Троллья чума. Книга 2. Кровавый Джек

Дарел поморщился: в Ревгаре адамантий был знаком достатка, и с такими вещами расстаются неохотно.

— Тогда брать придётся не в одном месте и не одним лицом, — сказал он. — Пойду через перекупщиков: один заказ, другой, третий. Иначе о нас заговорят.

— Пусть заговорят, — сказал Джек. — К тому времени будет поздно.

Он поднял пластину и повернул её на свет.

Глава 3. Снова в деле.

Месяц прошёл быстро: утром зал гильдии магов, днём двор и топор, вечером озеро. Гвен к концу срока сворачивала в ладони воду, брала её льдом и разжигала огонь со второго раза. Наставник перестал заслоняться от неё локтем, и дым пошёл из камина, а не из ушей.

Грид швырнул с ладони огненный шар, и тот лопнул в стену, оставив на мелу чёрный круг. Ледяная глыба прошла следом и засела в трещине. Потом он влил ману в рукоять Черепокола, и топорище взялось инеем от обуха до лезвия.

— Шедевр, — сказала Лизель. — Мифрил держит твою ману, как кувшин воду. Ни одна рукоять так не умеет.

— Биор делал.

— Значит, вас двое. Шар, глыба и клинок в двух стихиях за месяц. Иному на это два года.

В гильдию он пришёл к обеду. За стойкой пахло мокрым сукном и чернилами, Кети подняла голову и потянулась за книгой.

— Мне нужно задание, — сказал Грид.

Кети раскрыла книгу на закладке.

— Алхимики просят когти пламенного медведя, — сказала она. — Четыре, целых.

— Где?

— Лавовые дебри, — сказала Кети. — На востоке, за рекой.

Грид хмыкнул: он давно там не был. Всё тролли.

— Пламенный медведь не медведь, — сказала Кети. — Он больше тонны и кидает огонь.

— Огнём там никого не проймёшь.

— Знаю, — сказал Грид. — Лёд у меня теперь тоже есть.

Кети поглядела на него и не стала спорить.

— Записываю?

— Пиши.

Он кивнул и пошёл к двери. Зверь лютый, ну и пусть: месяц в зале и во дворе не бой. Самое то.

К дебрям он дошёл быстро: восточный тракт тянулся вдоль реки, а дальше пошла каменистая осыпь, где ни телеге, ни лошади не пройти.

Вход нашёлся сам. Из трещины в скале тянуло тёплым, камень у её края порос рыжим, будто ржавчиной, и оттуда несло серой и гарью.

Грид сел на плоский валун и принялся за снаряжение. Ремни держали, фляга стояла под рукой. Топор он вынул последним, провёл большим пальцем по лезвию и повесил на спину.

Из трещины шло ровное тепло, как от открытой печи. Грид надвинул шлем, ещё раз дёрнул ремни и шагнул внутрь.

За поворотом ход расширился, и навстречу из темноты вышли три гончие: рыжие, ростом с телёнка, по шкуре шли огненные прожилки, как угли под пеплом.

Передняя открыла пасть, и в глотке у неё собрался огонь. Шар пошёл Гриду в грудь; он пригнулся к самому полу, и жар прошёл над шлемом, ударив в камень за спиной.

Тогда он побежал на них, широко расставив руки. Первую накрыл ладонями, как накрывают комара: под пальцами хрустнуло, и тварь осела на пол. Вторую он поймал за шкуру на загривке, крутнулся и швырнул в третью. Собаки покатились по камню, взвизгнули и затихли.

Грид выпрямился и отряхнул ладони.

За ярусом ход шёл вниз, и жар рос. Саламандры пошли кучно, по пять разом: длинные, метра по три, с огнём под кожей. Грид на них и топора не вынимал, пинал, как пинают брехучих псов у чужого двора, и те отлетали к стене, оставляя на камне обугленные полосы.

