Развод, или Отпусти меня по-хорошему

Евгения Быстрицкая

Развод, или Отпусти меня по-хорошему

Развод.

Отпусти меня по-хорошему.

Глава 1

На вечернюю «развозку» я опоздала. Новый охранник на проходной прицепился, мол, покажите, что выносите. Женщину, которая передо мной шла, он тоже тормознуть попытался, но она просто отмахнулась от него, отодвинула да и прошла через турникет, а я отродясь никому не перечила. Покорно остановилась, и охранник, почувствовав свою власть надо мной, оторвался: и в сумку залез, перетряхнул все контейнеры из-под еды, развернул халат-спецовку, который я несла домой, чтобы постирать. Была б его воля – под юбку бы заглянул. Ничего запрещенного не нашел, конечно, но пока суть да дело, старенький автобус-подкидыш хлопнул дверями, выпустил облачко вонючего дыма и покатил прочь вдоль заводской стены. Никто не сказал водителю, мол, подожди, еще не все вошли, и я осталась у пустынной проходной одна. До «цивилизации» – ближайшей улицы, где ходили городские рейсовые автобусы, было не так и далеко, всего километра три-четыре, но дорога проходила по пустырю, с одной стороны ограниченному глухим фабричным забором, вдоль него росли чахлые кустарники, ни пешеходной тропинки, ни фонарей. Чтобы вызвать такси не могло быть и речи – денег у меня нет и никогда не было, даже на обед в столовой муж мне денег не выдает, приходится брать из дома вареные макароны или гречку с самыми дешевыми сосисками, а потом наскоро их, холодные, есть на низенькой скамейке в раздевалке, где стол для приема пищи не предусмотрен. Сам Степан «тормозки» с собой на работу никогда не берет, ходит в столовую, мол, он солидный человек, «при должности», ему с банками-котомками возиться не с руки. Я вернулась на проходную.

– 

Можно я от вас позвоню домой? На автобус опоздала, дома волноваться будут… Охранник, видимо, испытывая неловкость – по его ведь вине я опоздала – молча выставил в окошко телефонный аппарат, старый, еще с дисковым набором. Я набрала по памяти домашний номер, трубку сняла падчерица.

– 

Ален, позови папу, пожалуйста…

– 

Он спит, – буркнула та в ответ.

– 

Передай ему тогда, что я опоздала на развозку, буду добираться пешком, пусть не волнуется, – попросить, чтобы Степан забрал меня на машине, мне и в голову не пришло, в нашей семье это совсем не было принято. Алена буркнула что-то неразборчивое, то ли «ага», то ли «щаз» и положила трубку.

В полной темноте я отправилась в сторону города. Днем сегодня было очень душно, но к вечеру подул прохладный ветер и небо затянуло тучами. Успеть добраться хотя бы до крытой остановки, пока не пошел дождь. Но стоило мне об этом подумать, как с неба упали первые капли – редкие, но тяжеловесные, они становились все чаще, и в течение нескольких минут хлынул ливень, сопровождаемый громовыми раскатами и всполохами далекой молнии. Ну что ж, “люблю грозу в начале мая”. Ситцевое легкое платье промокло мгновенно, юбка облепила ноги, мешая идти. Но самое ужасное – старенькие босоножки из дешевой клеенки как-то стали хлюпать, ноги в них скользили и наконец вырвались наружу через размокшие ремешки. Я сняла их и взяла в руки, босиком в такой ситуации удобнее, хотя и неприятно наступать на колючий, холодный асфальт. Вдалеке показалась машина, свет ее фар едва пробивался через водяные струи. Я сошла с дороги на обочину, чтоб не сбили в темноте. Но поравнявшись со мной, машина притормозила, из приоткрытого окна донесся мужской голос:

– Эй, ты что тут делаешь? Заблудилась? Что-то случилось? – я молчала, не зная как реагировать. Кто в машине? С какими намерениями остановился? Вдруг это бандиты, затащат сейчас в салон, а там….

– Чего молчишь? Глухая, что ли? Давай, подвезу до города, да не бойся, залезай в машину, я детей не обижаю. Тебя сейчас тут смоет совсем, – в салоне машины включился свет и я смогла рассмотреть водителя. Он был один, выглядел… ну обычно он выглядел, не страшный, на бандита не похож. Хотя, я в жизни не имела дел с бандитами и понятия не имела, как они должны выглядеть. Лет тридцати с небольшим, симпатичный, темноволосый, широкоплечий – это все, что я смогла разглядеть.

