Где заканчивается сон Творца?

Нев сторону — назад. В тень, которую отбрасывал массивный дверной проём. Финиспосмотрел на неё с удивлением, но она приложила палец к губам — жест, которомунаучилась у смертных матерей, когда те унимали плачущих детей.

Богсмерти кивнул и бесшумно растворился во мраке коридора. Уходить не стал — замергде-то там, за спиной, молчаливый свидетель. Или страж. Люмена не знала. Сейчасона вообще ничего не знала, кроме одного: там, за стеной, говорили о ней.

Онаприжалась спиной к холодному базальту и закрыла глаза.

Слушать.

ГолосИтера доносился приглушённо — сквозь толщу каменных стен, сквозь плотную тканьтишины, сквозь собственное сердцебиение, которое вдруг стало оглушительногромким.

—...забавно, знаешь. Он всегда говорил, что смерть должна быть тихой. А сделалтебя говорящим. В смысле — библиотеку. Тысячи книг. Миллионы страниц. И всё этодля одного существа, которое провожает души в тишину.

Пауза.Шорох переворачиваемой страницы.

—Хотя, может, в этом и был смысл. Чтобы ты не сошёл с ума от этой тишины. Чтобыбыло куда уйти, когда проводы заканчиваются. Он вообще был добрым. Слишкомдобрым. За это его и...

Звякнулбокал. Итер сделал глоток.

Люменазатаила дыхание. Сердце билось где-то в горле — глухо, часто, по-смертному. Онавдруг поняла, что считает удары. Раз, два, три, четыре. Пришла совершеннобезумная мысль: «Вдруг оно остановится прямо сейчас, прямо здесь, и я узнаю,что такое смерть, которую сама никогда не могла подарить?». — Ты знаешь, что онспит не просто так? — спросил Итер. Голос его звучал теперь тише, обращённый нек слушателю, а к самому себе. — Он выложился досуха. Каждую эмоцию, каждуюмысль, каждую каплю любви — всё вложил в этот мир. А потом внутри него осталасьпустота. Не чёрная дыра, нет. Просто... белый лист. Чистый. Готовый для новогорисунка. Но рисовать больше нечем.

Страницаперевернулась снова. Итер, кажется, читал и говорил одновременно — легко,небрежно, как человек, который привык делать несколько дел сразу.

—Они даже не знают, — продолжал он. — Боги. Думают, что он бросил их. Обижаются,наверное. Если боги вообще умеют обижаться. Хотя та, с рассветом... она умеет.Она вообще много чего умеет, сама не зная об этом.

Люменавздрогнула. Словно он назвал её по имени.

—Видел её лицо, когда я вошёл, — усмехнулся Итер. — Красивая. Божественнокрасивая, прости за тавтологию. В ней есть что-то... надломленное. Как будтовнутри неё трещина, которую она сама не замечает. А трещины — это самоеинтересное. В них проникает свет.

Люменаневольно коснулась груди. Там, под рёбрами, действительно что-то отозвалосьтонкой болью, как будто пальцем провели по ещё не зажившему шраму.

Пауза.Долгая. Такая, от которой немеют кончики пальцев.

—Или тьма. Смотря какой свет снаружи.

Бокалзвякнул снова. Итер, кажется, наливал себе ещё.

—А ведь он сделал её специально такой, — сказал он вдруг тихо, почти шёпотом. —Любопытной. Наблюдательной. Вечно изучающей людей, потому что внутри себя —пустота. Он знал, что рано или поздно она захочет узнать, кто она. И тогда...тогда либо сломается, либо станет чем-то большим.

Тишина.

—Ставки делаются, господа, — усмехнулся Итер сам себе. — Я ставлю на слом.Слишком много в неё вложено красоты. Слишком мало — стали.

Люменастиснула зубы. Челюсть свело судорогой. Зубы были настоящими. Она чувствовалаих — каждый, до единого, чувствовала язык, нёбо, гортань. Весь этот хрупкиймеханизм, который умел говорить, дышать, кричать. Значит, хоть что-то в нейбыло реальным.

—А война? — спросил вдруг Итер, и Люмена поняла, что он обращается к книгам. Илик призракам, что жили между страниц. Или к самому миру, который, возможно,слышал его сквозь камень и сон. — Белла. Сталь. Дисциплина. Он сделал еёидеальным солдатом. Никаких сомнений, никаких рефлексий. Только долг и меч. Изнаешь, что самое смешное?