А потом из бокового хода потянуло дымом. Дым шёл низом, стлался по полу и не таял под потолком, и в нём ходили тени. Десять дымных волков вышли разом, и у Грида впервые за день стянуло под кольчугой.

Он снял с плеча Черепокол и влил в рукоять ману. По лезвию пошёл белый пар. Волки прянули со всех сторон, и он закружился на месте, разводя топор кровавой мельницей.

За следующим залом открылось озеро. Вода стояла чёрная, по ней ходили круги, будто снизу дышало, и над берегом висел пар.

В двух шагах от камня прошла тень, длиной с бревно. Потом вторая. Лавовые щуки ходили вдоль кромки, как в собственном пруду, и одна повернулась боком: красно-оранжевая, чешуя с ладонь.

Грид присел на корточки. Топор тут был ни к чему. Он снял мешок, порылся и достал леску с крючком, привязал грузило из обломка камня да насадил полоску вяленого мяса. Вышла закидушка.

— Интересно, а их вообще жрать можно? — сказал он вслух и закинул.

Вот и проверим, только и успел подумать Грид, как леску потянуло.

Он подсек коротко, мягко, как учил себя самого, и в ответ вода встала на дыбы. Щука вышла свечой: красно-оранжевая, вся в брызгах, длинная, как весло, и ушла обратно так, что у берега плеснуло на камень.

Грид не тянул. Когда её вело в сторону, он стравливал; когда она сдавала, подбирал. Леска резала ладонь, а он того и не замечал.

Боролись долго. Под конец щука вышла на мелкое, легла на бок и ударила хвостом так, что вода пошла через край. Грид взял её двумя руками под жабры и выволок на камень.

Два метра, не меньше. Он сел рядом и ахнул: такого улова не припомнил.

Он вытер ладони о штаны, взял щуку за хвост и сунул её в мешок. Мешок принял рыбину так же равнодушно, как когда-то принимал тролльи клыки и камни монстров, и снова обвис на боку.

За озером ход сузился и опять пошёл вниз. Метки на стене он считал по дороге: третья, четвёртая, пятая.

Под сапогами вскоре пошёл чёрный спекшийся камень, и на нём отпечатались следы. Грид присел и приложил к одному ладонь: след был шире его ладони, а когти прошли по камню бороздами, как по воску.

Он встал, поправил топор на спине и пошёл по ним.

След вывел его в просторный зал, где воздух стоял сухой и жгучий. Грид задержался за выступом и заглянул внутрь.

Посередине, на чёрном камне, лежала огненная обезьяна: рыжая, с руками толще его бедра, и ещё шевелилась. Над ней стоял медведь.

Он был красен, как остывающая окалина, и от шкуры его шло тепло, от которого сохло в горле. Медведь поднялся на дыбы, стал выше Грида на голову и ещё на одну, обрушил лапу вниз, и обезьяна затихла. Тогда он задрал морду и заревел; с потолка посыпалась мелкая крошка.

Грид поглядел на его передние лапы. Когти были длиной с ладонь, целые.

Он дождался, пока рёв докатится до стен, и вышел из-за выступа.

Грид размял плечи и взмахнул топором, раз и другой. С лезвия пошла испарина, и по топорищу побежал иней, тонкий, как соль.

Медведь глядел на него и не двигался. Потом открыл пасть, и в ней собрался огонь: шар вышел оттуда, большой, с тележное колесо, и пошёл Гриду в грудь.

Грид поставил топор на ребро и рассек его надвое. Половинки разошлись по сторонам и погасли о камни.

С лезвия шёл белый дымок. Грид поглядел на него и подумал, что теперь можно и ответить.

Сперва тяжесть в ладони, потом холод по рукаву: вода стянулась в горсть и взялась гранями, как учила Лизель. Глыба вышла крупнее той, что он вгонял в стену зала.

Он шагнул вперёд и швырнул её в медведя.

Глыба ударила медведя в плечо и рассыпалась. Он мотнул головой, отступил на полшага и заревел уже на него; ледяная крошка повисла на шкуре, тут же стаяла и пошла паром вверх.

