбаться.

Джонатан посмотрел на него. Герцог был одним из старейших членов совета его отца и человеком, которого мальчик видел во дворце столько, сколько себя помнил.

— Это плохо? — спросил он.

— Напротив. Любовь народа чрезвычайно полезна для королевского дома.

— Тогда почему вы сказали это так странно? Варен чуть улыбнулся. — Вам показалось, ваше высочество.

После этого он поклонился и отошёл. Джонатан почти сразу забыл разговор. Почти.

Варен вообще умел произносить фразы таким образом, что они сначала казались совершенно обычными и только потом неожиданно возвращались в память. Он никогда не говорил ничего прямо. Не критиковал короля. Не обсуждал наследование. Не утверждал, что между братьями существует соперничество. Скорее наоборот, при каждой возможности подчёркивал, как прекрасно видеть такую дружную королевскую семью. Когда Джонатан и Грэг вместе появлялись на праздниках, герцог говорил, что королю исключительно повезло с сыновьями. Когда Грэг сидел рядом с братом во время турнира, Варен называл это образцом братской привязанности. Когда Джонатан однажды поднял упавшего Грэга после неудачной попытки самостоятельно оседлать маленького пони, герцог даже аплодировал вместе с остальными. И всё же иногда между этими словами появлялось что-то ещё.

— Ваш брат постоянно смотрит на вас, — сказал он Джонатану однажды.

— Потому что он маленький.

— Конечно.

— Он хочет всё делать как я.

— Это заметно.

— Мама говорит, что так бывает у младших братьев.

— Королева совершенно права.

Джонатан ожидал продолжения. Варен молчал.

— И что? — спросил принц.

— Простите?

— Вы хотели ещё что-то сказать.

— Нет, ваше высочество. Я лишь подумал, что подражание иногда является самой искренней формой восхищения.

Джонатан кивнул. Фраза ему понравилась. Он повторил её вечером Грэгу, хотя младший брат понял только половину слов. Варен в тот момент действительно не сказал ничего плохого. Возможно, он даже не вкладывал в свои слова никакого второго смысла. Но несколько дней спустя Джонатан услышал от другого дворянина:

— Принц Грэг буквально копирует наследника.

Потом ещё от кого-то:

— Второй сын всегда учится у первого.

А затем во время ужина неизвестный ему рыцарь пошутил:

— Скоро у Альфии будет два Джонатана.

Все рассмеялись. Джонатан тоже. Грэг, сидевший рядом, ничего не понял и засмеялся просто потому, что смеялся Джони.

К началу лета Грэгу исполнилось четыре года, и дворец устроил праздник, который для него оказался гораздо интереснее официального приёма в честь собственного дня рождения. Утром он получил множество подарков: маленькую саблю с затупленным лезвием, деревянный замок, набор расписных фигурок, новую одежду, серебряную чашу от одного из герцогов и даже крошечного белого пони от родителей. Однако больше всего его заинтересовал подарок Джонатана. Старший брат несколько недель тайно работал над ним вместе с дворцовым столяром и никому не рассказывал, что именно готовит. Когда Грэг вошёл в сад, возле старого дуба стояла небольшая деревянная крепость с башней, лестницей и настоящими маленькими воротами. Она была слишком мала для взрослого, но для двух мальчиков подходила идеально. На вершине развевался синий флаг с нарисованным золотым львом. Грэг остановился, открыл рот и несколько секунд вообще не говорил. Джонатан сразу начал переживать.

— Не нравится? — спросил он.

Грэг медленно повернулся.

— Это мне?

— Тебе.

— Всё?

— Да.

— Даже башня?

— Даже башня.

— И флаг?

— И флаг.

Грэг бросился на него так быстро, что Джонатан едва удержался на ногах. Младший брат обхватил его руками.

— Спасибо, Джони!

— Тише, ты меня задушишь.

— Люблю.

Джонатан замер на секунду. Грэг вообще часто говорил это слово. Матери, отцу, собаке, пони, любимой поварихе, иногда даже сладкому пирогу. Но сейчас почему-то оно прозвучало иначе.

— Я тоже тебя люблю, — негромко ответил Джонатан.

— Очень?

— Очень.

— Больше крепости?

— Я её строил для тебя, поэтому вопрос странный.

— Больше пони?

— Да.

— Больше пирога?

Джонатан сделал вид, что задумался.

— Вот тут сложно.

Грэг возмущённо ударил его ладонью по плечу. Они рассмеялись и почти весь день провели в крепости. К вечеру Джонатан придумал для неё название — Львиный бастион,— а Грэг заявил, что там будут жить только они двое.

— А мама? — спросил Джонатан.

— Иногда.

— Папа?

— Если попросит.

— Марта?

— Нет.

— Почему?

— Она заставляет спать.

Джонатан согласился, что это серьёзный недостаток. Потом Грэг вдруг сказал:

— Когда ты будешь королем, я буду тут жить.

— В деревянной крепости?

— Да.

— Думаю, отец выделит тебе комнату получше.

— Нет. Тут с Джони.

Джонатан улыбнулся. В тот день ему даже в голову не пришло, что через несколько лет слова «когда ты король» начнут звучать для него совсем иначе.

Первый настоящий государственный праздник, на котором Грэг должен был появиться рядом со всей королевской семьёй перед народом, состоялся осенью. Альфия отмечала День семи звёзд — годовщину основания династии Астерион, и по традиции король с семьёй выходил на большой балкон дворца, чтобы приветствовать жителей столицы. Джонатан участвовал в церемонии уже несколько раз и знал, насколько скучной она может оказаться. Нужно было долго стоять. Нельзя было чесать нос. Нельзя было сутулиться. Нельзя было зевать, даже если речь архиепископа продолжалась целую вечность. Грэгу всё это объясняли несколько дней, но Джонатан подозревал, что младший брат забудет половину правил сразу после выхода на балкон. Так и произошло. Когда массивные двери открылись и семья показалась перед площадью, снизу поднялся оглушительный шум. Тысячи людей приветствовали короля. Колокола звонили. Над толпой развевались синие флаги. Адриан поднял руку. Элеонора улыбалась. Джонатан встал рядом с отцом и постарался принять именно то выражение лица, которому его учили. Грэг продержался секунд пятнадцать. Потом увидел, что люди машут руками, и начал махать в ответ обеими. Толпа засмеялась. Грэг решил, что это замечательная игра, и замахал ещё энергичнее. Кто-то внизу закричал:

— Да здравствует маленький принц!

Другие подхватили.

— Принц Грэг!

— Грэгори!

— Второй принц!

Грэг сиял. Джонатан посмотрел на него и тоже улыбнулся. После церемонии они вернулись внутрь, и младший брат ещё долго рассказывал всем, сколько людей ему махало.

— Они махали всей семье, — объяснял Джонатан.

— Мне больше.

— Неправда.

— Больше.

— Ты считал?

— Да.

— Сколько?

Грэг задумался.

— Сто тысяч.

— На площади столько не помещается.

— Тогда миллион.

Джонатан рассмеялся. Позади них несколько дворян тоже улыбнулись.

— Народ явно очарован его высочеством, — произнёс граф Морлен.

— В четыре года это несложно, — ответил другой.

— Некоторые сохраняют этот талант и гораздо дольше.