Онзасмеялся. Смех был тёплым, почти человеческим, но Люмена расслышала в нёмнотку горечи. Так смеются над старыми шутками, которые перестали быть смешнымитысячи лет назад.

—Она единственная, кто мог бы его разбудить. Если бы захотела. Если бы пробиласьсквозь слои сна и позвала. Но она не позовёт. Потому что она — солдат. Асолдаты не будят генералов. Они ждут приказов. Даже если генерал спит вечность,а враг уже стоит у ворот.

Страница.Ещё одна.

—Солюм. Закат. Тайны. Вечно в тени, вечно прячется. Он думает, что скрываетправду от других. А на самом деле всю жизнь скрывал её от себя. Потому что еслибы он заглянул в самую глубокую свою тайну, то увидел бы...

Итерзамолчал. Так долго, что Люмена решила — он уснул. Или устал говорить. Илипонял, что сказал слишком много. Или ушёл. Или растворился в воздухе, как ипоявился.

Ноголос раздался снова. Совсем другой. Тихий. Почти нежный. Таким голосом говорятс умирающими.

—Он увидел бы, что его создали вторым. После неё. Как тень. Как дополнение. Каквечер, который нужен только для того, чтобы утро казалось ярче. И он знает это.Где-то так глубоко, что сам себе не признаётся. Поэтому и прячется в тенях —ищет место, где его существование оправдано. И не находит.

Бокалзвякнул в третий раз. Или это было что-то другое? Люмена не поняла.

—А Финис, — продолжил Итер, и голос его вдруг стал серьёзным, без тени усмешки.— Финис — единственный, кто понял с самого начала. Он не спрашивал «кто я?». Онспросил «зачем я?». Потому что знал: ответ на первый вопрос ничего не меняет. Аответ на второй — меняет всё.

Шорох.Итер, кажется, встал. Люмена услышала шаги — мягкие, почти неслышные, но всё жеразличимые на каменном полу.

—Я сказал ему, — произнёс Итер тихо. — Всё сказал. И знаешь, что он сделал? Онпошёл в свой сад. Тот, где вместо деревьев имена. И сел там. Просто сел. Исидит до сих пор. Осмысливает.

Пауза.

—Тысячелетия провожать души, и вдруг узнать, что твоя собственная душа — тожечей-то сценарий. Это кого угодно сломает. А он сидит. И молчит. И смотрит наимена. Потому что они настоящие. Все эти люди, что умерли — они настоящие. Ихболь, их радость, их любовь — настоящие. Даже если их создал кто-то сверху, онипрожили это сами. И он, Финис, был с ними в последний миг. Это не отнять.

Шагиприблизились к двери. Люмена вжалась в стену, затаила дыхание.

—Она стоит там и слушает, — сказал вдруг Итер. Негромко. Буднично. Точно так жеон мог бы сказать «дождь пошёл» или «вино закончилось». — Богиня рассвета.Люмена. Прижалась к стене, как нашкодившая смертная девочка, и слушает. Дышитчерез раз. Боится.

СердцеЛюмены пропустило удар.

—Заходи уже, — позвал Итер. Голос его звучал устало и вместе с тем ласково. —Всё равно всё слышала. А подслушанное наполовину хуже, чем недослышанное.Особенно когда речь о тебе самой. Заходи, я налью тебе вина.

Тишина.

Люменастояла, прижатая к стене, и чувствовала, как холод базальта проникает сквозьодежду, сквозь кожу, сквозь золотое свечение, прямо в ту пустоту, о которойговорил Итер.

Онамогла уйти. Просто развернуться и уйти — Финис не выдаст, коридор тёмен, шагибесшумны. Итер, возможно, даже не станет её удерживать. Зачем ему?Но тогда онаникогда не узнает. Ни о трещине, в которую проникает свет. Ни о том, что еёсоздали любопытной специально. Ни о том, кто она на самом деле — слом иличто-то большее.

Онапоправила волосы. Идеальные. Золотые. Чужие. Пальцы дрожали. Шагнула в арку.

Светбиблиотеки ударил в лицо — тёплый, живой, красноватый. Пахло старыми книгами,вином и чем-то ещё. Тем, от чего у Люмены перехватило дыхание. Правдой.

Вкресле у камина сидел Итер. Он был без пальто — бросил его на спинку соседнегокресла. Рубашка, тёмная, расстёгнутая у ворота, открывала ключицы и крайтатуировки — сложный узор, уходящий под ткань. Волосы растрёпаны, падают налоб, закрывают глаза. В одной руке — бокал с тёмно-красным вином, в другой —раскрытая книга в переплёте из чёрной кожи.