– Да давай уже скорее, а то в окно заливает, – водитель перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь. Подумав секунду, я забралась в салон. В руках босоножки и насквозь мокрая сумка, а с волос и платья не капает, льет вода:

– Я вам сейчас все намочу! – пискнула я, но водитель довольно грубо дернул меня за руку, призывая поторопиться, и захлопнул дверь.

– Ты как тут оказалась?

– Я с работы иду, со второй смены. С фабрики. Опоздала на развозку, – послушно ответила я. Мужчина внимательно, словно оценивая, посмотрел на меня.

– Где ты живешь?

– На Заречном, только у меня денег нет, – подумав, что он сейчас назовет стоимость услуги такси, ответила я. Может, Степан войдет в моей положение и вынесет деньги случайному таксисту, не пропадать же мне здесь, под ночным дождем. Но водитель ответил неожиданно:

– Ну, отлично, я как раз в те края еду, подброшу тебя. Да не бойся ты, не обижу. Меня Михаилом зовут, а тебя?

– Марина, – я совершенно не имела опыта поддержания легкого разговора с незнакомыми людьми, поэтому отвечала на вопросы водителя коротко. Он понял, что собеседник из меня никакой, и тоже замолчал.

За окном бушевал ливень, мелькали темные силуэты домов, а в машине было тепло, тихо играла музыка, я расслабилась и почти задремала, но вдруг увидела, что мы едем по мосту через реку.

– А куда мы едем? – заволновалась я.

– В Заречный, ты ж сама сказала.

– Заречный переулок совсем в другой стороне. Куда вы меня везете? Остановите, я выйду! – я испугалась и начала дергать ручку двери.

– Я думал, микрорайон Заречный, извини, – водитель выглядел смущенно.

Блин! В нашем городе есть Заречный переулок, где я живу, и Заречный микрорайон, квартал местных богатеев и чиновников, они, действительно, в разных концах города. И до Заречного переулка отсюда ого-го сколько! Пешком мне точно не дойти, даже если закончится ливень. Что же делать? Машина тем временем остановилась у красивого кованого забора, за которым угадывалась ухоженная территория, освещенная низкими декоративными фонарями.

– Слушай, ну я лажанулся, правда. Но везти тебя сейчас на Заречный переулок не могу, у меня дело срочное, работа, меня начальник ждет. Давай, я вызову тебе такси, – и он достал из кармана мобильный телефон. Я в ужасе представила, сколько будет стоить такси из Заречного до Заречного, и что мне скажет муж! Кто только придумал давать одинаковые названия в одном городе!

– Не надо такси! Можно с вашего телефона позвонить домой? – мужчина протянул мне мобильник. Я набрала номер, долго слушала гудки, но ответа не дождалась. Ситуация патовая. Я была почти в отчаянии, когда водитель предложил:

– Ты можешь переночевать здесь, высушишь свою одежку, а утром я тебя отвезу. Не бойся, я сейчас уеду и тут никого не будет. Соглашайся, тем более у тебя просто нет других вариантов, – улыбнулся он, открыл калитку и проводил меня к небольшому бревенчатому домику, как потом оказалось, бане. Здесь была комнатка для отдыха с кроватью и санузел. Достал из шкафа большое полотенце, махровый халат:

– На, прими горячий душ, суши одежду и ложись спать. Утром я тебя отвезу домой, – и вышел из домика. Дверь, громко щелкнув, захлопнулась.

Глава 2

Все это было очень нехорошо. Как объяснить утром Степану, где я провела ночь? Вряд ли он поверит в эту историю – опоздание на автобус (хотя, охранник на фабрике может это подтвердить), ливень, мужик на машине, ночевка в одиночестве в роскошном доме (мне, никогда до этого не бывавшей в подобных домах, эта баня казалась, действительно, роскошной). Но что мне было делать в этой ситуации? Действительно, как сказал Михаил, другого выхода у меня не было. Только идти босой (босоножки под дождем совсем развалились) и мокрой ночью пешком многие километры…

