Троллья чума. Книга 2. Кровавый Джек

Евстахий Андреей

Троллья чума. Книга 2. Кровавый Джек.

"Троллья чума". Книга 2. Кровавый Джек

Пролог

Грид сидел на причале, свесив ноги к воде, и смотрел на поплавок. Красная бусина подрагивала, чертила по чёрной воде тонкие круги, и он не трогал удилище — пусть дрожит, у воды свои сроки и свой порядок, не ему их торопить.

Две недели как за ним закрылись двери больницы. Мир с тех пор стоял подозрительно тихий: ни крика, ни зова карточки, ни топота чужой беды. Дирк — «Стальной Бык», глава гильдии, человек, который слова тратит, как серебро, — сказал коротко: месяц отпуска. Не просьба, приказ, и не тот, что обсуждают. Грид не спорил. Топор он вычистил, смазал и повесил на стену; Черепокол умел ждать не хуже хозяина.

Лесной тигр Ёкс лежал рядом на тёплых досках, уронив морду на лапы, и сквозь прищур следил за водой. У камышей качнулась ряска — не рыба, кто-то тяжелее.

Доски причала скрипнули за спиной — легко, вкрадчиво, как ходит тот, кто привык не пугать дичь. Грид узнал шаги раньше, чем обернулся.

— Не клюёт? — Гвен остановилась у самого его плеча, чёрный хвост ходил из стороны в сторону и выдавал то, что лицо держало спокойно.

Грид подвинулся, освобождая доски.

— Присядь. Поболтаем.

Она села рядом, поджав под себя ноги, и какое-то время оба молчали — так, как молчат люди, которым молчание не в тягость. Ёкс приоткрыл глаз, посмотрел на неё и снова уронил морду на лапы: своих не тревожат.

— Дирк отправил меня в отпуск, — сказал Грид. — На месяц.

— И что ты будешь делать целый месяц?

— Я хочу стать сильнее, — сказал он.

Гвен широко раскрыла глаза.

— Куда ещё-то?

Грид усмехнулся, повёл плечами — под рубахой пошло, потянулось, как канаты под натягом. Старая привычка красоваться перед теми, кто не боится; в тридцать лет от неё уже не избавиться. Потом лицо у него снова стало прежним, тяжёлым.

— Нет предела совершенству, — сказал он. — А если серьёзно — в прошлом бою меня спас случай. Просто случай, Гвен. Не я.

Хвост у неё замер, и на этот раз она не стала смеяться. Озеро тронуло ветром, поплавок поволокло вбок, и Грид не потянулся к удилищу.

— И что ты намерен делать?

— Учиться, — он смотрел на воду. — Тому, чего раньше не умел.

— Расширю познания в магии. И тебе, полагаю, стоит пройти базовый курс.

Гвен повернула к нему уши раньше, чем голову.

— Что?

— В гильдии магов. За плату там учат и тех, у кого дара нет. — Он пожал плечами, будто речь шла о новой удочке. — Я оплачу.

Она молчала дольше, чем требовал вопрос. В её деревне так не делали: за учёбу платили кровью и потом.

— Я и так у тебя в долгу, — сказала она наконец. — Ты хочешь повесить сверху ещё и это?

— Долги не в монетах, — Грид смотрел на воду, где поплавок снова выписывал круги. — Мне не нужно, чтобы ты отдавала. Мне нужно, чтобы в следующий раз ты не стояла в стороне, когда из кустов полезет что-то крупнее тебя.

Гвен поднялась, отряхнула штаны и кивнула — коротко, по-мужски, как учил её лес.

— Ладно, — сказала Гвен. — С завтра и начнём.

Грид смотал удилище, потрепал Ёкса за ухом — тот дёрнул хвостом и зевнул так, что хрустнула челюсть. Отпуск отпуском, но с гильдией магов не тянут: сегодня поговорил — завтра учишься, завтра замешкался — через месяц стоишь в той же точке.

