Красно-зеленое сердце

Дорога от «Спортивной» превратилась в медленно текущее людское море. Пахло мокрой шерстью, табаком, гуталином и тем пьянящим мужским адреналином, который ни с чем не спутаешь. Вдоль аллей гарцевала конная милиция. Лошади всхрапывали, выпуская облака пара. В толпе то и дело возникали юркие личности в надвинутых кепках и шепотом предлагали лишний билетик за немыслимые деньги.

Когда они вышли на главную аллею, Сашка присвистнул:

— Вот это махина, дядь Вань... Прямо Колизей из учебника истории!

Лужники подавляли своим имперским величием. Круглая серая чаша, увенчанная высокими осветительными мачтами, возвышалась над рекой, как неприступная крепость. Вокруг гудело людское море. Сто тысяч счастливчиков, сумевших правдами и неправдами достать заветный пропуск.

Миновав кордоны милиции и железные турникеты, бригада поднялась по гулким ступеням и вышла в чашу.

У Ивана на мгновение перехватило дыхание.

Изумрудное поле, несмотря на позднюю осень и дождь, выглядело идеальным прямоугольником. Вокруг уходили в серое небо гигантские трибуны, забитые людьми так, что не было видно ни сантиметра дерева. Над стадионом гудел низкий рокот десятков тысяч голосов, словно внутри огромной перегруженной трансформаторной будки.

— Трибуна А, центральный сектор, двенадцатый ряд, — хрипло скомандовал Степан, сжимая картонки, как величайшую драгоценность. — Нам вниз, мужики. Потеснитесь, граждане!

Они спустились по центральному проходу и нашли свои места. Поле лежало как на ладони: белая центральная линия, оба штрафных прямоугольника.

Иван опустился на мокрую скамью и почувствовал, как дрожат колени. Сектор разительно отличался от тех мест за воротами, где обычно ютились заводские. Здесь сидели солидные мужчины в велюровых шляпах, военные в папахах и генеральских шинелях, партийные работники с разодетыми супругами. Четверо суровых мужиков в простых пальто и кепках вызвали у соседей недоумение.

Сзади, прямо над ухом, раздался знакомый надменный кашель. Иван обернулся.

На тринадцатом ряду, ровно за его спиной, восседал Илья Борисович. Заграничное пальто из мягчайшей шерсти, пушистая пыжиковая шапка. Рядом, кутаясь в оренбургский платок, сидела его дородная супруга Раиса. В руках товаровед держал блестящий китайский термос и как раз наливал себе в металлическую чашечку дымящегося чая с явным добавлением коньяка.

Увидев Ивана, он поперхнулся и вытаращил глаза.

— Токарев?! — воскликнул он, расплескав чай на драгоценное пальто. — Ты-то как здесь оказался?! Да еще на ряд ниже меня! Это же правительственная трибуна, сюда по профсоюзным путевкам не пускают!

Иван не стал злорадствовать. Он спокойно посмотрел на соседа снизу вверх и ответил так, чтобы слышали все вокруг:

— Железная дорога, Илья Борисович, везде пути проложит. Надо будет — и до правительственной трибуны экспресс доедет. Так что занимайте места согласно купленным билетам. Сегодня мы ваши кружева расплетать будем.

Степан угрожающе хрустнул кулаками, и товаровед поспешно отвернулся, сделав вид, что очень занят своей чашкой.

Из репродукторов грянул торжественный марш, и стадион взорвался ревом: на поле выбежали команды.

Первыми, под овации подавляющей части трибун, появились спартаковцы. Красные футболки с белой горизонтальной полосой, на ней знаменитый ромб с буквой «С». Симонян, Исаев, Сальников, капитан Нетто — цвет советского футбола, костяк сборной. Они ступали на газон с уверенностью патрициев, пришедших забрать свой трофей, перекидывались шутками и легко жонглировали мячом. По трибунам ходил слух, что несколько спартаковцев слегли с гриппом, но по их виду этого нельзя было сказать.