Вздохнув, я осмотрелась. Комната была небольшой, уютной, с деревянными стенами и потолком. Большая, тоже деревянная кровать накрыта стеганым лоскутным одеялом, на окне занавески, обшитые кружевом ручной вязки, какая милота. За дверью санузел с навороченной душевой кабиной. С трудом я разобралась, как включить воду, с наслаждением постояла под упругими горячими струями,бившими со всех сторон, а не только сверху, вымыла волосы шампунем, который взяла на полочке, вытерлась полотенцем и закуталась в пушистый халат. Развесила платье и бельишко на крючках – веревки не нашлось. Выглянула в окно, в темноте угадывались дальние постройки, деревья, кусты. Ни одного звука, кроме шума дождя. Спать хочется, но еще хочется есть и пить. Почему-то на цыпочках, будто боясь кого-то разбудить, я вышла в предбанник, нащупала на стене выключатель. Посреди довольно большой комнаты стоял массивный деревянный стол – здесь все было массивное, нарочито грубое, в деревенском стиле, но какое то теплое и уютное. На столе самовар, конечно, холодный, плетеная плошка с сушками и какими-то конфетами. Вдоль стены кухонная мебель, полочки, раковина, плита, холодильник. Страшно стесняясь, я открыла один из шкафчиков, нашла чашку, налила воды из-под крана, взяла сушку. Заморив червячка, тщательно убрала за собой, вымыла чашку, смела крошки. Чуть осмелев, открыла еще одну дверь – в темноте блеснула водная гладь – бассейн. За ним угадываются еще две двери, но туда я уже не пошла. «Замок Синей бороды какой-то», – подумала я и отправилась в отведенную мне комнату, спать. Как там говорила Скарлетт О’Хара, одна из моих любимых героинь? Я подумаю об этом завтра. Я легла в кровать, но сон не шел. Вместо него нахлынули воспоминания…

***

Я с самого раннего детства жила с бабушкой и дедом в крохотной квартирке с темной, без окна спальней-каморкой, где едва помещалась моя детская кровать и тумбочка. Единственное украшение – силуэт совы на стене, днем казавшийся черным, а ночью светившийся зеленоватым фосфорным светом. Я эту сову жутко боялась, поэтому, ложась спать, сразу закрывала глаза, чтобы не видеть. Мама уехала в далекий северный город «за длинным рублем», как говорила бабушка, когда мне едва исполнился год. Дед выражался грубее – не за длинным рублем она поехала, а за длинным…, ну, то есть, за мужиком. Мужики в жизни матери то появлялись, то исчезали, как некогда исчез и мой неведомый отец. С деньгами, судя по всему, тоже постоянства не было, по крайней мере переводы с севера, вначале приходившие более-менее регулярно, к тому времени, как мне пришла пора идти в школу, прекратились совсем. Я об этом узнала однажды вечером, когда, уложив меня спать, бабушка с дедом распределяли скудный бюджет и ругались полушепотом.

– Форму школьную надо? Надо. Портфель. Тетрадки с ручками, посчитай, сколько стоят. А от нее (то есть, от матери) уже год ни копейки, – это дед. Бабушка оправдывалась, пыталась успокоить его, говорила, что не так уж и дорого я им обхожусь, она, бабушка, возьмет еще заказов (по вечерам она шила на дому несложные вещи), на портфель и карандаши хватит, а форму сошьет сама. Сшитая бабушкой форма была очень красивая, с юбочкой в складку и блузкой, украшенной кружевным воротником. Беда только в том, что кроме этой чудесной формы да пары стареньких штанов и свитеров, которые отдали знакомые после выросших собственных детей, у меня одежды и не было. ФОрму я берегла, вернувшись из школы, вешала на плечики и аккуратно пристраивала на крючок на стене, под совой. Переодевалась в старенькие вещи и, сделав уроки, читала книжки до вечера. На улицу не ходила, и к себе никогда никого не приглашала, друзей-подруг у меня не было. И праздники школьные я не посещала, и в театры с классом на кукольные представления или в цирк тоже не ездила. Дети быстро поняли, что я «бедная», но вместо того, чтобы проявить сочувствие, стали дразнить «Маринкой-с-дыринкой», «замарашкой», хотя я никогда не позволяла себе прийти в школу в грязном или драном платье или колготках. Было обидно, но вместо того, чтобы постоять за себя, я стеснялась, замыкалась в себе. Несмотря на то, что читать я научилась еще в пять лет, хорошо и грамотно умела писать и считать – спасибо бабушке – отвечать у доски я не могла. Все выученные накануне стихи или главы из учебника словно застревали в горле, когда я стояла перед классом. Мне казалось, что все смеются надо мной. Учительница в начальной школе понимала, что я не лентяйка, не дурочка, оставляла меня после уроков и спрашивала пройденный материал один на один, без лишних слушателей. А письменные работы я всегда писала хорошо. Поэтому начальную школу окончила всего с одной тройкой – по физкультуре. Только представив, что сейчас на глазах у всего класса придется прыгать через ненавистного козла или лезть по канату, а все будут смеяться надо мной, над моей потертой спортивной формой и смешными, немодными кедами, я вставала как вкопанная. Так что тройка – это еще авансом. Хотя иногда после уроков, пробравшись в спортивный зал и будучи уверена, что никто на меня не смотрит, я легко влезала на этот злосчастный канат и через козла перемахивала шутя, с запасом.