Дорога до города шла вдоль стены, по тёплой от солнца пыли. У ворот ему кивнули, как кивают своим; стража Ревгара привыкла видеть его силуэт в проёме и не задерживать.

Гильдия магов пахла воском, старым пергаментом и чужим раздражением. За стойкой сидела Рита, худощавая, с вечным пером в руке, и при виде гостя подобралась.

— Мне нужен Тилдорф, — сказал Грид.

— Глава у себя, — Рита уже скрипела пером дальше, не глядя на него. — Проходи, тебя он всегда рад видеть.

Последнее она произнесла так, что радость эта звучала скорее как диагноз. Грид уточнять не стал.

На второй этаж вела узкая лестница, и каждая ступень отзывалась под его весом — в этой части гильдии всегда пахло спиртом, сушёной травой и чем-то жжёным: колдовство тишины не терпит. За приоткрытой дверью кто-то ворчал, спорил сам с собой и постукивал по столу.

— Дверь закрывают, когда хотят одиночества, — сказал Грид, входя.

— Дверь закрывают, когда хотят, чтобы в неё постучали, — отозвался Тилдорф «Алый», не поднимая головы от стола. Скверный характер этого эльфа был старше самого Ревгара, и Грид давно перестал принимать его на свой счёт.

— Извини, что отвлекаю, — сказал Грид с порога. — Хочу с тобой посоветоваться.

Тилдорф не ответил сразу. Он держал над горелкой колбу, и в колбе что-то ходило волнами, как живое; дождавшись, эльф убрал огонь, поставил стекло в подставку и только тогда обернулся.

— Ну что с тобой поделать, — проворчал он. — С чем пришёл?

Грид не стал ходить вокруг. С этим эльфом тропинки короткие.

— Того, что я умею, мне мало. — Он не искал красивых слов, да и незачем было. — Хочу настоящего колдовства. Не искру из пальцев — знание.

Тилдорф хмыкнул и вытер руки о полотенце медленно, будто выгадывая время на размышление.

— За такие просьбы, — сказал он, — обыкновенно просят скидку.

— Скидки не нужны, — ответил Грид. — Нужно твоё время и твоя наука.

— Мне ты не нужен, — сказал Тилдорф, и это прозвучало не обидой, а справкой. — Я колдовство копаю на другом слое: связи, тонкие материи, переходы. А тебя должен учить тот, кто будет вдалбливать тебе основы с пятого на десятое и не умрёт от скуки.

— И кто же? — спросил Грид.

— Лизель. — Эльф уже снова смотрел в колбу. — Вы с ней росли под одной крышей, она знает, где у тебя что укладывается. И нрава такого, что здоровяка твоего роста не испугается.

Грид не нашёл возражений. О Лизель он думал и сам, только вслух произносить не решался: сестра, дочь Дирка, с пяти лет в гильдии магов — перед ней не похвастаешься и не отговоришься молчанием.

— Ступай, — Тилдорф махнул рукой в сторону двери, будто смахивал со стола крошку. — Дверь за собой прикрой.

— И ещё, — Грид придержал дверь. — Гвен.

Тилдорф поднял бровь ровно настолько, чтобы это можно было счесть вопросом.

— Та охотница, что со мной ходит. Кошколюдка. — Он сказал это ровно, как о деле, к которому нечего добавить. — Ей нужен базовый курс. Запиши и её, я плачу.

— Добро, — эльф не обернулся. — Оформи у Риты.

Грид спустился на первый этаж. Рита отложила перо, достала два листа, исписала их ровным почерком и назвала сумму — такую, что иному авантюристу пришлось бы пахать за неё полгода. Грид только кивнул: деньги у него водились, а тратить их на дело казалось честнее, чем на пыль в комнатах.

За базовый курс для Гвен она взялась с неожиданным удовольствием, будто и сама когда-то начинала с этого же.

— Лизель я передам, — сказала она. — Как только она вернётся из зала.

Кузнечный ряд в Ревгаре узнаётся по запаху: горелое железо, уголь, вода, в которой гасят клинки. Двери кузни Биора стояли распахнутыми, и от каждого удара молота с полки сыпалась окалина.

