Девять окон восходящего Солнца

Сказав это, он вспомнил, что нарушил обещание, данное когда-то отцу: не умничать с людьми, дожившими до глубоких седин. Он решил к этой беседе отнестись как к игре. Ему показалось, что эта игра одинаково забавляет их обоих.

Старик с любопытством смотрел на Окдара.

– Хорошо, постараюсь ответить на твой вопрос, – продолжил старик. – Если, например, награда достанется другому человеку, а не мне, то все равно это будет моим испытанием. Я в таком случае подвергнусь испытанию на зависть! Ко всему, что происходит со мной, я отношусь как к испытаниям, ниспосланным именно мне. Все, что случается со мной, относится ко мне. Только так происходящее вокруг может обрести для меня хоть какой-то смысл.

– Интересно, а как же остальные люди?

– Испытаниям подвергаются лишь те, – старик снова понизил голос, – кто стремится к вершинам. Цель испытаний – изменения на пути к совершенству. Большинство людей ни к чему не стремится, и потому им не нужны испытания. Знания, приобретаемые во время испытаний, им бесполезны. Я скажу тебе больше – они им вредны… Если человек не стремится к совершенству, то смысл его жизни сводится лишь к тому, чтобы прожить лишний год, месяц или хотя бы день, а знания этому порой мешают. Чтобы совершенствоваться, следует все время двигаться и меняться. Вот что еще скажу тебе: если человек не сможет достойно пройти испытания, их место однажды займут наказания.

– Как это?

– Если слабые шлепки по пяткам не возымеют действия, то за ними непременно последует удар по лбу. Если ты остановишься, то боги перестанут тебя испытывать и начнут наказывать. Эта истина нашла свое подтверждение бесчисленное количество раз в жизни самых разных людей. Все в нашем мире повторяется. Любая новость – это давно известное обстоятельство, только случившееся с новыми людьми.

– Может быть, ты прав, и то, что случилось в моей жизни, было испытанием. В таком случае засуха стала испытанием для всех жителей города, а оговор женщины – испытанием для одного меня. И если бы я не сбежал, то за ним последовало бы наказание. Ну да! Ведь так оно все и было!

– Помни, в отношении людей, которые никогда не меняются, боги особенно суровы, – произнес старик.

– И в чем выражается их суровость к подобным людям?

– Боги о них забывают…

Беседа со стариком увлекла Окдара. Он понял, что никогда не встречал столь интересного собеседника. Ему посчастливилось встретить человека, рядом с которым рассуждать было легко и свободно.

– В молодые годы, – поделился старик, – рядом со мной была женщина, красоту которой не смог бы описать ни один из известных мне поэтов. – Впрочем, один из них, самый впечатлительный и велеречивый, умело жонглируя словами, пытался сравнить ее лицо с луной в четырнадцатую ночь первого весеннего месяца. Но меня тогда мало интересовало то, как выглядит луна в любую из ночей. Не интересовало, что происходит в мире и как он устроен. Меня не интересовало ничего, что не было связано с ней, единственной. Она всегда была рядом со мной, а света и тепла, который в достатке исходил от нее, хватало на то, чтобы наслаждаться этим миром, не познавая его. И хотелось мне тогда иметь сотню глаз и полсотни ртов, чтобы только и делать, что смотреть на нее и хвалить. Красивая была безмерно. Ласковая, трепетная и нежная – вот три слова, которые приходят на ум, когда я вспоминаю о ней. Пока она была рядом, меня не интересовало даже то, куда мы отправляемся, покидая этот мир в конце жизни.

– Красота, без сомнения, важна, но она, по-моему, еще не все, – попытался возразить Окдар.

– Запомни, красота женщины может затмить собой все на свете, если окажется, что в прекрасном теле обитает такая же прекрасная душа. Разница между красотой внешней и внутренней в том, что красоту внешнюю видно издалека и сразу, а внутреннюю красоту возможно заметить только с близкого расстояния и по истечении времени. Впрочем, судить о настоящей красоте может лишь тот, на кого хотя бы раз в жизни смотрели влюбленные глаза. Кто не видел влюбленных глаз, тот не видел настоящей красоты.

– Если ты обо мне, согласен, мне трудно представить красоту твоей возлюбленной и оценить глубину твоих переживаний. Я еще не наблюдал влюбленных глаз, о которых ты говоришь. Надеюсь, когда-нибудь мне улыбнется счастье, и я тоже встречу свою красоту.