А вот в старших классах, когда каждый предмет преподавали разные учителя, моя успеваемость резко упала. Не все захотели понять причину моего молчания у доски, мало кто захотел тратить свое личное время после уроков, или давать дополнительные письменные задания, а потом проверять их. В журнале и дневнике запестрели тройки и двойки, а одноклассники к «замарашке» прибавили прилагательные «глупая» или даже «тупая». Заступаться за меня было некому, ни бабушка, ни дед на родительские собрания не ходили. Из класса в класс меня переводили, «натягивая» тройки по всем предметам, благодаря хорошему поведению и неконфликтности – уроки я не пропускала, учителям не грубила, курить за школой, как все одноклассники, не пробовала. Никто даже не предполагал, что глядя на бекающих и мекающих одноклассников, отвечающих у доски, я, сидя за своей партой, в уме решала уравнения, отвечала на сложнейшие вопросы по физике или истории, быстро переводила с английского тексты, которые были написаны на доске.Только вот произнести эти ответы вслух, перед всем классом, я не могла бы, наверное, под страхом смертной казни. Бабушке я ничего не рассказывала и не жаловалась, потому что не хотела ее расстраивать. Я привыкла быть одна и молчать.

Зато я очень любила читать. Я регулярно посещала районную библиотеку, мне нравилось, выбирая книги, подолгу блуждать между стеллажами, пахнущими особой книжной пылью, где меня никто не видел. Я читала много, но бессистемно. Бабушка мою любовь к чтению поощряла, а дед ворчал – лучше б делом занялась, шить, что ли, научилась, или вязать, все копейка в дом. Еще я любила стоять под окнами местного дома культуры, когда там проходили занятия танцевального коллектива. О том, чтобы самой записаться «на танцы», не могло быть и речи, хотя бы потому, что занятия были платные. Да и не смогла бы я выйти на сцену, к зрителям. Но, стоя под окном и пристально вглядываясь в каждое движение, которое отрабатывали юные танцовщицы перед зеркалами в зале, я мысленно повторяла шаги, повороты, наклоны. Конечно, в мечтах я представляла себя в красивом бальном платье, легко кружащуюся в ритме вальса по паркетному полу, но осознавала, что мечты всегда останутся только мечтами

Бабушка умерла, когда я заканчивала девятый класс. Умерла за швейной машинкой – шила мне платье на выпускной. Я ее убеждала, что не стоит этого делать, все равно на выпускной я не пойду, и денег на праздник, планируемый родительским комитетом с размахом, у нас не было, и друзей в классе, с которыми мне было бы жаль расставаться, тоже. Я не могла себе представить, как выхожу на сцену за свидетельством об окончании школы. Мне казалось, что в зале все начнут смеяться и улюлюкать. Схожу потом в школу и заберу его у классной руководительницы, без торжества и лишних свидетелей, делов то! Но бабушка, вопреки здравому смыслу, достала из шкафа отрез нежно голубой ткани, хранимой Бог знает сколько лет для «особого» случая. Перекинула мне через плечо – смотри, как тебе голубой цвет идет. Я грустно посмотрела на свое отражение в мутном зеркале на дверце шкафа. Да, голубой мне к лицу. Смуглокожая, черноволосая и темноглазая, я, по меткому выражению деда, пошла “не в мать, (которую я знала только по рассказам бабушки), не в отца (которого я не знала вообще), а в проезжего молодца”. Бабушка говорила, что я красивая, только очень грустная, но я с детства привыкла считать себя неполноценной, быть «глупой замарашкой», поэтому даже не пыталась осознать свою девичью привлекательность.