Следом, под более сдержанный, но плотный и низкий гул заводских секторов, вышел «Локомотив».

Форма железнодорожников отличалась одной принципиальной деталью. Те же красные рубахи, но белая полоса шла через грудь вертикально. Прямая железная дорога, уходящая за горизонт.

Иван впился взглядом в капитана — Виктора Ворошилова. Коренастый, крепко сбитый, с непроницаемым лицом, он вывел своих парней так, как командир выводит роту в последнюю атаку. За ним пружинисто бежал Валька Бубукин, высокий сухопарый Маслаченко, жесткие защитники Евгений Рогов и Иван Климанов. Никакого лоска, никаких улыбок для публики. В их глазах читалась только тяжелая работа, которую нужно сделать.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль прозвучал свисток главного арбитра Николая Латышева. Сто тысяч человек выдохнули, подняв в небо облако пара. Финал начался.

С первых секунд «Спартак» по-хозяйски взял мяч под контроль. Нетто, подняв голову, раздавал передачи в одно-два касания, Сальников запутывал защитников финтами, Симонян искал свободные зоны в штрафной. Они легко и технично демонстрировали ста тысячам зрителей свой класс.

— Закружат они нас, — побледнел Михалыч, комкая намокшую программку. — У наших и мяча-то нет. Бегают попусту.

— Пусть кружат! — рявкнул Степан. — Пусть танцуют, пока ноги целы! Главное — к штрафной не подпускать!

И «Локомотив» не подпускал. Переигрывать «Спартак» в технике на таком мокром поле было бы самоубийством. Железнодорожники противопоставили кружевам стену из собственных тел.

Каждое касание мяча спартаковцем встречалось жестким, кость в кость, подкатом. Из-под шипов летели комья земли и брызги воды. Бубукин носился челноком, как механизм с бесконечной пружиной, не давая Нетто ни секунды на раздумье. Ворошилов хриплым голосом выстраивал защитников в две линии.

На пятнадцатой минуте Симонян после хитрого паса пяткой от Сальникова проскочил мимо двух поскользнувшихся защитников и с носка пробил в нижний угол.

Стадион ахнул. Но длинный Маслаченко, вытянувшись в струну параллельно земле, кончиками пальцев перевел скользкий мяч на угловой.

Илья Борисович сзади страдальчески простонал. Иван достал часы и щелкнул крышкой. Время тянулось медленно. Выдержать такой прессинг девяносто минут не смогла бы ни одна команда в мире. Железнодорожникам нужен был воздух. Хотя бы один шанс огрызнуться.

Девятнадцатая минута.

Очередная многоходовая атака «Спартака» захлебнулась на подступах к штрафной. Рогов, не думая о красоте, с размаху выбил мяч подальше.

Мяч приземлился в центральном круге. Ворошилов в одно касание отдал вперед на Соколова, и тот, не раздумывая, пробил по воротам с ходу. Удар вышел не самым точным, мяч пошел к дальней штанге, туда, где Игорь Нетто уже выставил ногу, чтобы вынести его на угловой.

Но первым у штанги оказался Бубукин. Он опередил капитана «Спартака» на какой-то сантиметр и подправил мяч в сетку мимо растерявшегося Ивакина.

На долю секунды стотысячный стадион погрузился в ватную тишину. Никто на центральных трибунах не мог поверить в то, что произошло.

А затем чаша Лужников взорвалась.

Звуковая волна ударила в бетонные козырьки верхних ярусов и отразилась обратно на поле. Степан с медвежьим ревом подхватил Сашку на руки и закружил, как пушинку. Михалыч плакал навзрыд, не стесняясь генералов, размазывая слезы вместе с дождевой водой по морщинистым щекам.