– Да! Непременно встретишь. И она посмотрит на тебя взглядом, о котором я только что рассказал. А если будет угодно богам, это будет взгляд девушки, которую ты пожелаешь назвать своей. Вот тогда тебе понадобятся и ум, и изобретательность, чтобы удержать ее рядом с собой.

– Интересные ощущения ты описал, – заметил юноша. – Скажи, раз ты так много повидал, если вдруг и мне посчастливится встретить такую девушку, то как я узнаю, что это именно она моя судьба?

– Ты просто не сможешь не узнать об этом, – ответил старик. – Ты поймешь это по тому, как тебе страстно захочется остановить время… Все тело будет разговаривать с тобой на новом для тебя языке. Ты ощутишь сильное, неудержимое желание прильнуть губами к ее векам. Тебе захочется покрыть ее глаза своими поцелуями. Это будет похоже на временное помешательство, но если ты захочешь, то оно продлится долго, а возможно, всю твою жизнь. Главное – не допустить ошибку, которую обычно допускают люди, достигнувшие наивысшего упоения.

– Ошибку? Какую ошибку?

– Я жил с прекрасной женщиной в великолепном городе, но это длилось недолго. Вернее, не так долго, как того хотелось бы мне.

– И чем же закончилась твоя история? Что стало с твоей женщиной?

– У меня уже нет женщины, – ответил старик, – она давно ушла в тишину, а земля, на которой стоял мой дом, стала дорогой. Ничего не осталось. Несчастье, когда-то постигшее меня и мой город, может произойти где угодно.

– И что же случилось с твоим городом? Я не хочу, чтобы мой город постигла такая же участь.

Старик молчал. Окдару показалось, что мыслями тот уже где-то далеко. Вдруг он поднял глаза и, глядя на юношу, произнес:

– Люди всегда делились на «ловкачей» и «бедолаг». До поры до времени это не мешает людскому взаимодействию. И нам не мешало до тех пор, пока не появилась болезнь, одинаково поражающая и тех, и других.

– И что же это за болезнь?

– Лицемерие! Эта болезнь называется лицемерием. С повсеместным распространением этой ужасной болезни пропасть между «ловкачами» и «бедолагами» стала расти. Первые, разодевшись в платья, расшитые золотом, щеголяли по рынкам, а вторые стенали и скрежетали зубами от злости и бессилия. Одним было дозволено многое из недозволенного другим. Сильные грабили слабых, а те, в свою очередь, слабейших, но никто не увидел в этом никакой угрозы. «Ловкачи» развлекались, а «бедолаги» проводили свое время в поисках еды и воды. Они затаили злобу на «ловкачей» и наблюдали за небом в ожидании возмездия свыше. Запомни, обитатели дворцов никогда не будут в безопасности там, где несчастливы обитатели хижин. К сожалению, человек устроен таким образом, что не способен осознать приближение беды по неявным признакам. Осознание часто приходит тогда, когда уже пересечена последняя черта, и нет возможности вернуться назад, чтобы начать все заново. Не стало справедливого суда между людьми, и тогда роль судьи взяло на себя Небо. Город был казнен, и пострадали абсолютно все его жители.

– Казнен? – с тревогой спросил юноша. – Но как может быть казнен город?

– Ушла вода!

– А люди? Что же стало с людьми?

– Ушла вода, а за ней ушли и люди. После того, как иссякли все источники питьевой воды, разумным решением для людей стал уход из города. Первыми его покинули художники и зодчие, за ними ушли ремесленники, мастерившие из камня, дерева и глины. В конце концов, в городе остались лишь торговцы, зазывалы и кликуши… Остались только самые упертые и те, кто был не в состоянии передвигаться самостоятельно. И тогда из своих нор повылезали скорпионы и пауки. От укусов первых люди умирали плача, а от укусов вторых – смеясь6[1]. Последние люди ушли за последней водой. Когда уходит вода, за ней всегда уходят люди…

– Остановись! – воскликнул юноша. – Не продолжай! Твоя история похожа на то, что происходит ныне в моем родном городе. Я не могу этого слышать.

Сказанное стариком произвело на юношу сильное впечатление. Старик говорил об ином месте и ином времени, а Окдар думал о Бакуане. Он уже слышал нечто подобное от соседа удина, который говорил о том, что люди покидают землю, когда уходит вода. В тот день эти слова были произнесены страстно, старик же говорил безразлично, почти шепотом.