После бабушкиных похорон и недельного запоя дед позвал меня «на разговор». Долго молчал, а потом выдал: «Ну, что делать будем, внучка?» Из долгой, путанной речи деда я поняла, что дедом то он мне и не является.

– 

Мы с твоей бабушкой сошлись, когда у нее уже была дочь-подросток

Дианка

, твоя мама. Она меня сразу невзлюбила, ругалась со мной по любому поводу, все назло мне делала. И гулять начала рано, тоже вроде как назло. Я поначалу пытался наладить с падчерицей отношения, но чем я к ней ближе, тем она злее, а потом плюнул – делай, как знаешь, твоя жизнь. После школы она поступила в местный техникум, но через год забеременела, никому не говорила, а мы уж поздно заметили, и родила тебя. Кто был отцом, Дианка так никому и не сказала. Поначалу вроде даже была неплохой мамой, гуляла с тобой подолгу, вставала по ночам, варила смеси и стирала пеленки. Даже песенки детские пела (мне иногда казалось, что я помню эти песенки и мамин чуть хриплый голос). Но, когда тебе едва исполнился год, снова загуляла, стала уходить по вечерам, иногда на всю ночь, до утра, от нее снова стало пахнуть спиртным и сигаретами. Я пытался ее вразумить, бабушку было жалко, она только плакала молча, а Дианка ругалась, требовала не лезть в ее жизнь, а однажды пришла и говорит – уезжаю! Якобы, ей предложили хорошую работу в далеком северном городе. Она обещала, что заработает, накопит денег,

купит

собственное жилье и заберет тебя. А пока, мол, пожалуйста, справляйтесь сами. Через некоторое время затребовала выслать твое свидетельство о рождении – во-первых, детские пособия на севере были побольше, а во-вторых, ей, как матери с маленьким ребенком пообещали предоставить отдельную комнату в общежитии, а не в комнате на четверых. Так и жили, сначала Диана

присылала какие то деньги, потом переводы стали реже, размер из уменьшился, а потом и вовсе перестала. И звонить она не звонила, даже с днем рождения не поздравляла ни тебя, ни бабушку. Когда бабушка умерла, я пытался связаться с Дианкой, номер записан был на бумажке еще с тех времен, но телефон ее оказался недоступен, а соседки по общежитию, которых помог разыскать местный участковый, сказали, что она давно уже уехала из рабочего поселка, а куда – не известно.

И вот ситуация – я несовершеннолетняя, дед мне никто по закону, опеку ему надо мной оформить не разрешат, он узнавал, и жить с ним просто так тоже нельзя. Выход – в интернат, или поступать в училище, где предоставляют общежитие и платят какую-никакую стипендию…

Так в неполные шестнадцать лет я оказалась на фабрике, где когда-то работала и бабушка. Раньше на этой фабрике шили мягкие игрушки и чехлы на мебель, потом, в перестроечные годы, фабрика почти умерла, сократила всех работников, темные фабричные корпуса на окраине города пустовали. Но несколько лет назад остатки производства купили некие коммерсанты, в части корпусов сделали ремонт, завезли новое оборудование и стали набирать швей, технологов, инженеров. Поскольку квалифицированных кадров практически не осталось, вновь заработало училище при фабрике, и даже общежитие ученикам давали – не всем, но особо нуждающимся, в число которых я попала легко. Я каждую неделю ходила на бабушкину могилку, рассказывала ей о своей жизни, не произнося вслух ни слова. Я знала, что она меня слышит и понимает без слов. Сначала я навещала и деда, пыталась наводить порядок в крохотной квартире, готовила обед. Но дед, и раньше попивающий, без бабушкиного догляда начал пить без меры, быстро опустился, в квартире постоянно присутствовали его новые маргинальные друзья. После очередного визита, застав в полупустой, загаженной квартире практически невменяемого деда и пьяные разборки собутыльников, я поняла, что делать мне там больше нечего и, во избежание неприятностей, навещать его перестала. На память от бабушки мне осталась старенькая швейная машинка, которую я успела спасти от продажи. Это было мое единственное приданое.

