Раздетые до костей

Вновь звон ключей в замочной скважине. Полицай Агеев грязно ругается. Не может попасть ключом в отверстие, замок не слушается, и гнилой рот предателя исторгает новую порцию сквернословий. Георгий врывается в камеру Морозова диким зверем и пинает комиссара ногой:

– Поднимайся, грязная свинья!

Боль сворачивается змеёй где-то под рёбрами, и Семён с трудом опирается на руки, чтобы встать. А полицаем будто руководил дьявол в тот момент. Не дождавшись, пока узник встанет, он со всего размаху ударил парня ногой в живот, и тот рухнул, как подкошенный.

– Schneller![15] – заорал Агеев, отвратительно коверкая немецкий язык.

Семён хватал ртом воздух, превозмогая дикую боль. Все внутренности будто обожгло огнём. Неизвестно, сколько бы его ещё избивал полицай, если б его не окликнул один немецкий офицер, остановившийся в начале коридора.

– Вставай, свинья! Повезло тебе! – и Агеев схватил пленника за ворот рубахи, помогая тому подняться.

Он погнал его в кабинет, подталкивая в спину дулом автомата. Словно к последней черте, которую переступать нельзя, словно к точке кипения, после которой уже невозможно остаться прежним, а только распасться на атомы. Где-то вдалеке шумело море, и казалось, будто ему всё равно на беззаконие, творящееся на его берегах. Вчера море было русским, а сегодня немецкое. Оно, как переходящий флаг, не принадлежит никому и от всех независимо. И невозможно считать его своим, и нечего к нему привязываться. Люди тоже бывают такими же, как море: глубокими, необъятными, с душою нараспашку, и при этом… ничьими.

Маньяк и филателист Генрих Зетцен уже готовил свои страшные приспособления. В ход пошли самые устрашающие орудия пыток: клещи с загнутыми краями, молотки с зазубринами, изогнутые щипцы, ну и плети, конечно же, плети с металлическими заклёпками. Он воображал себя господом Богом, пришедшим наказать неугодных, виновных, тех, кто не соответствовал понятиям его уродливого Рейха об «арийскости». А им? Что ещё им оставалось делать, этим юным, жаждущим жизни, гордым, неудержимым, свободным юношам и девушкам, которых пыталась запрячь в своё ярмо горстка выскочек? Только бороться. И держать удар. И верить в лучшее.

Агеев впихнул комиссара в кабинет штандартенфюрера и усадил на стул.

– Как заказывали! Вот он, родимый! А ещё и упирался!

Семёна затошнило от паясливого тона полицая. И он сам был мерзким. Даже сквозь густой сигаретный дым можно было уловить отвратительный запах его немытого много дней тела, а длинные светлые патлы, будто сосульки, свисали до плеч, и делали его вид ещё более отталкивающим и зловещим.

Зетцен курил у окна. Его ленивый расхлябанный вид свидетельствовал о том, что он недавно проснулся. От него сильно несло перегаром и кислой капустой.

– Итак. Семён Морозов. – Стараясь придать своему голосу металлической бодрости, начал он.

– Где же твои приспешники? Где Турубаров, где братья Афоновы? Где ваши связные?

Николай молчал. Сегодня он не проронит ни слова. Даже не будет разговаривать с Зетценом об отвлечённых вещах, как в прошлый раз.

– Не хочешь говорить… Ничего иного я и не ожидал!

Зетцен велел пересадить комиссара за стол в противоположном углу пыточной. Сегодня у него не было желания долго возиться с пленником, играть с ним, как со своей игрушкой. Генрих желал провести допрос быстро и продуктивно. Хотя, насчёт последнего он сильно сомневался.

Морозов смотрел на штандартенфюрера с вызовом: «Да, да, ты, слышишь? Что ты мне можешь сделать такого, что я не смогу выдержать?! Ничего! Зубы об меня сломаешь!»

К столу были привинчены железные обручи для запястий и пальцев.

Генрих не побрезговал: лично схватил руку пленника и вставил в паз, а затем с помощью полицаев – как бы Семён ни сжимал пальцы в кулак – разжал их и каждый просунул в кольца, таким образом обездвижив кисть намертво.