—Садись, — сказал он, не поднимая глаз. — Вино Финиса — единственное приличноево всех мирах, что я видел. Он сам его делает. Из чего — не спрашивай, я незнаю. Но пьётся как слёзы богов.

Люменане двинулась с места. Итер поднял глаза. Золотые искры в тёмной глубинеплеснулись, разгораясь теплом.

—Боишься? — спросил он просто.

—Да, — ответила Люмена.

Голосеё звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но где-то глубоко внутри механизмскрежетал так, что казалось — ещё слово, и шестерёнки разлетятся.

Итерулыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

—Это правильно, — сказал он. — Страх — единственное, что доказывает: ты живая.Даже если тебя создали, даже если ты чья-то фантазия — страх, настоящий,липкий, холодный, его не подделать.

Онподнял бокал, сделал глоток. Посмотрел на неё поверх стекла.

—Ты слышала, что я говорил. Хочешь спросить что-то ещё? Или сразу перейдём кглавному?

БиблиотекаФиниса дышала. Книги на полках перелистывали себя сами — тихий, шелестящийзвук, похожий на шёпот многих голосов. В воздухе пахло старым пергаментом,воском и чем-то ещё — тем самым отсутствием запаха, которое всегда сопровождалобога смерти. Но сейчас этот не-запах перебивался другим: тёплым, пряным, чутьсладковатым. Вино. И ещё — сам Итер. От него пахло дальними мирами, кострами иозоном после грозы. Пахло жизнью в царстве смерти.

Онасела в кресло напротив. Не в то, где лежало пальто — подальше. На самый край.Спина прямая, руки на коленях, волосы струятся по плечам золотым водопадом.

Итернаблюдал за ней с ленивым интересом. Отпил вина. Ждал.

—Ты сказал, что он спит, — начала Люмена. Голос звучал ровно, но где-то подрёбрами всё дрожало. — Наш создатель. Тот, кто... придумал нас.

Итеркивнул. Молча. Не помогая.

—Почему?

—Устал, — пожал плечами гость. — Это не метафора. Он действительно устал.Представь, что ты рисуешь картину тысячу лет. Вкладываешь в неё всё — каждуюэмоцию, каждую мысль, каждую каплю себя. А когда заканчиваешь, внутри неостаётся ничего. Пустота. Ты пустой сосуд, который когда-то горел.

Онотпил ещё.

—С ним так и случилось. Он выложился досуха. Слишком любил этот мир. Слишкоммного вложил.

—А ты?

—Что — я?

—Ты тоже творишь миры, — Люмена смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Взолотых искрах плясало пламя камина. — Не боишься так же... выложиться?

Итерусмехнулся. Криво. Одним углом рта.

—Я творю иначе. Мимоходом. Как дышу. Там, где я прохожу, остаются миры, но я невкладываю в них душу. Они — просто следы на песке. Прилив придёт — смоет. Ядавно перестал оглядываться.

—Значит, ты не способен любить свои творения?

—Я способен не привязываться, — в его голосе впервые проскользнула сталь. — Этоважный навык, когда ты бессмертен и живёшь вечность.

Люменапомолчала. В камине треснуло полено, брызнули искры. Тени на стенах дрогнули,перестроились, стали другими.

—Можно ли его разбудить? — спросила она тихо.

—Можно, — ответил Итер легко. — Вопрос — нужно ли?

—Что значит «нужно ли»? Он наш создатель. Если он спит — мы сироты. Если онпроснётся...

—Если он проснётся, — перебил Итер, подаваясь вперёд, и тени на его лице сталирезче. — он может не узнать вас. Может не узнать этот мир. Может посмотреть нато, что создал, и ужаснуться. Или разочароваться. Или просто отвернуться снова,потому что смотреть на старое творение скучно, когда внутри пустота, готовая кновому.

Голосего стал тише, но твёрже.

—Ты думаешь, разбудить — значит спасти? А вдруг разбудить — значит потерятьпоследнее, что у вас есть? Сейчас он спит, но он есть. Где-то там, в колыбелимиров, он дышит, он видит сны, может быть, иногда чувствует вас. А проснётся —и уйдёт. Насовсем.

Люменасмотрела на него. В свете камина лицо Итера казалось высеченным из тёмногокамня — острые скулы, резкая линия челюсти, тени под глазами. Красивый.Опасный. Одинокий.