Любви и тяги к шитью я не испытывала, но училась ровно, занятия не прогуливала, регулярно получала стипендию, а бесплатное питание, полагающееся ученицам, помогало продержаться на плаву. До конца обучения, когда пришлось бы освобождать койку в общаге и искать новое пристанище, оставалось всего пару месяцев. Я каждый день ходила на производственную практику на фабрику, где нам, девчонкам, доверили самую простую операцию – подрубать простыни, прямой шов, нажал педаль на машинке и следи, чтобы полотно вбок не съехало. Там я познакомилась со своим будущим мужем Степаном. С которым завтра – вернее, уже сегодня – предстоит нелегкий разговор о моих ночных “похождениях”. Заснула я только под утро.

Глава 3

Мы с Михаилом ночью ехали на склад – сработала сигнализация и хотя я уже оповестил начальника охраны, решил посмотреть сам, что случилось – склад был новый и сигнализацию и видеонаблюдение только-только ввели в эксплуатацию. На складе пришлось провести довольно много времени. Через разбитое стекло кто-то небольшой – окно было совсем маленькое – возможно, мальчишка, проник внутрь. Пока мы искали, что пропало, сверяясь с накладными, определяли ущерб (незначительный, видимо воришка был неподготовленным и взял то, что «плохо лежало», коробку с недорогими прокладками), заполняли акт для вневедомственной охраны и заявление в полицию, уже начало светать. В половине седьмого у Мишки зазвонил телефон, он посмотрел на экран, чертыхнулся, сбросил звонок. Телефон снова зазвонил.

– 

Какого черта? Вы видели который час? – спросил Михаил.

Из телефонного динамика был хорошо слышен незнакомый мужской голос, который довольно грубо ответил:

– 

Когда ты мне в полпервого ночи звонил, на часы не смотрел?

– 

Я???? – удивился Миха.

– 

А, это же моя ночная попутчица вам звонила, – догадался он, и теперь уже я с недоумением прислушивался к разговору друга с неизвестным. Какая ночная попутчица? Мы тут с часа ночи торчим. А Мишка тем временем нес что-то несусветное:

– 

Понимаете, это ваша жена вам звонила. Она опоздала на автобус, пошел дождь, и так получилось, что я ее подвез, но перепутал адрес. Она хотела вам сообщить, чтобы вы не волновались, но вы не сняли трубку.

– 

И где она сейчас?

– 

Она ночевала в нашем доме, вы можете ее забрать, я скажу адрес, или… – Михаил не успел договорить, как мужик разразился бранью. «Шлюха» – это было самое приличное слово из того, что он сказал, прежде, чем бросить трубку. Я с удивлением посмотрел на друга.

– 

Может, объяснишь, что происходит? – и Мишка рассказал мне эту странную историю про девушку, которую он оставил ночевать в моей бане.

– 

Ну, в общем то, мужика можно понять. Ты сам то поставь себя на его место, “ваша жена ночевала в моем доме, можете ее забрать” – я попытался посмотреть на ситуацию с юмором.

– 

Да, ситуация, действительно, дурацкая, но что было делать? Ты ж видел, как ночью лило. А там совершенно никакого укрытия, даже автобусной остановки нет. Если б я ее не подобрал, она бы до сих пор шла босиком по той грязи. Ну а потом ты меня ждал, не мог же я ее еще в этот переулок, будь он неладен, везти. От такси она отказалась, не знаю, почему. Ты бы ее видел, она дитя-дитем.

– 

Так я увижу сейчас… надеюсь, – с одной стороны ситуация забавная, с другой – приедем сейчас, а там нет никого, как бы еще не прихватила чего. Хотя, в бане вроде брать нечего, короче:

– 

Поехали скорей, прям не терпится увидеть эту ночную фею.

Когда мы подъехали, девушка сидела на крылечке бани, поджав босые ноги и подперев щеку кулачком – прям Васнецовская Аленушка, очень похоже. Юное лицо, темные волосы, буйной копной спускающиеся ниже лопаток, тонкие запястья, очень симпатичная, испуганная, и правда – дитя-дитем.. Увидев подъезжающую машину, она испуганно вскочила.

– Ого! Вот это Фея! – я ткнул друга локтем в бок и показал большой палец.