Красно-зеленое сердце

Мяч отскочил от импровизированной штанги прямо в глубокую лужу с ледяной водой и черной грязью. Мальчишка постарше, игравший в защите, побрезговал лезть туда в новых ботинках и на секунду притормозил. Лешка с разбегу бросился в лужу рыбкой, подняв фонтан брызг. Выцарапал мяч, вскочил, перемазанный жижей, с ободранной до крови коленкой, прокинул мимо опешившего защитника и изо всех сил ударил по воротам из двух кирпичей.

Гол.

Двор взорвался спорящими и празднующими криками. Лешка стоял посреди лужи, вытирая грязным рукавом пот со лба, и глаза его горели счастьем победителя.

У Ивана перехватило горло. Он видел в этом семилетнем пацане тот самый дух, который когда-то принес им Кубок в Лужниках. Видел в его броске Женю Рогова на линии ворот. Видел в его упрямстве Вальку Бубукина.

Лешка заметил отца и со всех ног бросился к нему, размахивая грязными руками.

— Пап! Ты видел?! Видел, как я ему между ног прокинул и забил! Прямо как Стрельцов!

— Видел, сынок. Хороший гол. Только настоящие локомотивщики играют не как Стрельцов. Они играют как Ворошилов. Не финтят пятками ради публики, а идут напролом до конца.

— Пап, а мы пойдем в воскресенье на стадион? Дядя Степан вчера во дворе говорил, что наши опять всухую проиграли и вылетают куда-то далеко. Он плохими словами ругался. Мы больше не будем за них болеть?

Иван достал часы и поднес их к уху сына.

— Послушай, как стучат.

— Тикают. Ровно.

— Вот так же ровно должно биться сердце настоящего болельщика. Запомни на всю жизнь: команды не могут всегда выигрывать. Игроки стареют и уходят. Бывают тяжелые времена, как сейчас, когда команда больна и падает на дно.

— И все над ней смеются?

— Да, смеются и тычут пальцем. Но именно в такие времена команде больше всего нужны те, кто останется с ней на трибуне. Преданность проверяется умением терпеть поражения. Мы с тобой Токаревы. Мы путейцы. Мы пойдем в воскресенье на стадион, будем сидеть под дождем на пустых трибунах, будем злиться на их ошибки, но никуда от них не уйдем. Потому что это наш клуб. Понял, сын?

— Понял, пап. Мы их никогда не бросим. Я вырасту, сам за них играть пойду и всех спартаковцев обыграю!

Иван рассмеялся, впервые за этот тяжелый день. Подхватил сына на руки, не обращая внимания на грязь, усадил на свои широкие плечи и зашагал к освещенному подъезду.

Над Москвой собирались новые осенние тучи. Эпоха дымных грохочущих паровозов, эпоха его молодости и выстраданных кубковых побед уходила в историю, оставляя после себя запах дыма да черно-белые фотографии в семейных альбомах. Наступало чистое, прагматичное время электричества. Команда падала в пропасть, чтобы пройти через долгие годы забвения и насмешек.

Но давящего отчаяния, мучившего Ивана утром у распиленной «Лебедянки», больше не было. Он нес на плечах того, кто однажды увидит возрождение. Того, кто пронесет эту страсть через годы лихолетья и сам однажды перекрасит трибуны в новые, красно-зеленые цвета.

Глава 10. Эстафета

Октябрь 1969 года. Москва.

Конец шестидесятых накрыл разрастающуюся столицу холодным сизым туманом затяжной осени. Город обрастал типовым бетоном многоэтажек, лесами телевизионных антенн на крышах и потоками угловатых автомобилей. Люди облачались в шуршащие болоньевые плащи, слушали хриплые записи Высоцкого на катушечных «Кометах» и до ночи спорили на кухнях о физиках и лириках. Человек уже сделал первый шаг по Луне, а страна жила в предчувствии долгой сытой стабильности, которую историки позже назовут застоем.

Молодежь, не знавшая карточек и воя сирен, тянулась к западной моде. Подростки мечтали о джинсах, слушали «Битлз» на рентгеновских снимках, которые называли «музыкой на костях», и отращивали челки, доводя до белого каления учителей и комсомольских вожаков.

Лешке Токареву этой осенью исполнялось тринадцать. Колючий, противоречивый возраст, когда уже не хочется быть ребенком, но еще непонятно, как быть взрослым. Когда мнение уличной компании становится в тысячу раз важнее родительских нравоучений. Когда хочется быть как все, стоять на пьедестале с победителями и ловить восхищенные взгляды девчонок из параллельного класса.