Больше ничего и не случилось. По красной шерсти прошла белая полоса шириной в ладонь, и только. Грид поглядел на неё и понял всё сам: против такой твари его колдовство пока что комариный укус.

Он глянул на правую ладонь, где только что лежал холод, и усмехнулся.

— Ничего, — сказал он. — Научимся.

А сечь эту тварь придётся железом. Грид перехватил Черепокол обеими руками и пошёл навстречу.

Медведь ударил первым, широко и низко. Грид шагнул под лапу и поставил топор ребром над собой; лапа прошла по лезвию, как по маслу, и упала на камень. Она ещё дёргалась, когда медведь заревел.

Грид крутнулся и резанул по задней лапе, под самое бедро. Медведя повело, он начал заваливаться, и в этом падении Грид ударил ещё раз: сверху вниз, в голову, по самую рукоять.

Медведь рухнул уже мёртвым. Топор торчал у него в черепе, из-под него натекло тёмное. Грид постоял над тушей, вытер лицо рукавом и поглядел на передние лапы: когти были целы.

Грид вынул из-за пояса нож и взялся за лапы. Когти сидели крепко, и он резал их не спеша, один за другим, по пять с каждой лапы. Каждый вышел длиной в ладонь, чёрный у корня и жёлтый к концу.

Он разложил их на камне и пересчитал.

— Двадцать, — сказал он. — Надеюсь, они не против, что я притащу больше четырёх.

Когти он завернул в тряпицу и сунул в мешок, к щуке. Топор выдернул из черепа, обтёр о шкуру и повесил на спину.

Обратно шёл быстрее: спуск он помнил, а вверх всегда легче, когда за спиной добыча. У озера щуки ходили вдоль кромки так же спокойно, и ни одна не повернулась в его сторону.

Из трещины он выбрался вскоре после полуночи: обе луны стояли высоко, и дорога была видна, как днём. От скал Грид отошёл на километр, к реке, и там обустроил лагерь: набрал сушняка, развёл небольшой огонь и повесил над ним котелок.

Пока вода шла, он достал из мешка хлеб и копчёное мясо и нарезал на бутерброды. В котелок пошла щепоть мяты.

Огонь горел ровно, ветра не было, а дымка над рекой поднялась сама и потянулась к костру, будто её тянули за нитку. Грид не обернулся: он знал, кто ходит по привалам.

— Давно не виделись, Грид, — сказал он и сел напротив, подобрав плащ. — Ты снова в строю.

— Решил пройтись по подземелью, — сказал Грид.

— Вижу. — Гость повёл головой, будто принюхивался. — По мане ты подкачался. Ещё немного, и можно будет приступать к некротическим ритуалам.

Грид отставил кружку.

— Я этим не занимаюсь.

— Пока, — согласился гость. — И не знаешь, что уже готов.

— Ты за этим пришёл?

— Я пришёл погреться, — сказал он. — А сказалось само.

Огонь щёлкнул и выбросил искру. Грид смотрел на него и молчал: спорить с этим гостем было всё равно что спорить с водой.

Гость этот был не прост, и Грид узнал это давно. Он появлялся там, где Гриду приходилось хуже всего.

Гвен он сберёг от смерти, и как — Грид до сих пор не знал.

Потом были подсказки про лича, когда ни одной нитки не осталось и все следы уходили в тупик.

А в последней битве он шепнул ему слово, и в груди у Грида поднялось такое, чего он сам в себе не знал. Без этого слова он бы не вышел, а после две недели лежал у Криса.

Такие долги не забываются. Оттого лишних вопросов к ночному гостю у Грида не водилось.

Он глотнул чаю и стал ждать, что тот скажет дальше.

— Сперва подтяну магию, — сказал Грид. — Некротикой займусь потом.

Он вынул из-за пазухи пластину: тонкая, серая, без единого знака, та самая, что оставил ему посланник зиккурата. Он положил её на камень между собой и гостем.