Мало ли, что могло придти в голову этому больному психу? Тень кошмара холодком пробежалась по взмокшей спине комиссара. Он пытался убедить себя в том, что ему не страшно, что он примет любую свою участь, но не боятся в такой ситуации только психически больные люди, а нормальный здравомыслящий человек будет бояться за свою жизнь и своё здоровье – так диктуют ему инстинкты. Ну а что с этим страхом делать – это уже личный выбор. Предать или терпеть – каждый решает самостоятельно.

Он будет терпеть – столько, настолько хватит сил. Время, вообще, – быстротечная штука, а иногда кажется, что будто и вовсе его нет. Так пусть же оно мчится вперёд со скоростью света!

Но как бы комиссар не успокаивал себя, морально подготовиться к тому, что его ожидало, было невозможно.

Зетцен загремел инструментами, нагнетая в душной комнате ещё больший ужас.

– Где Василий Афонов? – буднично спросил он.

Но ответом ему послужила лишь насмешливая, злорадная улыбка комиссара.

– Думаешь, твоё молчание тебе поможет? Ты просто инвестируешь в свою смерть.

В страшных руках палача сверкнули серебром металлические щипцы с длинными загнутыми краями. Ублюдок подцепил ими свободный край ногтя и резко дёрнул вверх.

Неужели, может быть столько крови? Она хлынула безудержной лавиной, заливая собою стол, пол, рукав рубашки. Морозов почувствовал, будто сунул конец указательного пальца в шипящие угли. Он выгнулся от дикой боли, но его крепко держали полицаи за плечи.

Кровь быстро сворачивалась, липла, будто кисель, к коже и деревянной поверхности стола. От неё тошнило. От неё хотелось сбежать на край света. Она показывала и силу, и слабость одновременно. Она пузырилась и будто мгновенно разлагалась под огненным дыханием печи.

– Где Афонов? Неважно, какой из братьев, – хоть одного назови!

Морозов молчал.

– Не скули мне тут! – хотя комиссар и так не проронил ни звука, мужественно терпя нечеловеческую боль.

Зетцен, лихорадочно блестя глазами, принялся за следующий палец. Чужая боль доставляла ему практически физическое животное наслаждение. В больном разуме маньяка всё оказалось настолько перевёрнуто, что даже сама мысль о том, что он делает, приносила ему удовлетворение. Его свободная рука потянулась было вниз, к ремню, но дикий крик парня рядом заставил монстра опомниться.

От болевого шока Семён уже не подавал признаков сознания. Его разум окутала удушающая липкая кроваво-чёрная тьма. Он не чувствовал своего тела, не ощущал голода, холода, жара и человеческих чувств. Душа и разум были стерильны. А стерильными инструментами познания легче понимать и принимать любую истину.

***

Пусть Она затопит тебя без остатка. Покорись Ей – и станешь её властелином. Не бойся – и Она не сможет тебя коснуться. Возведи высокий замок вокруг своего «Я», и Она станет уважать тебя. Всякая боль относительна, пока Она лишь на бумаге, а совладать с Нею – одно из высших в жизни искусств.

Выдержке Морозова позавидовал бы даже монах. Он ни разу не взглянул на изувеченную руку, не застонал от боли.

Кровь остановилась и подсохла коричневой коркой. Но в голове Семёна крутились иные мысли. Он не думал о своих ранах, не ныл и не жалел себя. Вместо этого его размышления были направлены на ребят, оставшихся на свободе. Смогут ли она продолжить борьбу? Выстоят ли против тупого первобытного зла, которое немецкое офицерьё принесло на святые русские земли? Как бы так передать родителям и брату записку, чтобы они держались? Нет, не получится, что ни делай! А семья и единомышленники остались где-то в иной жизни, за той чертой, которую он уже незримо переступил. Лучшее, что он может для них сделать, – это молчать. И смириться со своей судьбой.

***

Морозова вернули в общую камеру, а не в отдельную. Он очнулся, когда над ним склонилось обеспокоенное лицо Льва Костикова. Только тут Семён зашевелился и вынырнул из глубокого мрачного обморока. Тенета тьмы, схлестнувшиеся над ним, нехотя выпускали парня из своих объятий. Он увидел, что его пальцы кто-то заботливо перевязал. На самодельных желтоватых бинтах проступали тёмно-коричневые пятна крови. Семён пошевелил рукою и нашёл в себе силы улыбнуться:

– Вот так вот, Лёв! Сроду маникюр не делал, а тут на тебе – фрицы сделали!