Именно этой возможности Лешка был лишен. Из-за своего красно-белого сердца.

Быть болельщиком «Локомотива» в конце шестидесятых означало подписать себе приговор к ежедневным социальным пыткам. Кубковая команда пятьдесят седьмого и серебряная пятьдесят девятого остались лишь пожелтевшими вырезками в отцовском альбоме. То поколение ушло на покой, а пришедшие ему на смену вызывали у конкурентов снисходительные усмешки или злую жалость.

«Локомотив» превратился в команду-лифт. Вылетал, год-два барахтался внизу, чудом возвращался в элиту и через сезон снова с треском падал. Не было ни стабильного состава, ни узнаваемой игры, ни высоких покровителей в министерских кабинетах. Не было ничего, кроме славного и стремительно забывающегося прошлого.

Каждый понедельник в школе номер двести сорок шесть Лешка проходил через один и тот же ритуал. На большой перемене, в гулком коридоре, пахнущем мастикой и хлоркой, собиралась толпа мальчишек. Футбол в те годы был религией, и каждый пацан во дворе обязан был иметь клубную принадлежность.

Генка, долговязый сын инженера с ЗИЛа, вальяжно прислонялся к подоконнику и рассуждал о передачах пяткой Эдуарда Стрельцова. «Торпедо» было в моде: играло красиво, дерзко, по-хулигански.

Борька, упитанный отличник из семьи торговых работников, вещал о кружевах «Спартака», о Хусаинове и Осянине. «Спартак» оставался символом столичного шика.

Даже тихий Колька с задней парты с гордостью рассказывал о Льве Яшине.

Только Лешка стоял в стороне, сжав губы и кулаки в карманах вельветовых брюк. Ему нечем было крыть их козыри.

— Ну что, путеец? — издевательски тянул Генка. — Как ваши на выходных сыграли? Опять «Кайрату» слили? Я в «Советском спорте» читал, вы на последнем месте корни пустили. Переходи к нам, пока не поздно. У нас хоть медали есть, а не ржавые рельсы.

Мальчишки дружно гоготали.

— Заткнись, — исподлобья цедил Лешка, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком стыда. — Сами вы неудачники. У нас еще будет нормальная команда.

— Ага, когда паровозы летать научатся, — подхватывал Борька, поправляя очки. — Твой «Локомотив» — команда для вокзальных пенсионеров. Нормальные пацаны за такое позорище не болеют. Ты как прокаженный.

Эти слова били хлестче пощечины. Лешка разворачивался и быстро уходил в пустой класс, глотая злые слезы. Он ненавидел понедельники. Втайне ненавидел бессилие своей команды, которое делало его белой вороной. В тринадцать лет этот груз казался невыносимым.

В воскресенье им с отцом снова предстояло ехать на домашний матч.

Иван Токарев сильно сдал. Тяжелая многолетняя работа в паровозной будке, копоть, ночные смены и военные эшелоны взяли свое. Человек, способный когда-то в одиночку провернуть неподатливую задвижку, сгорбился, спрятавшись в воротник того же драпового пальто. Шевелюра стала белой, как снег на рельсах. Медкомиссия забраковала его по зрению и сердцу, и Иван дорабатывал до пенсии инструктором в депо, нудным голосом объясняя наглым курсантам устройство пневматических тормозов.

Рядом с ним на трибуне больше не было прежней бригады. Степана два года назад свалил обширный инсульт, приковав силача к постели. Михалыч тихо ушел во сне прошлой зимой. Сашка выучился, пошел на повышение в управление дороги, обзавелся животиком и «Волгой» и предпочитал смотреть футбол по цветному телевизору в теплой квартире. Иван ходил на стадион почти один. Его единственным спутником, крестом и надеждой оставался сын.

Они ехали в полупустом вагоне метро. Иван сидел на дерматиновом диване, положив узловатые руки на колени, и то и дело заходился сухим лающим кашлем — профессиональной болезнью паровозников, заработанной от угольной пыли. Лешка отвернулся и мрачно смотрел на свое отражение в темном стекле. Между ними стояла стена отчуждения, которую строит только возраст.

Они молча вышли на «Преображенской площади» и пошли к стадиону, построенному несколько лет назад на месте их старого деревянного «Сталинца».

Новый стадион «Локомотив» на тридцать тысяч зрителей с бетонными козырьками и удобными раздевалками должен был стать символом возрождения. Но в этот тоскливый вечер он напоминал заброшенный саркофаг.