Хельга кивнула ему от второго горна, не отрываясь от работы. Сам Биор опустил молот и вытер лоб тыльной стороной руки.

— Грид.

Они не обнялись — сшиблись предплечьями, как сшибаются камни, и этого хватило.

— Как заказ? — спросил Грид. — Плащ.

— Плащ? — Кузнец на миг задумался, потом хлопнул себя по бедру. — Точно, пару дней как закончил. Я слышал, что ты ранен, и не стал беспокоить: чего зря человека с койки дёргать.

Грид ничего не ответил, и Биор, знавший его слишком давно, не стал дожидаться ответа: отставил молот к стене и пошёл в глубь кузни, где в тёмном углу стоял окованный сундук.

Из сундука кузнец вытащил свёрток — тяжёлый, как мешок с песком, — и развернул его на верстаке. Кузня словно разом стемнела: шкура медведя-девианта отливала чёрным с проседью, ворс лежал глубоко, а седые пряди в нём шли, как пепел по углям. Края были отделаны плотной чёрной тканью, стежок к стежку без единой ошибки.

Грид накинул плащ на плечи. Тот сел как влитой, будто его кроили не по медведю, а по нему самому. Биор обошёл его кругом, дёрнул за ворот, отступил и остался доволен.

— И ещё. — Он вернулся к сундуку и достал второй, поменьше. — Этот твоей подруге. Кошколюдке, что с тобой ходит.

Грид поднял на него глаза, но кузнец уже отвернулся — он никогда не спрашивал больше, чем ему говорили, и в Ревгаре это умели ценить.

— Спасибо, Биор, — сказал Грид. — Ты как всегда мастер.

Кузнец фыркнул, забрал со стены молот и вернулся к наковальне.

Плащ Грид оставил на плечах — к вечеру у воды потянет холодом, — а второй свернул и убрал в пространственный мешок, и тот принял шкуру так же равнодушно, как принимал когда-то тролльи клыки и камни монстров.

Дела на сегодня были кончены: наука обещана, плащ получен, Гвен записана. Оставалось одно, и спорить с ним Грид не собирался.

Дорога от кузнечного ряда вела вдоль стены, а потом сворачивала вниз, к берегу. Солнце уже сидело на гребне горной гряды, и озеро под ним стало оловянным; пыль на дороге остывала, из труб тянуло ужином. У ворот его пропустили молча, как пропускают тех, кого знают в лицо.

На причале уже лежал Ёкс, вытянувшись во всю свою длину и подставив солнцу бок. Тигр приоткрыл глаз, зевнул и стукнул хвостом по доскам: дескать, знаю, почему ты так торопишься.

Грид размотал удилище. Вечерний клёв ждать не станет.

Глава 1. Новый король преступного мира. Новый отряд Ревгара

Джек шёл по Ревгару неспешно, как ходят по улице, где тебя никто не ждёт и никто не гонит. Солнце легло ему на лицо; ветер прошёл по волосам, тёплым, живым; из-под мостовой тянуло серой гнилью, и он принимал и это: тысячу лет у него не было кожи, чтобы чуять, и он знал цену любому чувству, хоть самому дурному.

Прежде в живых он видел три энергии, раздельные, как жилы в породе, и ничего больше. Теперь орал петух во дворе, телега скрипела на разные голоса, торговец за углом нахваливал рыбу, а над пекарней стоял дух горячего хлеба, и Джек приостановился, чтобы вдохнуть его дважды, как вдыхают дорогое вино. Грудь под рубахой поднималась сама, без его воли, ровно и жадно. Ни один из этих живых не обернулся ему вслед: он пах солнцем, пылью и хлебом, как все.

Бордель нашёлся сам, как находят все такие места: фонарь над дверью, ставни, за которыми ходил женский смех, и запах дешёвых духов поверх браги. В дверях стоял исполин, плечи в притолоку, во рту недоставало половины зубов.