Тот не взял её в руки. Он только поглядел на неё, и дымка под плащом у него пошла ровнее, будто он придержал дыхание.

— Значит, взял.

— Взял.

— И ману в неё ещё не лил?

— Нет.

— И не лей пока, — сказал гость помолчав. — Придут быстро. Сперва будь готов к учёбе.

Гость помолчал ещё и сказал:

— Лича ты победил. Этого у тебя никто не отнимет.

Грид поднял на него глаза.

— Но дело его живо, — сказал гость. — Наследие осталось, и в земле оно не лежит.

— Где?

— Больше мне сказать нельзя. — Он развёл ладонями, будто показывал пустые руки. — Тебе и этого пока хватит.

Огонь сел, угли взялись серым. Гость подобрал под себя плащ.

— Будь осторожен, Грид. И становись сильнее.

Дымка вокруг него поднялась выше плеч и он исчез.

Утром Грид сдал когти. Кети пересчитала их дважды и всё равно записала двадцать.

В зале гильдии магов пахло мелом и гарью. Лизель выслушала его вопрос про сложные плетения и села на скамью.

— Тут всё посложнее. Каждый колдует по-своему. — Она повела рукой по воздуху, где ничего не было. — Ты видел десяток огненных шаров и думаешь, что они одинаковые. Они похожи. А внутри у каждого свой.

— Как это?

— Ты представляешь жар в ладони, а я собираю лёд и грею его до огня. Наружу выходит шар, одного вида, а держится он на разном. Свою рыбу помнишь?

— Помню.

— Ты сделал карася, потому что думал про озеро. Так будет и со всем остальным.

— Значит, готовых плетений мне не дадут.

— Их и нет. Придумывать придётся самому.

— Тогда попробуй иначе, — сказала Лизель. — Представь место, где тебе хорошо. Не плетение, а место. И держи его, пока не потянет. К чему потянет, то и твоё.

Грид закрыл глаза. Причал пришёл сам: доски, тёплые под ногами, поплавок у камыша, Ёкс боком к солнцу. Потом на берегу взялся костёр.

Он шёл ровно, дышал и не жёг. Грид смотрел в него, и время внутри будто замедлялось: каждая искра успевала подняться отдельно, каждая ветка прогорала на глазах. От этого огня не тянуло отвести взгляд.

Ману он подливал в него, как подкладывал дрова, негусто, и она шла легко, будто в знакомую посуду.

— Колдуй, — сказала Лизель.

Грид открыл глаза и повёл ладонью.

Огонь встал над его ладонью без треска, и языки пошли вверх медленно, как трава под водой. Грид подержал его и не почувствовал жара.

Лизель шагнула ближе и протянула руку. На ладони у неё была свежая царапина, след от щепки, и она про неё давно забыла.

Грид поднёс пламя к её пальцам. Лизель не отшатнулась. Огонь лёг на кожу, не тронув ни волоска, и царапина под ним стянулась, пошла розовым и пропала.

Лизель отняла руку и повернула её к свету. Потерла большим пальцем место, где только что была ранка. Кожа была целая.

— Этого не может быть, — сказала она шёпотом. Потом подняла на него глаза, и в них было не восхищение, а испуг. — Ты понимаешь, что ты сделал? Это целительный огонь. Такое редкость, по пальцам одной руки можно пересчитать обладателей.

Грид сжал кулак, и огонь умер. В зале опять стало серо.

Лизель ещё раз поглядела на свою ладонь, потом на него, и улыбнулась тепло, как улыбаются своим.

— Боюсь, — сказала она, — что не мне тебя учить. Это тебе уже меня учить надо.

— Не выдумывай.

— Я не выдумываю. Ты понял принцип: место, тепло, своя форма. Дальше можешь идти сам, без наставника.

Она сказала это легко, а глаза отвела первой.

Грид посмотрел на свою руку, где только что лежал огонь.

— Совсем сам?

— Совсем. — Лизель встала и отряхнула штаны. — Я тебе больше не нужна.