Иван стоял на скамейке, воздев руки к серому небу, и по лицу его текли горячие слезы. Внизу, в штрафной «Спартака», образовалась куча-мала из измазанных грязью красных футболок с вертикальной полосой. Рабочие парни обнимали своего героя, простого, щербатого, неутомимого Вальку Бубукина.

Иван опустил взгляд на часы, которые чудом не выронил. Вороненая стрелка отсекала девятнадцатую минуту.

Он обернулся. На тринадцатом ряду, бледный как стираное полотно, обмяк на сиденье Илья Борисович. Пыжиковая шапка съехала набок, обнажив лысину, рот был приоткрыт. Термос валялся у его ног, разливая по бетону чай с коньяком.

— Что, сосед?! — проревел Иван сквозь гул стадиона, и в его сорванном голосе звенела долгожданная месть за годы насмешек на коммунальной кухне. — Расплелись ваши кружева?! Железная дорога едет!

Впереди было больше семидесяти минут обороны против раненого, жаждущего отмщения «Спартака», который бросит на ворота Маслаченко все свои силы.

Но Иван уже знал: этот день, эту девятнадцатую минуту и этот гол он запомнит до конца своих дней. И в мельчайших подробностях расскажет о них сыну, когда тот подрастет.

Он закрыл серебряную крышку с паровозом и спрятал часы в карман пальто, поближе к колотящемуся сердцу.

Глава 8. Хрусталь и сталь

26 октября 1957 года. Москва, Лужники.

Пятнадцать минут перерыва пролетели для ста тысяч продрогших зрителей как одно судорожное мгновение. Ледяной дождь только усилился. Небо над Лужниками потемнело окончательно, и на высоких мачтах с гудением зажглись юпитеры. В их резком свете косые струи казались серебряными иглами, вонзавшимися в раскисший газон.

Иван не садился на мокрую скамью. Он стоял, втянув голову в поднятый воротник тяжелого, напитавшегося водой пальто, и смотрел на изрытую шипами половину поля «Спартака».

Где-то в недрах трибун, в душных раздевалках, пахнущих потом, мазью и сырой шерстью, сейчас решалась судьба Кубка. Иван ясно представлял, как Борис Андреевич Аркадьев ходит по тесному помещению перед сидящими на полу железнодорожниками и тихим, пробирающим до печенок голосом вбивает в их головы одну мысль: первый тайм был прелюдией. Сейчас «Спартак» выйдет убивать.

Сзади раздраженно сопел Илья Борисович. Пропущенный гол и пролитый на брюки чай с коньяком безнадежно испортили ему праздник, и теперь он громко отчитывал жмущуюся в платок супругу:

— Потерпи, Раечка, не ной. Это случайность, недоразумение. Дуракам везет раз в сто лет. Сейчас наши выйдут злые и камня на камне от этих кочегаров не оставят. Симонян им штуки три отгрузит. Класс не пропьешь.

Иван стиснул челюсти так, что под кожей перекатились желваки, но оборачиваться не стал. Он опустил руку в карман, нащупал ледяной металл часов и приготовился к пытке временем.

Латышев дал свисток на второй тайм. Стадион снова загудел.

«Спартак» действительно вышел уничтожать. Знаменитая команда, уязвленная тем, что безродные работяги смеют вести в правительственном матче года, отбросила кружева и включила сумасшедшие скорости. Невозмутимый обычно Нетто, с перекошенным от злости лицом, погнал нападающих вперед.

Началась осада.

Спартаковцы накатывались на штрафную тяжелыми волнами. Атаковали флангами, перли через центр, били издали, зная, что мокрый мяч после отскока ускоряется, как ядро, пущенное по льду.

Маслаченко в этот вечер творил невозможное. Он летал из угла в угол, вытягиваясь параллельно грязной земле, и мертвой хваткой забирал скользкие мячи.