— Хочешь войти, показывай кошель.

Джек посмотрел ему на шею, где под кожей ходили толстые жилы, и послушал, как стучит живое сердце. От этого стука в нём поднялась жадность, какой лич за собой не знал. Он поднял руку и тронул исполина в грудь указательным пальцем.

Взгляд исполина остекленел. Губы ещё договаривали слово, а самого его в дверях уже не стало: стоял холодный столб и смотрел в пустой переулок. Джек обошёл его и толкнул дверь. За дверью пахло телом, вином и воском, и всё это было живое.

Он пришёл не за утехами. Но тело у него было молодое и жадное до всего, и с этим ещё предстояло договориться.

За дверью был зал, как все такие залы: свечи в чашах, зеркала в потёках, вино на низких столиках, женщины в шёлке, разложенные по диванам. Слева, из-за портьеры, уже шли охранники, четверо, с дубинами и тесаками.

Джек вытянул из-под плаща штырь в метр длиной, шестигранный, с рукоятью, где сидели череп и кости. Мифрил тускло взялся инеем. Первый замер, не дойдя шага: мороз прошёл по нему разом, от груди к пяткам, и оставил столбом. Двоим Джек проткнул сердце, а третьему штырь вошёл в глаз и вышел из затылка. Тело у него было молодое, злое, и рука не дрогнула ни разу.

В дальней комнате, за тяжёлой портьерой, за столом сидел Дарел. Левой руки у него не было, под глазами лежали синяки, и он смотрел на дверь так, как смотрят на счёт за чужой ужин.

— Ты думал, так просто отделаешься за то, что продал меня Тролльей чуме?

— Кто ты? — спросил Дарел и отставил чашку.

Джек посмотрел на него сверху, как смотрят на вещь, которую ещё рано выбрасывать. Пустой левый рукав лежал у Дарела на столе, рядом с чашкой, и вид у рукава был такой же помятый, как у хозяина.

— Уже не важно. Хотя с тобой я поступлю иначе: у тебя остались те особенные камни. И устройство, что я дал тебе для распознавания, тоже.

Дарел зашипел и рванул из-под стола меч, единственной рукой, какая у него была. Джек не глядя метнул штырь. Тот прошёл ему в кисть и прибил ладонь к стене, по самую рукоять с черепом.

Меч звякнул об пол и откатился к портьере. Дарел не крикнул. Он только медленно, как сквозь воду, перевёл глаза на свою кисть, которую мороз уже прихватывал у ногтей.

Джек обошёл стол, поправил плед на кресле и сел, положив ногу на ногу, как садятся в собственной гостиной. Кресло было хозяйское, мягкое, и пахло духами и табаком.

— Не переживай, я тебя не убью. Мне нужны твои связи, а не твоя кровь.

Дарел молчал и смотрел на штырь, которым была прибита его кисть. По запястью, обходя мороз, сползала тёмная струйка.

— Я мог бы договориться мирно. Но так ты сразу поймёшь, кто тут теперь главный. Ты ведь понял.

Джек широко улыбнулся. Улыбка вышла немного кривой и довольной, и оттого особенно страшной: тысячу лет у него не было губ, чтобы так улыбаться.

— Да, босс, — сказал Дарел.

Кисть его так и осталась прибитой к стене.

В зале было пусто: мел на полу, обгорелые круги у стены и запах гари, который тут не выветривался никогда.

— Ты совсем не стараешься! — Лизель ударила Грида в плечо. Кулак отскочил, как от мешка с песком, и она потрясла пальцами.

— Неправда, — сказал Грид. — Просто не выходит. Я представляю огненный шар, метаю его в тролля, а огненного шара не вижу.

Лизель закрыла глаза рукой.

— Ты думаешь о том, каким он вылетит. Надо представлять путь: как жар поднимается по руке, как ладонь собирает его в горсть, как воздух перед ней трещит и уступает. Результат придёт сам.