Окдар спросил:

– Почему порой ты произносишь слова еле слышно? Здесь же нет никого, кто мог бы нас услышать.

– Самые важные слова нужно произносить тихо. Шепот слышен лучше крика.

Старик вновь замолчал. Некоторое время они оба сидели молча, наблюдая за лунными бликами, пляшущими в воде.

После недолгой паузы, словно предвосхищая ожидаемый вопрос, старик продолжил:

– Запомни! Чтобы твой Бакуан стал вечным городом, нужно сделать все, чтобы его не покидали ваятели и художники!

«Этому старику известно так много, – подумалось юноше. – Нужно будет показать ему ремень».

– Я направляюсь в Священный город, – поделился юноша. – Мне непременно нужно разгадать свою тайну.

Снова наступила пауза. Воспользовавшись ею, Окдар снял с себя пояс и протянул старику. Тот взял ремень и мгновенно изменился в лице. Некоторое время он молча смотрел на полоску потертой кожи, а затем, подняв глаза, посмотрел на юношу и спросил:

– Известно ли тебе, что это?

– Этот ремень, – ответил Окдар, – в нашей семье передавался в качестве оберега из поколения в поколение. Больше мне о нем ничего не известно.

Окдару показалось, что его собственный голос прозвучал уже не так уверенно, как раньше.Видимо, ему передалось волнение старика. Он подумал немного, а затем продолжил:

– На ремне имеются непонятные знаки. Иногда мне кажется, что эти царапины – неудачная попытка украсить его узорами. Помоги мне, если можешь, разгадать его тайну…

– Это не просто узоры, – прервал его старик.

Он глубоко вздохнул и опустил веки. Некоторое время он сидел с закрытыми глазами и молчал. Было заметно, что старик пытается что-то вспомнить. Затем он приподнял веки, и глаза его заблестели.

– Что-то подсказывает мне, что ты знаешь ответ, – воскликнул юноша.

– Мне неизвестен смысл этих царапин, но секрет твоего ремня именно в них. Я смогу открыть тебе только то, что ты можешь увидеть и сам. Тебя по-прежнему интересует, что стало с моим городом?

– Да!

– Завтра я смогу показать тебе мой город. Остатки его стен расскажут тебе больше, чем можно передать словами. Если с рассветом мы отправимся в путь, то к тому времени, когда солнце будет в зените, мы окажемся на месте.

Юноша обрадовался возможности своими глазами увидеть руины города и узнать, о чем старик умолчал.

***

Утром они отправились в путь и к полудню оказались посреди серой долины. Старик сказал правду. Они оказались на месте, когда солнце было как раз над их головами. Вокруг виднелись древние стены величественных строений. Значительную часть обозримого пространства покрывала потрескавшаяся серая глина.

Окдар увидел свою тень и вспомнил слова, написанные у входа в Царь-башню. Он нагнулся, чтобы дотронуться до своей тени на затвердевшей земле. Так он надеялся узнать и почувствовать больше увиденного.

Старик спросил, улыбнувшись:

– Ты дотронулся до земли, чтобы узнать известное мне?

Окдар резко отдернул руку. Простояв какое-то время в оцепенении, он посмотрел на старика и улыбнулся в ответ.

– Похоже, надпись на каменной плите у входа в Царь-башню – твоих рук дело… Не ты ли путешествуешь повсюду и оставляешь свой след на стенах и храмовых плитах?

Старик загадочно улыбнулся, но ничего не ответил.

Юноша поднял с земли камень и бросил его так, как это он обычно делал у себя в Бакуане, стоя на берегу моря. Однако на этот раз камень не запрыгал, скользя по поверхности, словно по водной глади, а ударился о земную кочку и отскочил в сторону. Послышался шум, и из-за песчаника выбежал заяц.

– Вот что скажу тебе, – продолжил старик. – Раз уж мы пытаемся сказать друг другу больше, чем могут вместить в себя простые слова, то поднимись на любой из холмов, которых здесь множество, и посмотри по сторонам!

Окдар так и сделал. Он поднялся на ближайший из холмов и, стоя на возвышенности, посмотрел вниз.