—Ты боишься, что он уйдёт, — сказала она вдруг. — Не мы. Ты. Ты боишься, чтоесли он проснётся, ты потеряешь единственное существо, которое было теберовней.

Итерзамер. На одно мгновение — крошечное, почти неуловимое — золотые искры в егоглазах погасли. Осталась только тьма. Глубокая, древняя, бесконечная тьмасущества, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобысогреться. А потом искры вспыхнули снова. Он улыбнулся. Широко. Почти искренне.

—Умная, — сказал он. — Он сделал тебя умной.

—Не уходи от ответа.

—Я не ухожу. Я просто не знаю, что тебе сказать. Да, я боюсь. Да, я один. Да, он— единственный, кто понимал, каково это — творить миры и видеть, как онистареют. Но это не значит, что я имею право решать за вас. Хотите будить —будите. Не хотите — не надо.

Оноткинулся в кресле, сделал большой глоток вина.

—Только знайте: если вы его разбудите, всё изменится. Мир, в котором вы жили,перестанет быть прежним. Потому что творец, проснувшись, может захотеть что-тоисправить. Или дорисовать. Или стереть. Это его право. Он создал — ему ивладеть.

Тишинаповисла в библиотеке плотная, густая, как та, что пела в коридоре. Книгиперестали шелестеть. Даже огонь в камине замер, словно прислушиваясь.

Люменасмотрела на свои руки. Золотое свечение пульсировало под кожей — ровно,спокойно, как всегда. Её руки. Её свечение. Её жизнь.

—Итер, — сказала она тихо. — Можно я спрошу тебя о том, о чём не спрашиваланикого? Даже себя?

Онподнял бровь. Ждал.

—Ты говоришь о нём. О Создателе. О мире. О нас. Ты рассуждаешь так, будто стоишьнад всем этим, будто ты — единственный, кто видит правду. Но... — она поднялаглаза, встретила его взгляд. — Откуда взялся ты сам?

Итермолчал. Долго. Очень долго. Так долго, что Люмена успела услышать, как бьётсяеё сердце — глухо, часто, по-смертному.

—Я видел рождение миров, — сказал он наконец. — Я помню, как из пустотыпрорастали первые звёзды. Я помню запах только что созданной материи. Я старше,чем вы можете представить.

—Это не ответ.

—Знаю.

Онпоставил бокал на столик между ними. Провёл рукой по лицу — жест усталости,слишком человеческий для демиурга.

—Ты хочешь спросить, не считаю ли я себя тоже чьим-то творением? — произнёс онтихо. — Хочешь узнать, не мучает ли меня тот же вопрос, что теперь мучает вас?

Люменамолчала. Но глаза её сказали всё.

Итерусмехнулся. Без веселья.

—Я не знаю, — сказал он просто. — Я правда не знаю. Я помню начало. Но что былодо начала — не помню. Может, я сам себя создал. Может, меня создал кто-то ещё,более великий, а потом забыл, как ваш. Может, я просто существую, потому чтодолжен существовать. Как ветер, который дует, потому что не может не дуть. Какпустота, которая знает, потому что ей так назначено. Как время, которое течёт,не зная, кто его пустил.

Оннаклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Лицо его оказалось близко —слишком близко для богини, не привыкшей к нарушению дистанции.

—Знаешь, что самое страшное в бессмертии? — спросил он шёпотом. — Не то, что тывидишь смерть всего. А то, что ты никогда не узнаешь, кто ты на самом деле.Потому что некому тебе это сказать. Нет никого старше. Никого, кто помнил бытвоё рождение. Ты есть — и это единственное доказательство твоегосуществования.

Оноткинулся обратно. Взял бокал. Отпил. Рука его дрожала — чуть-чуть, едвазаметно, но Люмена увидела.

—Так что да, — сказал он уже обычным голосом, слегка хрипловатым, с привычнойусмешкой. — Я задаю себе тот же вопрос. Каждую тысячу лет. Особенно когдавыпью.

Онподнял бокал, словно предлагая тост.

—За тех, кто не знает, чьи они. За нас.

Люменасмотрела на него и чувствовала странное, почти незнакомое тепло где-то в груди.Не то золотое свечение, что горело всегда. Другое. Тише. Глубже.

—Ты одинок, — сказала она. Не спросила — констатировала.

—Бесконечно, — согласился Итер. — Но это не новость. Я всегда был один. Дажекогда мы творили вместе с Ним, я был один. Потому что он уходил в свои миры сголовой, а я оставался снаружи. Смотрел. Ждал. Снова шёл дальше.

Онпосмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

—А ты? Ты — богиня любви, которая не способна любить. Ты одинока по-другому. Тыокружена чужими чувствами, как стенами, и не можешь сквозь них пробиться ксебе. Мы с тобой — два сапога пара, знаешь?

Люменахотела возразить. Хотела сказать, что она не одинока, что у неё есть боги, естьмир, есть тысячелетия наблюдений за любовью, которые наполняют её жизньсмыслом. Но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Красивая ложь,которую она повторяла себе так долго, что почти поверила.

—Что мне делать? — спросила она тихо. Впервые за тысячелетия — спросила совета.У чужака. У демиурга. У того, кто сам не знает, кто он.

Итерпосмотрел на неё долго. Очень долго. Потом протянул руку — медленно, даваявремя отстраниться — и коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми. Шершавыми накончиках — следы ожогов от творения. Прикосновение длилось мгновение. Потом онубрал руку.

—Для начала выпей вина, — сказал он. — А потом... потом думай. Не о том, кто ты.А о том, чего ты хочешь. Это единственный вопрос, на который стоит искатьответ.

Онпододвинул к ней второй бокал — до этого скрытый в тени на столике. Бокал,которого она не замечала, который ждал её всё это время.

—Финис налил для тебя. Знал, что придёшь.

Люменавзяла бокал. Стекло было тёплым — от камина, от руки Итера, от самого вина,которое здесь, в чертогах смерти, почему-то не остывало. Смерть согревала питьёдля жизни. В этом был какой-то символ, слишком глубокий, чтобы думать о нёмсейчас.

Онаподнесла его к губам. Сделала глоток. Вино было густым, терпким, с привкусомвечерней зари и чего-то ещё — далёкого, забытого, почти родного.

—Он хороший, — сказал Итер. — Финис. Самый хороший из вас. Потому что меньшевсего цепляется за себя.

Люменакивнула. Смотрела в огонь. В голове крутились вопросы. Десятки, сотни вопросов.О Создателе. О мире. О себе. Об Итере. О том, что будет завтра, когда онавыйдет из этой библиотеки. Но один вопрос бился громче всех. Она повернулась кИтеру. В золотых глазах горел отблеск пламени.

—Если мы решим его будить... ты поможешь?

Итерзамер. На одно мгновение лицо его стало абсолютно пустым — ни усмешки, нитепла, ни привычной иронии. Только усталость. Глубокая, как те миры, что онсоздавал мимоходом.

—Помогу, — сказал он тихо. — Потому что тоже хочу знать. Проснётся он — или нет.Узнает он меня — или нет. Простит — или нет.

—За что простит?

Итерне ответил. Просто смотрел в огонь, и золотые искры в его глазах плясали в тактпламени.

Позднийвечер (или раннее утро — здесь не понять). Они сидели молча. Вино в бокалахубывало. Огонь в камине угасал, но никто не вставал, чтобы подбросить дров.

Где-тоза стенами чертогов, в мире, который вдруг стал чужим и зыбким, другие богиждали решений. Белла сжимала меч, на котором больше не выступал иней. Солюмискал свою тень и не находил. Финис сидел в саду имён и смотрел на имена.

Аздесь, в тёплом полумраке, сидели двое. Богиня, которая не умела любить. Идемиург, который не знал, кто он. И оба молчали.

Где-тоглубоко, в колыбели миров, Создатель вздохнул во сне. Мир дрогнул — чуть-чуть,на грани восприятия. Но ни боги, ни люди этого не заметили.

Заметилтолько Итер. Он поднял голову, посмотрел куда-то сквозь потолок, сквозь камень,сквозь реальность. И улыбнулся одними уголками губ.

Глава 3. Четыре голоса

Люменадопила вино одним долгим глотком.

Терпкоетепло разлилось по груди, спустилось ниже, коснулось того самого места, гдезолотое свечение встречалось с пустотой. Места, которое Итер назвал трещиной.Странное ощущение — словно внутри впервые за тысячелетия что-то оттаяло. Совсемчуть-чуть. С игольное ушко. Но в это ушко уже можно было продеть нитку. Нитку,за которую кто-то мог потянуть.

Онапоставила бокал на столик. Поднялась. Пламя камина качнулось, провожая еёвзглядом. Тени на стенах вздрогнули, перестраиваясь — будто сам мир запоминал,как она выглядит сейчас, уходящая.

—Я должна идти, — сказала она.