Грид посмотрел на свою ладонь, такую широченную, что на ней поместилась бы её голова. Мозоли, шрамы, ни одной подсказки.

— И сколько раз это надо представить, чтобы вышло?

— Тысячу, — сказала Лизель. — И ещё тысячу.

Грид протяжно вздохнул.

— Всё-таки с топором проще.

— Отойдём от шара, — Лизель встала напротив и упёрла руки в бока. — Сделай своё обычное пламя. То, которым ты разводишь костёр. Совсем маленькое, как умеешь.

Он повёл ладонью, и над ней встал язычок с ноготь, ровный и послушный, как сотни раз до этого.

— Хорошо. Теперь не плети новое: держи это и подливай в него ману, понемногу, как воду в чан.

Грид послушался. Язычок вздрогнул, потянулся вверх, раздался в кулак, и от него пошло тепло ему в лицо. Он обрадовался и подлил ещё.

Пламя ударило в потолок, лизнуло балку и опалило ему бровь. Лизель охнула, накрыла его ладонь своей, и по руке прошёл мороз.

— Ещё раз? — спросил Грид.

— Ещё раз, — вздохнула она. — И держи лицо подальше.

— Тогда так, — Лизель отступила на шаг. — Вливай ману и задавай форму. Не обязательно шар. И представь, что ты где-то, где тебе хорошо.

Грид закрыл глаза. Озеро пришло само: доски причала, тёплые под ногами, поплавок у камыша, Ёкс боком к солнцу, и тишина такая, что слышно, как вода лижет сваи. Он вливал ману и держал этот вечер.

— Грид, — сказала Лизель тихо. — Открой глаза.

Над его ладонью висела рыба. Из жара и света, но рыба: надутые бока, хвост, плавники, и с носа уже капало на пол. Пламя не жгло ему руку.

Лизель готова была поклясться, что рыба шевельнула хвостом и приоткрыла рот.

— Клюёт, — улыбнулся Грид.

— Это уже успех, — Лизель вытерла ладони о штаны. — Тем более для первого дня. Попробуй то же с водой и льдом. И с землёй, и с ветром.

Вода пошла сразу: Грид свёл её из воздуха в ладонь, и над рукой встал шар, мутный, тяжёлый, с каплей на боку. Лёд тоже: шар стянулся, взялся гранями и зазвенел. С этим он жил годами.

Потом он взялся за землю. Мел под сапогами треснул, вздулся и встал дыбом, как шерсть на загривке. Лизель отступила и подняла руки. Ветер вышел ещё хуже: он рванул из его ладоней разом и понёс по залу пыль, обрывки мела и подол её юбки.

— Понятно, — сказала Лизель, вытирая лицо. — Сила есть. С формой будем работать долго.

— Ты полдня жёг ману, — Лизель подошла и взяла его за руку, будто искала пульс. — Как себя чувствуешь?

— Всё отлично. Я не устал.

Она подержала его ладонь, потом отпустила.

— Странно. Ты ведь раньше только базовое колдовство и применял: огонь, воду. Запас у тебя не должен быть велик.

— Может, потому что я большой, — сказал Грид.

— А ты в учёные маги не думал податься? — Лизель фыркнула, нагнулась и принялась собирать с полу обломки мела. Ветер разнёс их по всему залу, до самой двери. — С такой логикой тебя там ждут.

Грид пожал плечами. Ответа у него не было, а гадать он не любил. Особенно о себе.

Лизель ушла в кладовую и вернулась с прибором: стеклянный шар на медной ножке, а по стеклу шли деления, как на мерной кружке.

— Держи. Не тряси.

Грид взял шар. Тот налился синим, снизу доверху, до самой верхней метки.

— Ерунда какая-то, — сказала Лизель. Она отняла шар, встряхнула его, посмотрела на просвет и вернула обратно ему в ладонь. — Ещё раз.

Шар опять налился полным, до края.

— Ты полдня жёг и лил, — Лизель села на скамью, не сводя глаз с синего стекла. — И у тебя полная мана. Как будто ты только вошёл в зал.