– Тш… Комиссар, береги силы! Поборемся ещё! – Лев подбодрил товарища.

Парни и девчонки обступили своего лидера. И он хотел подняться, хотел сказать им что-то ободряющее, чтобы они верили, что борьба ещё не окончена, и ничто не в силах их сломить; он – лидер, в конце концов, но все слова, как назло, вылетели из головы, уступая место непрерывной ноющей боли. Семён пытался её обуздать, стать её властелином, но пока безуспешно. Он больше ни о чём не мог думать, только о Ней.

Кто-то укрыл его курткой и подложил под голову валик из свёрнутой рубашки.

Так комиссар снова провалился в глубокое, почти посмертное забытье…

***

После допроса Морозова Зетцен нажрался, как свинья. Обещание перейти с рома на вино он давно забыл, и продолжал каждый день накидываться, как не в себя.

Сразу же после того, как окровавленного комиссара утащили из пыточной, маньяк открыл бутылку крепкого егерского пойла[16] и начал пить прямо на рабочем месте. Кристман несколько раз заглядывал к нему, и по его взгляду можно было прочесть, что поведение шефа он не одобряет.

Мало ли, что ему в голову взбредёт? Может и настучать куда-нибудь. А доносительство у них, у немцев, в крови.

Зетцен перелил содержимое во фляжку и забил на косые взгляды подчинённых. Это только его жизнь – и он волен проживать её так, как считает нужным. А те, кто с этим не согласны, пусть катятся к чёрту!

Глава 5. Братья Афоновы

В тот момент, когда тело комиссара терзала ненасытная боль, Василий Афонов встретился со связным на берегу Азовского моря, обменялся информацией и отправился в штаб подполья, который после ареста комиссара они перенесли в заброшенный дом около села Петрушино. Февраль в том году выдался лютым, мороз пробирал до костей. Афонов плотнее закутался в полосатый шерстяной шарф и шагнул в девственные сугробы.

Морозов! Брат! Как же жалко парня! Как же горько на душе! Неужели, Высшая Справедливость не восторжествует на этой Земле? И справедливость, и несправедливость творятся руками людскими… Афонов, как материалист, не верил ни в какие проявления божественности. Однако же, в глубине души, как и у любого нормального здравомыслящего человека, у него тлел еле заметный огонёк упования на что-то большее, чем есть человек, на то, что, несомненно, обладает гораздо большими ресурсами и способно переломить исход даже самой отчаянной ситуации.

Василий брёл по свежевыпавшему снегу с чёткой уверенностью в том, что времени ещё много, и сил тоже, ведь он так молод, а значит, лучшее впереди.

Вот он, холодный заброшенный дом, глядящий на него мрачными провалами выбитых стёкол. Кажется, что тут уже давно не ступала нога человека, но нет. На самом деле, здесь кипит жизнь. Только незаметная постороннему глазу. Важная жизнь. Жизнь, от которой зависят судьбы многих в этом городе.

Жилище вмиг озаряется родными взглядами людей, для которых путь сопротивления злу стал единственным выбором. Выбором без выбора, ведь такими непримиримыми и стойкими они родились, и не могли поступить иначе.

Двоюродные братья Василия – Андрей, Александр и Константин – были такого же крепкого коренастого телосложения, что и он. Мускулистые сильные руки выдавали в них людей рабочих, трудолюбивых, не страшащихся никакой тяжести, честных, свободных и непреклонных. Все трое трудились на заводе «Красный гидропресс». Ну как, трудились… Скорее вредили, конечно. Выводили из строя машины, заливая в немецкие тягачи кислоту, некоторые просто сжигали. В декабре 1941 г. ребята бутылками с зажигательной смесью подожгли помещение склада на заводе. Тогда сгорело 10 машин, и на Афоновых никто не подумал.