Перед его взором предстал город-призрак. Внизу виднелись колонны, некогда державшие над собой величественные своды. Он смотрел на полуразрушенные городские стены, на редкую траву, пробивающуюся меж камней, и на несколько одичавших кустов граната. Один из кустов был весь в цветах. Он был единственным украшением обозримого пространства, серого и каменистого.

Юноша посмотрел вокруг, на серебристые холмы и сухую землю, поросшую бурьяном. Увиденное подтвердило рассказ старика. И теперь он мог ясно представить, как ушла вода, а за ней и люди.

Он поднял голову и увидел орла, застывшего в небе. Орел парил, устремив свой взгляд в сторону, куда побежал потревоженный заяц. Окдар не раз видел в небе Бакуана таких же орлов, и небо ничем не отличалось от того, к которому он привык у себя на родине.

«Какой удивительный воздух, – подумал Окдар. – Люди, жившие в этих местах в прошлом, должны были, наверное, каждый день благодарить судьбу за право дышать им».

***

– Ты увидел город? – спросил старик, когда Окдар спустился с холма.

– Нет здесь никакого города.

– То, что ты увидел, это и был мой город. Теперь ты знаешь, что происходит, когда уходит вода: земля, на которой он стоит, становится дорогой…

Окдар стоял в растерянности.

«Неужели, – думал он, – происходящее в моем родном городе – результат Небесного суда?». В это ему не хотелось верить.

Старик вдруг вновь заговорил:

– С тех пор, как первые мужчина и женщина, обманутые кривым Адрамелехом7[1], вышли из Дильмуна, все происходившие в мире события повествуют об одном и том же. История повторяется, только с новыми участниками. Сущность человеческой природы, за редким исключением, неизменна. Она заключается в том, чтобы жить и есть. Жить как можно дольше и есть как можно слаще. Вот и все. Считается, что так будет всегда, пока, наконец, в великой битве не возьмет верх одна из стихий. Пока не победит один из двух братьев-близнецов – Ахура-Мазда или Ангра-Манью. Сами того не ведая, мы принимаем участие в их великом сражении. В битве порядка и хаоса! Каждый из них кормится нашими деяниями. Порядок мы подкармливаем добрыми деяниями, а хаос – злыми. Ежедневно, реализуя свои помыслы в поступках, мы насыщаем одну из этих двух стихий. В конце концов, победит та из них, которой удастся склонить на свою сторону больше людей. Но открою тебе секрет: победителя не будет.

– Как не будет?

– Битва вечна, и мы вечны! Мы будем покидать землю и возвращаться на нее вновь и вновь, проживая жизнь каждый раз заново.

– Но как это возможно? Возможно ли такое, чтобы человек возвращался и проживал жизнь заново?

– Послушай! Сначала нас не было. Потом мы появились. Настанет время, и нас снова не будет. Мы однажды уже явились на свет из небытия, так почему же этому не случиться вновь? Попробуй возрази мне. Все двигается по кругу. Это свойство времени. Оно все сущее приводит то к началу, то к концу. Каждый раз, приходя в этот мир, мы испытываем одни и те же страсти и повторяем одни и те же ошибки. Только вот в памяти нашей ничего из прошлой жизни не остается…

Окдар впервые слышал подобное. Дальше они шли молча. Когда они уже были далеко от развалин, старик снял со своих плеч накидку и, протянув Окдару, сказал:

– Возьми эту накидку из овчины в подарок на память о нашей встрече. Хочу, чтобы она покрывала плечи достойного человека, а не досталась тому, кто в степи случайно набредет на мое бездыханное тело. Когда-то эта накидка принадлежала воину, побежденному мною в честном бою. Видишь, как она блестит? Это золотой кюрк или руно, как его еще называют те же румы. Издревле он считался символом богатства и успеха. Это золотая пыль блестит на ворсинах овчины, так как в ней годами промывали речное золото. Надеюсь, накидка принесет тебе удачу. Не так много времени осталось мне. Тихими вечерами, прислушиваясь к биению своего сердца, я уже слышу, как оно отстукивает обратный отсчет.

«Интересно, старичок так же, как и я, прислушивается к собственному сердцу», – подумал Окдар.

– Все на свете имеет цену, – продолжал старик. – Ее имеет и целая жизнь человека, и ее отдельный отрезок. Говорят, что оценить жизнь любого человека возможно лишь в самом ее конце, и зависеть она будет от ценности всего заработанного и накопленного в течение всей его жизни. Если так, то я уже знаю себе цену. Она равна стоимости вот этой накидки! Не удивляйся. На склоне лет цена человека неуклонно снижается. Отдам тебе ее, и тогда единственным моим богатством останется ясное утро следующего дня! Однажды я лишусь и этого. Меня не станет… Впрочем, это уже было!