— Нужна, — сказал Грид. — Кто-то же должен говорить, что я делаю не так.

Она засмеялась и пошла к двери.

Грид посидел на скамье, глядя на пустые ладони, потом встал и поднял с пола топор.

Дверь в зал ударилась о стену.

— Покажи! — Тилдорф стоял на пороге, полы мантии в стороны, волосы дыбом.

— Чего?

— Огонь. Мне уже донесли, что тут был огонь, который лечит. — Он подошёл быстрым шагом, будто боялся, что всё уже кончилось. — Колдуй. Ну?

Грид вздохнул, поднял ладонь и выпустил его.

Пламя встало мягко, языки пошли вверх медленно и ровно. Тилдорф наклонился к нему так близко, что едва не окунулся в него.

— Тише ты, — сказал Грид.

Эльф не отодвинулся. Он смотрел на огонь, и по лицу у него было видно, что все его лекции и опыты разом перестали иметь значение.

Тилдорф выпрямился и поглядел на него, будто видел впервые.

— И двух месяцев не прошло, — сказал он. — Двух! Ты помнишь, с чего начинал?

— С рыбы.

— С рыбы, — эльф махнул рукой. — А теперь огонь, который лечит. За такое любой целитель отдал бы полжизни.

Грид не знал, куда себя деть. В бою у него находился ответ на всё, а здесь он стоял и держал в ладони пламя, как свечку.

— Мне бы это не в зале, — сказал он. — Мне бы это там, где режут.

— Туда и придёшь. Сперва научись его не гасить на бегу. — Тилдорф уже шёл к двери. — И про меня не забудь: это ты мне покажешь ещё раз, и с записями.

— Ты снова был с Лизель, — сказала Гвен резко и тут же осеклась, будто прикусила язык.

Грид остановился.

— Был. Учились.

— Ага. — Она отвернулась и пошла к воротам, и по походке было видно, что говорит она не то, что думает.

Грид пошёл рядом. В чужие дела он не лез: спросить умел коротко, а тут и короткого не находилось.

— И что выучил? — спросила Гвен уже ровнее.

— Много.

— Покажешь?

— Покажу.

— Показывай, — сказала Гвен.

— Неа, — Грид усмехнулся и пошёл дальше.

Гвен догнала его в два шага.

— Как это «неа»?

— А вот так. Дома покажу.

— Тут что, хуже дома? — она обвела рукой улицу: телега, лужа, вывески гильдий.

— Хуже.

Она открыла рот, чтобы сказать ещё что-нибудь, и закрыла. Спорить с ним, когда он был в таком настроении, выходило всё равно что толкать стену.

Остаток дороги Гвен косилась на него и молчала, и только хвост у неё выдавал всё, что она об этом думала.

Дома пахло жареным луком, и все были на кухне. Грид поставил топор у двери и поднял ладонь.

— Смотрите.

Пламя встало мягко, языки пошли медленно и не жгли. Флио охнула и спряталась за Марию. Ёкс поднял голову, понюхал воздух и уронил её обратно: если хозяин спокоен, значит, и бояться нечего.

— Теперь я не только воин, — сказал Грид. — Я ещё и целитель.

— Ты? — Мария вытерла руки о полотенце и подошла ближе.

— Он самый.

Она поглядела на огонь, потом на Флио.

— Флио, покажи коленку.

Девочка задрала штанину, и ссадина под огнём пошла розовым и стянулась. Мария долго молчала, а потом сказала только:

— Иди руки мой, ужин стынет.

Фрэд хмыкнул и покачал головой. Гвен у печи улыбалась во весь рот.

Грид постоял с поднятой ладонью, потом сжал кулак, и огонь погас.

— Ладно, — сказал он.

Он и правда опешил. В гильдии магов на этот огонь смотрели как на чудо, а дома коленку помазали и позвали к столу.

Гвен уже откровенно ржала, уткнувшись лицом в плечо.

— Ты чего?

— Ничего, — выдавила она. — Ты сказал это как будто купил новые крючки.