– Морозова пока заменить некем. – Коротко сказал Василий на собрании. – План тот же: готовим вооружённое восстание в помощь наступающей Красной Армии…

– Да, вот только неизвестно, когда она нас освободит… – Мрачно заметил Вайс, и Афонов смягчающе посмотрел на него. – А что? Ростов, вон, освободили две недели назад, и Ворошиловград[17], и Сталино[18], а нас? Мы что, хуже?

– Не горячись, Сергей! – остановил юношу командир. – Мы не можем знать всех планов руководства Красной Армии. Может, это такой стратегический манёвр… Ты, ведь, прекрасно знаешь, какие страшные бои идут у Самбека…

– Да я бы и сам с радостью бросился в бой, да…

– Вот и не надо тут демагогию устраивать. Был дан приказ ждать и по-тихому готовиться, и мы его выполним!

В тот же момент с улицы донёсся мерзкий рёв тяжёлых немецких мотоциклов. Он всё нарастал слева, вытесняя своим звериным рыком все остальные звуки. Андрей, Константин и Александр Афоновы, Сергей Вайс, Пётр Турубаров, Максим Плотников и Евгений Шаров открыли люк и спустились в подпол, чтобы на всякий случай переждать, пока проедет эта смертоносная процессия.

За рулём одного из мотоциклов сидел штурмбаннфюрер СС Курт Мейер, в коляске развалился с перевязанной головой Макс Вюнше: неудачная вылазка по направлению к Самбеку дала о себе знать. Вот так! Приехали в Таганрог, как на курорт, на отдых, а красноармейцы поджарили им пятки! Курт был ещё слаб, он только вышел из госпиталя после желтухи, ну а у Макса было сотрясение мозга, поэтому друзья решили, что за руль сядет майор.

Больной прихлёбывал шнапс из фляжки, а друг время от времени поворачивал голову в его сторону и улыбался, уворачиваясь от ледяных порывов февральского ветра.

– Как же тебя всё-таки угораздило, дружище? Ни на день тебя одного оставить нельзя!

– А тебя как угораздило с желтухой слечь в двадцать первом веке? Небось, ел грязными руками и что попало!

Они продолжали друг друга подкалывать и смеяться. Василий Афонов, оставшийся наверху, наблюдал за ними из укрытия. Как же велико было искушение напасть на этих высокомерных фрицев, что хозяевами разъезжали по родной земле, но так Афонов рисковал выдать новое местоположение штаба. Из-за моря пришёл ответ: залечь на дно, никаких диверсий, тихо готовиться к восстанию. А он не хотел следовать этому трусливому малодушному распоряжению! Надо было действовать! Хотя бы ради тех, кто сейчас томился в застенках гестапо! Неужели, их жертва была напрасной?

«Бедная Зина Гришина, – вдруг пронеслось в голове у Василия, – Морозов так на ней и не женился. Морочил-морочил голову, в кинотеатр водил, на танцы приглашал, а потом взял – и не женился, и теперь уж вряд ли женится. Не выйдет он живым из гестапо. Не выйдет. И чего не женился? Двадцать восемь ему, не мальчик давно, а взрослый зрелый мужчина. Чего не женился? Жаль… Какая бы хорошая семья у них с Зиной могла получиться!»

И чего Афонов вдруг её вспомнил? Нравилась она ему. Если б сам не был женат, отбил бы девушку у Морозова, раз она ему была не нужна.

Фрицы исчезли вдали. Растворился шлейф их полупьяного смеха, истаяли вдали звуки разъярённого мотора. Наступила тишина. Василий постучал в люк условленным сигналом. Он всё ещё сжимал кулаки. В его сердце бушевала буря от бессилия. Эти двое были так близко – расправиться с ними было проще простого, но Афонов, как командир, думал головой и старался предвидеть последствия своих действий и действий подчинённых. Хватит! Один уже погубил достаточно, как скованные одной цепью с ним пошли под нож гестаповских палачей. А ведь он, Василий, предупреждал же комиссара, чтоб тот был осмотрительнее, не вербовал в организацию непроверенных людей, кого попало. Но Морозов считал иначе. Он думал: «чем больше, тем лучше», вот и поплатился за свою беспечность. А с ними такого не произойдёт. Подполье выживет и ещё покажет фрицам русский дух! Побегут из Таганрога – только пятки будут сверкать!