Грид пожал плечами и поставил шар обратно на полку, как ставят посуду после ужина. Шутки в ней больше не было.

— Давай так, — Лизель сняла шар с полки и сунула ему в левую руку. — Сделай огонь, чуть побольше факельного. И всё время лей в него ману. Посмотрим на расход.

Грид кивнул. В правой у него встало пламя в полторы ладони, ровное, гудящее, и по стенам зала пошли живые тени.

Синее в шаре стояло на верхней метке, немного опускалось и тут же поднималось.

Грид подержал огонь ещё немного, потом сжал кулак. Пламя умерло разом, и по залу потемнело.

— Это просто немыслимо, — Лизель встала и пошла по залу, забыв про мел под ногами. — У тебя невозможно быстрый манореген. Даже у Тилдорфа и близко такого нет: он над одним экспериментом сидит полдня, потому что после двух плетений ему нужно перевести дух.

Грид посмотрел на свою правую ладонь, где только что горело.

— И что с того?

— А то, — Лизель остановилась и поглядела на него в упор, — что обычная школа тебе не подойдёт. Тебя надо учить не как человека.

Грид подумал и кивнул. Человеком его в Ревгаре давно никто не звал.

— Зато можно не сдерживаться, — сказал Грид.

— Ты хоть понимаешь, что если пожелаешь, станешь архимагом в кратчайшие сроки? — Лизель обернулась к нему. — Через год тебя позовут в столицу. Тебя это должно радовать, а ты стоишь, как над ценой на капусту.

— Мне не нужен ранг, — сказал Грид. — После того боя я две недели лежал у Криса. Мне надо, чтобы в следующий раз меня спасал не случай.

Лизель долго смотрела на него, потом нагнулась и подняла с пола обломок мела, который ветер занёс к самой двери.

— Ладно, — сказала она. — Тогда начнём с нудного. С каналов. Каждый день, пока не надоест.

— С таким восстановлением о запасе вообще можно не думать, — Лизель отряхнула ладони о штаны. — Да и каналы ты с такой скоростью расширишь легко. Через месяц сам будешь смеяться над сегодняшним огнём.

Грид посмотрел на свои руки: ни следа, ни волдыря, будто и не держал в них пламени.

— А с чего начинать?

— С малого и каждый день, — сказала она. — Завтра в то же время. И возьми топор: опробуем ещё кое-что.

— Топор? — спросил Грид.

— Твой как раз подходит для вливания маны, — сказала Лизель. — Рукоять у него мифриловая. Мифрил держит ману лучше любого металла, без него и зачарование половины не стоит.

— Мифрил там на легкость, — сказал Грид. — Мне так делали.

— Значит, мастера твои не зря ели свой хлеб. — Лизель взялась за дверь. — Слова тоже подберём, к каждому делу свой заговор. Завтра в то же время и с топором.

Грид посмотрел на свои пустые руки.

— Не понял, — сказал он. — Но принесу.

Топор он любил вернее, чем людей. Рукоять знала его ладонь, топорище знало замах.

Гвен стояла у входа в гильдию магов, привалившись плечом к стене, и постукивала носком сапога по нижней ступеньке.

— Как успехи? — спросил Грид, подойдя.

— Пока никак, — усмехнулась она. — Но небольшой дымок у меня получился.

— Дымок уже что-то.

— Из ушей у наставника, — уточнила Гвен и первой пошла к воротам.

Грид двинулся рядом, и она приноровилась к его шагу: короткий шаг в два её.

— А у тебя? — спросила она, не поднимая глаз.

— Рыбу сделал.

— Рыбу?

— Из огня. Лизель сказала, хорошая.

Гвен засмеялась и пошла быстрее, чтобы он не видел лица.

— Вчера забыл тебе кое-что отдать, — сказал Грид. — Дома лежит.

— Что это? — поинтересовалась Гвен.

— Увидишь.

Она посмотрела на него искоса: когда Грид решал молчать, слова из него было не вытянуть и клещами.