— А как надо было?

Гвен заржала ещё громче. Мария поставила на стол горшок и поглядела на них обоих, но ничего не сказала, только подвинула Флио тарелку.

Грид сел к столу и взялся за ложку.

Джек стоял на коленях в старой каменоломне под городом, и перед ним лежала куча добра: слитки, обручи, кольца, обломки доспеха, пряжки, кинжалы с инкрустацией. Дарел собирал это по кускам, через трёх перекупщиков, и всё-таки собрал.

Мел крошился под пальцами, и Джек ловил себя на том, что ему это нравится: тысячу лет под его ногтями не собиралось живой грязи.

Пентаграмму он уже замкнул. Теперь шла октограмма: линия, угол, ещё линия, всё тоньше и точнее, чем выходило когда-либо. Руки молодого эльфа стыли от холода, штырь с черепом лежал рядом, под рукой.

Ритуал он знал наизусть. Беда была в другом: некротики здесь не водилось вовсе, ни зиккурата, ни склепа, ни свежей бойни. Её придётся принести, и это было труднее всей остальной работы.

Мел лёг последней чертой. Джек выпрямился и размял пальцы; под обрывом, в старой яме, куда когда-то сбрасывали падаль и безымянных мертвецов, стояла тонкая жилка некротики, мутная и жидкая.

Он потянул. Тянул не спеша, как тянут нитку из клубка: через ладонь, через плечо, до самых кончиков пальцев. Штырь под рукой взялся инеем и работе не мешал.

Первые нити он положил на мел. Линии приняли их, и формула пошла зелёным, мёртвым, ровным светом: пентаграмма, за ней октограмма, угол за углом.

Он тянул ещё и ещё, пока внутри не стянуло от холода.

И у него получилось.

Джек выдохнул и засмеялся так, как умеют только те, кто был мёртв и вернулся.

Джек отряхнул ладони и сел на камень, вытянув ноги.

— Теперь всё выйдет, — сказал он. — Остались мера и время.

Он поглядел на кучу: слитки, обручи, обломки доспеха, кольца, пряжки, всё, чем Дарел скупил полгорода. Металл лежал мёртво и тускло.

— А теперь мне нужен слуга, — сказал Джек. — Верный и безмолвный.

Живых он наелся: они болтают, торгуются, боятся и всё время думают о себе. А этот не спросит ни о чём и не уйдёт.

Он положил ладонь на ближний слиток, и по куче, от края до края, прошла тонкая сыпь инея.

Глава 4. Зиккурат.

Грид сидел во дворе, на колоде, где колол дрова, и держал в ладонях пластину. Тонкая, серая, без единого знака, она была холодна сама по себе, а не от ветра. Гильдейская карточка под рукой отвечала зелёным светом и зовом; эта молчала с того дня, как легла ему в ладонь. И всё же жила: он чуял её сквозь мозоли, как чуют жилу в породе.

Думал он об одном и том же третий вечер. Посланник сказал коротко: влей ману, и придёт наш посланник. Кто придёт и с чем, Грид не знал, а гость у костра объяснять не стал: не лей, мол. Придут быстро, сперва будь готов к учёбе. Выходило как в бою: срок назначает другой, и латать прореху придётся на ходу. Тролль на тракте был долгом понятным, его можно было взять топором. Тут и имени не называли.

Дверь на крыльце не скрипнула. Гвен умела подойти так, что и Ёкс не повёл ухом.

— Что это? — спросила она через плечо.

— Посланник. Из зиккурата, того, что ближе к Ситгару, — сказал Грид и повернул пластину на ладони. — Оставил и ушёл.

Гвен повела ухом.

— И что в ней?

— Пока ничего. Сказал: влей ману, и придёт наш посланник.

Он сжал пластину в горсти и подлил ману, негусто, как подливал в огонь. Зелёный пошёл ровный и мёртвый, тот самый, каким горело у посланника в глазницах; свет не грел, а стягивал с ладони прохладу. Грид разжал пальцы, и он остался: серая полоска лежала на мозолях и светила.