***

Декабрь 1941

Та ночь выдалась такой светлой, будто звёзды лежали на земле и освещали всё беззаконие, творящееся на её некогда девственном лике. Александр и Константин Афоновы ступали тихо, след в след, чтобы хруст свежего декабрьского снега не услышали часовые. Они несли бутылки с зажигательной смесью. У подлеска к ним должны были присоединиться Кочура, Подолякин и Плотников с оружием.

Операция была не сложной: снять русскую (полицайскую) охрану у завода «Красный гидропресс», затем снять двоих немецких дежурных на проходной, закидать бутылками склад, быстро уйти через чёрный ход. Что может быть проще? Но Василий не разделял оптимизма своих младших родственников. Провожая их на задание, план которого сам же и разработал, он несколько раз одёргивал братьев, чтобы они были осмотрительнее. С ними идти командир не мог – он ещё слишком сильно хромал после ранения в ногу, полученного во время нападения на вспомогательную полицию. Пуля не задела кость, но рана оказалась глубокой и сложной. Огнестрел есть огнестрел – с ним не побегаешь.

Саша и Костя достигли подлеска, когда серп бледно-голубой промёрзшей луны достиг зенита. Впереди кто-то хрустнул веткой, и братья сразу же достали ружья. Дула пистолетов нацелились во тьму. Деревья отбрасывали чёткие тени на снег, отчего тот выглядел полосатым. Кто-то неизвестный постучал по дереву условленной комбинацией стуков, Константин ответил тем же, три тонкие тени отделились от стволов впереди.

– Наконец-то! И тише надо быть! – недовольствовал Костя, поминая сломанную ветку. Ему никто не ответил. Наступал самый сложный этап операции.

Незамеченными подпольщики быстро подобрались к периметру заводского двора. Троим полицаям перерезали глотки со спины. Ещё один отлучился по нужде, а когда он возвратился, его ожидал сюрприз в виде железного кулака Андрея Афонова, вырубившего задохлика с первого удара. Очнётся он, конечно, не скоро, но лучше было его зарезать, ведь он может вспомнить лицо обидчика. Андрею стало жалко парня. Он его знал, видел несколько раз в команде, когда ещё до войны молодёжь играла в футбол в парке, и на рыбалке пару раз пересекались. Сколько ему было? Лет семнадцать. Жить бы да жить. Но он сделал неправильный выбор.

– Заканчивай с ним. – Велел Константин.

– Нет.

– Ты нормальный? Тогда это сделаю я!

Парень порывисто выхватил нож из рук брата и быстро и точно перерезал малолетнему полицаю горло. Лужа кровавого снега мгновенно расплылась под его телом.

– Быстрее. Надо спешить!

Их товарищи – Кочура, Подолякин и Плотников были уже далеко впереди. Послышались выстрелы. Это парни снимали немецкую охрану на проходной.

Андрей и Костя достигли склада, когда на земле уже валялось четыре трупа. Молодцы ребята: чётко сработали. Хотя, дежурных должно было быть только двое. Вдруг откуда-нибудь сейчас вынырнет ещё парочка?

Ребята с оружием прикрывали им спины, пока Афоновы закидывали склад бутылками с горючей смесью.

Первая разбилась и вспыхнула как раз возле чёрного хромированного «Опеля», и машину тотчас объяло ярко-малиновое пламя. Чёрная гарь выедала глаза, иглами впивалась в лёгкие, делая каждый вдох невыносимым.

Секрет смеси знал лишь Пётр Турубаров. Чего он туда намешал? Но полыхало знатно.

Костя с братом швырнули в полыхающее помещение три последние бутылки с мутно-зелёной жидкостью и побежали прочь. За их спинами послышался взрыв, а затем ещё один – это взрывались топливные баки. Ничто: ни жар, ни сумасшедшее физическое и психологическое напряжение не могли омрачить их внутреннего ликования. У них получилось! Первая крупная диверсия подполья состоялась!

Чёрный дым затмил месяц в небе, назад подпольщики возвращались в кромешной тьме. Молодой снег громко скрипел под их ногами, но теперь на это было плевать. Дело сделано, ну а что до их дальнейшей судьбы… Это уже как получится. Никто не думал о самосохранении, никто не думал о славе, о выгоде. Месть оккупантам на уровне инстинктов владела каждым из партизан, и эту жажду немецкой крови невозможно было погасить.