Старик замолчал, посмотрел на небо задумчиво, а затем продолжил:

– Если у тебя возникнут сложности в пути, ты сможешь продать накидку или обменять ее, например, на верблюда, который поможет тебе достичь цели… Если же ты передумаешь и решишь повернуть обратно, верблюд вернет тебя домой. Никому не известно, сколько в ней золотой пыли. По крайней мере до тех пор, пока кто-то не сожжет ее и не превратит в золу. В каждой подобной шкуре заключена надежда. Помни, если за нее тебе предложат цену меньшую, чем стоит один красный верблюд, не продавай ее. Просто подари эту накидку кому-нибудь, как это делаю я.

– Я вижу, – заметил юноша, – она не помогла тебе осуществить мечту и вернуться домой. Тебе так и не дали за нее достойной цены, раз ты решил расстаться с ней таким вот образом?

– Эти холмы и есть мой дом, – прервал его старик. – Мой дом теперь дорога… Когда-то давно я мечтал о вечной любви и вечной жизни с самой прекрасной женщиной на свете. Я о ней тебе уже рассказывал. Мы с ней вместе мечтали остановить время. Вот и все. Такая малость. Но эта цель оказалась для нас недостижимой. Ее никто не смог достичь, хотя об этом, наверное, мечтали многие. Уверен, остановить время мечтали все, кто хоть раз в жизни испытал настоящее счастье.

Окдар не знал, что ответить. Все, о чем говорил старик, было для него новым. Он мог лишь верить или не верить.

– Ты и так уже много дал мне, рассказав о своем городе и доме. Если мне удастся вернуться в Бакуан, то я сделаю все, чтобы наша земля не стала дорогой, как твоя.

– Ты, наверное, сильный человек, – предположил старик, – раз пытаешься помочь своим сородичам, намеревавшимся наказать тебя за несовершенное деяние. Поверь, одним из самых мучительных переживаний на закате дней твоих станет сожаление… Ты будешь сожалеть о каждой упущенной возможности… Чтобы хоть на одно сожаление в будущем стало меньше, возьми эту накидку от меня.

Окдар взял блестевшую золотом накидку из овчины и сразу же вернул старику.

– После жаркого лета обычно следует холодная зима. Если ты оставишь ее у себя, то сможешь укрыться ею в стужу.

– Будущее ближе, чем нам кажется. Душу невозможно хранить в одной плоти бесконечно долго. Она сама знает, куда ей стремиться. И то, что для гусеницы конец, для бабочки только начало. Я уже чувствую запах свежескошенной травы. Мне не нужны ни эта шкура, ни верблюд, на которого ее можно обменять. И зима мне уже не страшна, ведь еще до наступления холодов я оставлю этот мир, и другая женщина родит меня. Уро-борос!

Ноги Окдара подкосились. Он сел там, где только что стоял.

– Что ты сказал? – чуть слышно спросил он. – Уро-борос…? Повтори, пожалуйста. Я не ослышался?

– Уро-борос – свернувшаяся в кольцо змея. Символ бесконечности и перерождения.

– Поразительно! – воскликнул Окдар. – Я уже слышал эти слова. Это были последние слова раненого рума. Теперь я знаю, что он сказал, но мне все еще непонятно, что он собирался мне сообщить!

Окдар достал и показал старику свой кинжал. Тот взял его в руки, посмотрел на рисунок и вернул.

– Он произнес название символа, изображенного на рукояти кинжала, – сказал старик. – Вряд ли это совпадение.

«И вправду, человек – гость на земле», – подумалось Окдару. Ему вспомнились первые слова старика, с которых тот начал беседу. Забавно, но ему показалось, что старик с самого начала знал, о чем он задумается после всего увиденного и услышанного, а потому и произнес те слова при встрече, вместо приветствия.

«Для защиты от напастей у меня уже есть ремень, – подумал Окдар, – а овечья шкура с золотой пылью пусть принесет удачу. Для продажи в пути она уж точно может сгодиться. У меня есть цель: нужно разгадать тайну, затем вернуться и попытаться спасти родной город. Если не удастся спасти всех его жителей, то хотя бы родных и близких».