Итерне удивился. Кивнул, будто ждал этих слов. Поднялся тоже — легко, текуче, какподнимается дым над потухшим костром.

—К Белле и Солюму?

—Да.

—Тяжелый разговор будет.

—Все разговоры теперь тяжёлые.

Онусмехнулся. Подошёл ближе. Остановился на расстоянии, которое смертные называютприличным, а боги — просто пустым местом между телами.

—Ты сильнее, чем думаешь, — сказал он тихо. — Помни об этом. Особенно когда ониначнут паниковать. Особенно когда сама запаникуешь. Ты сильнее.

Люменапосмотрела в его глаза. Золотые искры плясали в тёмной глубине — тихо, устало,почти ласково.

—Откуда ты знаешь?

—Я видел, как ты вошла. Боялась — но вошла. Слушала — но не сбежала. Селанапротив меня — хотя внутри всё кричало «беги». Это и есть сила. Не отсутствиестраха. А способность идти сквозь него.

Онпротянул руку. На мгновение Люмене показалось, что хочет коснуться снова. НоИтер лишь поправил прядь её волос — золотых, живых, идеальных — и убрал руку.

—Иди, — сказал он. — Я буду здесь. Если понадоблюсь.

Люменакивнула. Развернулась. Пошла к выходу. У самой арки остановилась. Обернулась.

Итерстоял у камина, тёмный силуэт на фоне угасающего пламени. В одной руке — бокал,другая — в кармане брюк. Смотрел на неё. Молча.

—Спасибо, — сказала Люмена. Тихо. Искренне. Впервые за тысячелетия — кому-тоспасибо.

Онулыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

—Иди уже, богиня. А то вино стынет.

Онавышла.

Финисждал там же, где она его оставила. Стоял, прислонившись к стене, и смотрелкуда-то вдаль — сквозь камень, сквозь миры, сквозь время. Базальт за его спинойказался мягче, податливее — смерть умела договариваться даже с камнем. При еёпоявлении повернул голову.

—Жива, — констатировал он. Голос сухой, как пергамент. Но в уголках глаз — теньулыбки.

—А ты сомневался?

—Я вообще теперь ни в чём не уверен. Даже в том, что камни должны быть твёрдыми.

Онаподошла ближе. Встала рядом. Плечом к плечу — холодная ткань его одеяний итепло её кожи. Чувствовала, как её тепло медленно перетекает в него, согреваяткань, согревая холод под тканью. Или ей только казалось. Странный контраст.Странная близость.

—Он сказал, ты самый хороший из нас, — произнесла Люмена. — Потому что меньшевсех цепляешься за себя.

Финисусмехнулся. Коротко. Безрадостно. Усмешка, которой научился у смертных — тетоже часто усмехались, когда было слишком больно плакать.

—Хороший. Смерть не может быть хорошей. Она просто есть.

—Ты не просто смерть. Ты провожатый. Ты сад имён. Ты...

—Я тот, кого придумали, чтобы забирать души. А теперь выясняется, что моясобственная душа — тоже чей-то сценарий. Так какой смысл цепляться за себя,если себя, возможно, не существует?

Люменавзяла его за руку. Холодные пальцы дрогнули, но не отдёрнулись.

—Ты существуешь, — сказала она твёрдо. — Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты здесь,рядом со мной, говоришь со мной. Твои пальцы холодные. Это реально. Этогодостаточно.

Финиспосмотрел на неё долгим взглядом. В глазах цвета выцветшего неба плескалосьчто-то, чему Люмена не знала названия. Может быть, надежда. Может быть, еёотражение.

—Ты изменилась, — сказал он тихо. — Пока была там. Стала... теплее, что ли.

—Выпила твоего вина.

—Вино тут ни при чём. Вино просто согревает горло. А ты согреваешься изнутри.

Онипомолчали. Где-то далеко, в глубине чертогов, шелестели страницы — книги листалисами себя. Где-то ещё дальше, в мире за стенами, наступал вечер — Солюмчувствовал бы его приближение, если бы вообще сейчас что-то чувствовал.

—Пойдём, — сказала Люмена. — Надо им рассказать. Всё.

Финискивнул.

Онипошли по коридору вдвоём. Молча. Рука в руке. Богиня рассвета и бог смерти.Тепло и холод. Начало и конец. Вместе.

Светздесь был другим. Не рассветным, не золотым — серым, больным, как перед долгойгрозой. Люмена не сразу поняла: это она сама перестала светить. Ушла в чертогиФиниса — и унесла с собой утро. Белла встретила их у дверей.