Очередей у касс не было. Контролерша в синем ватнике надорвала билеты, даже не взглянув на лица.

Когда они вышли в чашу, Лешка поежился, и дело было не в ветре.

Здесь не было ни побед, ни стотысячного рева Лужников. Огромный стадион зиял пустыми бетонными трибунами. Тридцать тысяч мест, и едва ли пара тысяч зрителей, размазанных тонким слоем по нижним рядам. Самые упрямые жались друг к другу, щелкали семечки, курили «Памир», кутались в газеты и глухо, скорее по привычке, материли происходящее на поле.

На поле «Локомотив» безвольно доигрывал провальный сезон.

На пятнадцатом ряду центрального сектора, постелив на мокрое сиденье свежий «Гудок», сидели отец и сын. Лешка засунул покрасневшие руки в карманы тонкой нейлоновой курточки и шмыгал носом. Он с тоской смотрел на круглые стадионные часы «Стрела» над противоположной трибуной. До конца матча оставалось пятнадцать минут.

Гости из далекого южного города, которых в былые времена «Локомотив» раскатал бы одной левой, с издевательской ленцой перекатывали мяч поперек поля, удерживая устраивающую их ничью.

Игроки «Локомотива» в выцветших красных футболках даже не пытались прессинговать. Бегали трусцой, обозначая борьбу. Они давно смирились со своей участью и просто ждали свистка, чтобы уйти в теплую раздевалку и забыть этот вечер.

— Холодно, пап, — сказал вдруг Лешка, не поворачивая головы. Голос, начавший в этом году ломаться, дал петуха. — Пальцы ног не чувствую. И дождь собирается. Пойдем домой, а? Ничего уже не изменится. Они даже бегать не хотят.

Иван медленно повернул к нему бледное лицо, снова закашлялся в кулак. В его глазах не было злости на мальчишескую слабость. Только глубокая, как колодец, усталость.

— Терпи, Алексей. Матч играют девяносто минут. И мы сидим все девяносто, какая бы погода ни была и как бы они ни играли. Мы Токаревы. Мы привыкли доделывать работу до конца.

— Да на что тут смотреть?! — Лешка вдруг взорвался, как перегретый котел, выдернул руки из карманов и махнул ими в сторону поля. Вся копившаяся обида, все унижения в школьных коридорах прорвались наружу. — На то, как над нами все издеваются?! У нас в классе все надо мной смеются! Генка за «Торпедо», они Кубки берут! Борька за «Спартак», они чемпионы, их весь мир знает! А мы кто?! Пятое колесо в телеге! Зачем мы сюда таскаемся в такую холодину? Чтобы на это позорище смотреть? Чтобы мне завтра ребятам в глаза стыдно было смотреть?!

Иван не повысил голоса и не одернул сына. Он понимал каждое слово. Быть болельщиком слабой, никому не нужной команды в тринадцать лет, когда тебе жизненно необходимо гордиться своими цветами перед жестокими сверстниками, было настоящей пыткой.

— За чемпиона болеть ума не надо, сынок, — тяжело произнес Иван, словно вбивая костыли в шпалы. — Быть рядом с тем, кто на белом коне, — самое легкое дело на свете. Прилипал к чужой славе всегда много. Сегодня «Спартак» выигрывает — они за «Спартак» кричат, завтра «Динамо» чемпион — шарфы переоденут. А ты попробуй остаться рядом, когда все рушится. Когда команда на дне и над тобой смеются соседи и одноклассники. Вот в этом и есть мужская сила. Она в верности измеряется. В умении держать удар.

— Какая верность? Кому?! — Лешка пнул бетонную ступеньку так, что откололся кусок цемента. — Они сами себе не верны! Посмотри на них! Пешком ходят, как в парке Горького! Им на нас наплевать! Они зарплату получат и в ресторан пойдут, а мы тут мерзнем!

— Этим игрокам, может, и наплевать. Сытые стали, тепличные, — спокойно согласился Иван, глядя на трусливые перепасовки защитников. — Но нам с тобой не должно быть наплевать. Мы болеем не за этих одиннадцать человек, которые сегодня эту форму надели, а завтра за лишнюю трешку в другой клуб сбегут. Мы болеем за имя. За букву «Л» на груди. За тех мужиков, которые в пятьдесят седьмом в Лужниках газон зубами рвали. За дядю Степана, который тут голос срывал. За Казанское депо. За тех, кто под бомбами эшелоны водил. Игроки пройдут, как талая вода в песок, через год их фамилий никто не вспомнит. А имя останется. И мы должны его сохранить.