Он решил принять подарок.

– Я верю, – вдруг произнес старик, словно продолжая прерванную мысль, – придет время, ты и сам найдешь ответы на все свои вопросы. Все время находись в пути и действуй, а мечта сама укажет тебе дорогу к цели…

«Некоторые люди, – подумалось Окдару, – мастера выражаться загадочно. Возможно, именно так изъясняются гядиры».

Сердце его забилось сильнее. Юноша решил, что настало время отправляться в путь. Он хотел попрощаться со старцем, но увидел, как тот сам медленно удаляется.

Они находились на довольно приличном расстоянии друг от друга, когда Окдар вдруг вспомнил, что за эти два дня так и не спросил, как его зовут.

– Скажи свое имя, – крикнул он вслед старику.

– Зардушт!8[1]– ответил тот, не оборачиваясь.

***

Путь Окдара пролегал в основном через горы и овраги. Он старался идти по руслам высохших рек. Если на пути ему попадался высохший неглубокий колодец, он спускался в него, и на небе показывались звезды, которые из-за лунного света не удавалось увидеть с поверхности земли. Так звезды направляли его путь.

Иногда внизу, в ущельях, виднелись небольшие пастушьи стоянки из нескольких шатров. Самый большой шатер в центре и остальные – по кругу. Вокруг каждого из них были выкопаны неглубокие канавки для отвода дождевой воды.

Окдар стоял и смотрел на одну из таких стоянок. Когда-то, будучи еще ребенком, в одном из таких шатров вместе с семьей он провел все лето. То был шатер, крытый черным войлоком из козьей шерсти. Поддерживала шатер дюжина длинных легких деревянных кольев. Пол был устлан войлочными кошмами, служившими одновременно и постелью.

В центре шатра было углубление для очага, а наверху – дымовое отверстие. Огонь разжигали хворостом. Лучше всего горели сухие ветки растений, росших на солнечной стороне горных склонов.

Окдара волновала судьба собственной семьи. Он спрашивал себя, живы ли они, остались ли в городе или ушли в горы? Засуха могла стать предвестницей великого бедствия. Он уже видел город, который стал дорогой…

С тех пор, как Окдар покинул Бакуан, лишь изредка он решался приблизиться к встречавшимся на его пути поселениям, причем с единственной целью: спросить у первого встречного названия соседских племен. Таким образом он вносил поправки в свой маршрут, чтобы сократить дорогу к цели.

Иногда он встречал пастухов с овцами и козами, а также одиноких скитальцев, вроде него самого. Люди, встречавшиеся на пути, в большинстве своем были добры к нему. Наверное, и они втайне надеялись встретить своего гядира…

Когда доводилось ночевать в степи, юноша применял старый способ, которым пользовались гюнсары – дети степей: выбирал скалу с плоским краем, разводил рядом костер и ночевал, прислонившись к разогретому камню.

Глава IХ. В пустыне

Ангелы – души тех, кто еще не родился…

Наконец, Окдар дошел до пустыни, по которой ему предстояло пройти. Она казалась величественной и грозной одновременно.

Рядом с заброшенным колодцем, под единственным деревом во всей обозримой округе, стоял юноша, соорудивший для себя некую плоскую возвышенность, на которой вразброс лежали мелкие камушки. На песке стоял большой глиняный кувшин с водой и на нем висела деревянная кружка. Было жарко, и этот человек с водой оказался очень кстати.

Окдар надеялся, что с юношей ему удастся общаться так же, как и со стариком. Люди, живущие на пересечении караванных путей, постоянно торгуют и легко понимают друг друга, называя окружающие предметы и явления природы одними и теми же словами.

Окдар вдоволь напился, а затем спросил у незнакомца, что заставляет его стоять в полуденную жару под палящим солнцем и предлагать путникам воду, ведь он даже денег за нее не просит.

– За воду нельзя просить денег, – ответил незнакомец. – Вода не имеет цены так же, как любовь или солнечный свет.

Окдар кивнул в знак согласия.

– Я стою здесь и раздаю воду, потому что и дед мой, и отец в самые знойные дни поступали таким же образом. Здесь, у высохшего колодца, они мечтали встретить своего гядира. И мне наказали так поступать. Вот и стою я здесь под обжигающим лицо солнцем в самые жаркие дни, чтобы раздавать путникам воду. Ты первый, кто подошел к колодцу.