К полыхающему складу спешили машины, орали разбуженные и поднятые по тревоге полицаи и немцы, но поздно: акт возмездия уже свершился.

Преодолев подлесок, ибо возвращаться назад той же дорогой было опасно, Костя Афонов на миг остановился на небольшом возвышении и оглянулся, чтобы полюбоваться делом рук своих. Багровое зарево на востоке приятно радовало глаз. Оно расползлось на полнеба, затмив собою звёзды.

Озорные огоньки плясали в глазах юноши, а блики пламени причудливо падали на его красивое лицо. В груди разливалось тепло. Неважно, что будет завтра: может, даже их всех арестуют! Главное сегодня: здесь и сейчас – неповторимый триумф маленькой, но победы! А их будет впереди ещё больше. Они вместе, день за днём, снаряд за снарядом, приказ за приказом, скуют Великую Победу! Да будет так!

Глава 6. Предел

Февраль 1943

Ничто меня не тревожит. Никаких драм. Это – лишь моя работа. Меня не волнует, что чёрная спина Морозова выгибается дугой от каждого нового хлёсткого удара. Сукровица брызжет мне в лицо. Разрезанное мясо внутри полос ярко-розового цвета, а наверху, под запёкшейся кровью и струпьями, тёмное, будто смола, блестящее, сочное… Пусть бьют сильнее! Пусть выбьют из этого коммуняки душу! Полицаи хлещут его в две руки. Это значит, что между ударами нет пауз: пока один замахивается, его напарник обрушивает удар плети на посиневшую окровавленную спину. Я сижу за столом, наблюдая за экзекуцией, и в какой-то момент к моему горлу подкатывает необъяснимое возбуждение. Что за чёрт?! От вида таких чудовищных истязаний у меня вскипает кровь в венах, хочется разрядки. Время только полвосьмого утра. Все шлюхи в борделе отсыпаются после бурной ночки, а некоторые ещё и не проводили своих клиентов. Да они мне, в общем-то, и неинтересны. Мне интересны эти малолетние бандиты. Я властвую над их душами и над их телами. Хм… А со своим, вот, справиться не в состоянии. А почему бы и… да. Полицаев, этих грязных псов, я за людей не считаю. Хоть помочиться при них могу. Я тянусь рукой вниз и тут же отдёргиваю её, будто обжёгшись: Морозов смотрит на меня в упор. Он лежит навзничь на скамье, привязанный крепкими верёвками. До этого его голова была отвёрнута к стене, и тут он повернулся! Мне хочется оскорбить его, накричать, но так даже лучше: пусть смотрит.

Сколько ударов ему уже нанесли? Он весь истекает кровью. Её брызги долетают даже до бумаг на столе и до моего лица. Комиссар всё-таки не выдерживает боли и срывается на крик. Предел достигнут. А затем я слышу какое-то низкое горловое мычание. Морозов уже не может кричать, и его боль простреливает меня от макушки до кончиков пальцев. А затем она неведомым образом трансформируется в наслаждение. Никого не должно волновать, что я делаю рукой под столом. Это только моё дело. Коммунист почти теряет сознание от болевого шока. Он смотрит на меня в упор и не понимает, что́ я делаю. А может, и понимает, но у него уже нет сил, чтобы возмутиться, обозвать меня извращенцем и чудовищем.

Я замечаю: у него глаза цвета выдержанного рома. Совсем не арийские, но арийцам бы поучиться стойкости у этого юноши. Да и вообще, он сам весь – вылитый ариец, и по своему интеллекту, и по физической силе, и по моральным качествам. Только вот глаза подвели. И волосы. Чёрные, цвета воронова крыла. У арийцев таких тёмных никогда не бывает. Волосы комиссара насквозь пропитаны потом и торчат в разные стороны, длинная чёлка сбилась на бок, оголяя высокий красивый лоб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Тигр» (Panzerkampfwagen VI «Tiger» Ausf.H–E) – немецкий тяжёлый танк времён Второй мировой войны.

2

Йоахим Пайпер (30.01.1915 – 14.07.1976) – офицер старшего командного состава Ваффен СС, участник Второй мировой войны.

3