Ёкс у крыльца поднял голову, поглядел и не подошёл.

Гвен обошла колоду и встала напротив.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что во мне три силы, — сказал Грид. — Дух, мана и некротика. Дух и ману я держу, а некротику во мне видят чужие и говорят, что она сильнее прочих. Сам я её не чуял ни разу.

Гвен села рядом на колоду, поджав под себя ногу, и долго смотрела на зелёный свет у него в ладони.

— А это обязательно? — спросила она.

— Если хочу стать сильнее, то да, — сказал Грид. — В прошлый раз меня вынесло случаем, не мной. Второго такого случая может и не зайти.

Гвен кивнула и закусила губу, будто хотела сказать ещё что-то и передумала.

Просидели они до первых звёзд. Говорили мало: Гвен спрашивала, Грид отвечал, и оба то и дело поглядывали на серую полоску в его горсти, где ровно тлел зелёный, не грея. Потом Гвен ушла к себе, а он до ночи простоял на причале, но леску так и не размотал.

Посланника принёс полдень. Ни ворот не хлопнуло, ни доски не скрипнули; Грид поднял голову от воды и увидел его у калитки. Чёрные одежды закрывали его с головы до пят, ни кисти, ни лица, и плащ лежал тяжело, будто под тканью ничего не было. Ёкс вышел следом на крыльцо, понюхал воздух и сел на месте: не рычал, но и ближе не пошёл.

Грид вытер ладони о штаны и пошёл к калитке. Тот стоял и ждал, не двигаясь, и во дворе стало слышно, как ходит вода под причалом.

— Нам нужно в зиккурат, — сказал посланник. Голос из-под ткани шёл ровный и глухой, будто говорили не ртом, а чем-то под ним. — Великий лич желает говорить с тобой. Собирай всё, что нужно.

Грид поглядел на чёрную фигуру, потом на свои руки.

— Лич, — сказал он. — Одного я уже победил. Гляжу, дело вернулось.

Посланник не двинулся и не ответил: то ли не понял, то ли считал разговор исчерпанным.

— Когда идти?

— Как соберёшься.

За спиной у Грида скрипнула дверь, и на крыльце встала Гвен. Лук она держала в руке, тетиву не натягивала. Ёкс обошёл её и улёгся между хозяином и калиткой, глядя на гостя без всякого добра.

В доме он пробыл недолго. Вышел в кольчуге, в кожаных накладках и сапогах, плащ лёг на плечи сам, топор встал за спину. Глухой шлем он нёс в руке.

В окне кухни, прижавшись лицом к стеклу, стояла Флио.

— Гвен, — позвал Грид.

Она обернулась, и он сказал негромко:

— Если через неделю не вернусь, иди к Дирку. Скажи как есть.

Гвен не ответила. Лук она переложила из руки в руку, будто искала ему работу.

— В этом нет нужды, — сказал посланник. — Мы не желаем тебе вреда.

Грид дёрнул ремень на груди, проверил, как сидит за спиной топор, и толкнул калитку.

Шли до самой ночи. Посланник шагал ровно и не сбился ни разу, будто не шёл, а переставлялся; Грид приноравливался к его шагу, и на вопросы ему отвечали по два слова: где, мол, увидишь, а далеко ли, мол, не близко.

Лагерь он поставил на опушке. Набрал сушняка, развёл небольшой огонь, повесил над ним котелок и бросил туда щепоть трав. Хлеб и копчёное мясо вышли из мешка следом.

Посланник к огню не подошёл. Он встал у ближнего ствола и не двинулся больше.

— Отдыхай, — сказал он. — Мёртвым сон не нужен. Разбужу, если потребуется.

— Мёртвым не нужен, — согласился Грид.

Он доел, подгрёб угли поближе, положил топор под локоть и лёг, накрывшись плащом. Спал он чутко, одним ухом наружу, и сон пришёл к нему не сразу.