— Большое?

— Не маленькое.

— Тяжёлое?

— Мягкое.

Дальше Гвен косилась на него всю дорогу и глядела под ноги. Должно быть, уже перебирала в уме всё мягкое, что видела у него в доме, и молчала так старательно, что он едва не сдался. Сдаваться он не умел.

За воротами пахло водой и рыбой. Озеро лежало внизу, а окна дома горели тёплым.

В доме пахло печью и жареным луком. Навстречу выскочила Флио и спряталась за Ёкса, который вышел следом, весь из себя важный.

Грид поднялся наверх и вернулся с небольшим свёртком. Он развернул его прямо на столе, и в кухне разом стемнело: шкура медведя-девианта отливала чёрным с проседью.

— Это тебе, — сказал Грид. — От Биора. Он расстарался.

Она надела. Плащ пришёлся ей по плечу, ворс лёг глубоко, и Ёкс подошёл обнюхать шкуру: пахло зверем, которого он не знал.

— Тепло, — сказала Гвен наконец.

— Поблагодари старика при случае, — сказал Грид.

— Обязательно, — сказала Гвен и погладила мех. Ворс лёг под ладонью густо и тепло, а на плечах плащ оказался лёгким, хотя с виду тянул на целого медведя. Она повела плечами: шкура села и пошла с ней, как своя.

Они стояли друг против друга в одинаковых чёрных шкурах с проседью. Гвен только теперь это заметила; Грид, кажется, заметил раньше и, как всегда, промолчал.

— К столу! — крикнула из кухни Мария.

Флио побежала первой и по дороге обернулась: посмотреть ещё раз на седину в меху. Ёкс пошёл за ней. Гвен шла последней, в новом плаще, и за ужином снимать его не стала.

После ужина Грид вышел во двор. Фрэд был там, где и каждый вечер: у вкопанного столба, с копьём и баклером, которые Грид сам ему и дал. Он бил коротко, по-мужицки, и не пропускал ради работы ни одного вечера.

Грид постоял, глядя, как ходит его рука, как баклер закрывает грудь.

— Фрэд.

Тот опустил копьё и вытер лоб рукавом.

— В гильдию пойдёшь? — спросил Грид. — В авантюристы.

Фрэд долго молчал. За его спиной светились окна кухни, там Мария домывала посуду, и спала Флио.

— Я не предлагаю тебе ходить на опасные задания, — сказал Грид. — Но я вижу, с какой страстью ты взялся за копьё.

Фрэд поглядел на копьё в своей руке, будто впервые заметил, сколько в нём веса.

— Не староват я для приключений? Мне ведь сорок.

Грид рассмеялся. Смех у него был короткий и хриплый, и слышали его в этом доме нечасто.

— Слышал бы тебя старик Диен, — сказал он. — Тот в восемьдесят три ходил на огров и обижался, когда его оставляли дома.

Фрэд хмыкнул и потёр ладонь о штанину.

— Может, и не поздно, — сказал он.

— Не поздно, — согласился Грид и пошёл к дому. За спиной у него копьё стукнуло по столбу ещё раз.

Грид остановился у крыльца и обернулся.

— Завтра сходим в гильдию, — сказал он. Потом помолчал. — И ещё кое-что сделаем.

— Что? — спросил Фрэд.

— Утром.

Он поднялся на крыльцо. В доме уже спали: Флио в своей комнате, Ёкс на лавке у кухни, и только Гвен всё сидела у окна в новом плаще и смотрела на озеро.

Грид проснулся, когда серый свет только взялся за окно, и зевнул так, что хрустнуло в челюсти. Под рукой у него лежало тёплое мягкое ухо. Он, не открывая глаз, почесал за ним: привычка старая, как сам Ёкс.

Ухо дёрнулось, повело в сторону и насторожилось. Грид почесал ещё, и оно не стало возражать.

В дальнем конце комнаты встал Ёкс, потянулся, зевнул и поглядел на хозяина с явным укором: сам, мол, разбирайся.