Защитники в промокших красных рубахах превратились в живой щит. Рогов и Климанов стелились в подкатах прямо по лужам, вырывая мяч из-под ног спартаковцев вместе с кусками дерна. Когда мяч летел на уровне головы, они шли на него, не боясь ни выставленных шипов, ни сотрясения. Лица их покрылись коркой черной грязи, сквозь которую блестели только белки глаз.

— Держитесь, родные! Христом богом молю! — стонал Степан, сжимая кулаки так, что лопалась загрубевшая кожа на костяшках.

Михалыч закрыл лицо руками и раскачивался на скамье, шепча обрывки молитв.

На шестьдесят шестой минуте «Локомотив», огрызнувшись редкой контратакой, заработал пенальти. Трибуны вскочили. К мячу подошел Ворошилов. Удар у капитана был такой, что, казалось, порвет сетку вместе с вратарем. Ивакин угадал угол и отбил.

— Эх, Витя! — простонал Степан и рухнул на скамью. — Два-ноль же было бы!

Сзади Илья Борисович ожил и радостно захлопал:

— Видали?! Бог правду видит!

Промах подстегнул «Спартак» сильнее любого тренерского крика. Время на стадионе загустело, как кисель. Маленькая секундная стрелка в кармане Ивана превратилась в орудие пытки. Каждая минута штурма казалась болельщикам часом.

Семидесятая минута. Восьмидесятая. Бубукин давно перестал быть нападающим. Он носился по своей половине, отбирал мячи, падал лицом в грязь, вставал и снова бежал. Его щербатая улыбка превратилась в страшный оскал человека, работающего за пределами своих возможностей.

Илья Борисович сзади бился в истерике. Вскакивал, размахивал пухлыми руками, проклинал Латышева, Симоняна, дождь, путейцев и весь белый свет. Его пыжиковая шапка давно лежала на мокром бетоне, но он не замечал этого.

— Да забивайте же им! — визжал он фальцетом. — Они же еле ноги волочат!

На восемьдесят шестой минуте стадион замер.

Сальников накрутил на левом фланге уставшего защитника и мягко навесил в центр вратарской. Там, свободный, набегал Анатолий Исаев. До ворот метров семь.

Маслаченко был отыгран и лежал в противоположном углу, пытаясь подняться из грязи. Исаев с лета пробил в пустой угол.

Иван зажмурился. Конец сказке. Сейчас раздастся рев, а в дополнительное время обескровленный «Локомотив» просто сомнут.

Но сквозь шум дождя донесся тяжелый глухой звук удара мяча о человеческое тело.

Иван открыл глаза.

На линии пустых ворот, раскинув руки, лежал Женя Рогов. Он непостижимым образом успел метнуться с фланга, бросил себя в грязь и принял пушечный удар Исаева на грудь. С последней ленточки.

Стадион взревел так, что задрожали металлические мачты.

Иван заорал во всю мощь легких и сорвал голос до хрипоты и вкуса крови во рту.

Последние минуты превратились в хаос. «Спартак» всей командой пошел на финальный штурм, оставив сзади одного Ивакина. Мокрый мяч метался по штрафной «Локомотива», как ядро, сорвавшееся с креплений в трюме тонущего корабля. Еще один удар Симонян нанес почти в упор, и Маслаченко забрал мяч в последнем, отчаянном броске.

Железнодорожники больше не пытались играть в пас. Они просто ложились в ледяную грязь, отбивались ногами, спинами, затылками.

Латышев посмотрел на хронометр и поднес свисток к губам.

В эту секунду Ворошилов, превозмогая боль в разбитом колене, выпрыгнул выше двух рослых спартаковцев и мощным ударом головы вынес мяч далеко на пустую половину поля «Спартака».

Вместе с полетом этого мяча над Лужниками раздался тройной свисток.

Матч был окончен.

Несколько секунд огромный бетонный Колизей молчал, осознавая масштаб случившегося. А потом небо над Москвой разорвалось от крика. Безоговорочный фаворит, элита советского футбола, был повержен рабочей командой путейцев.

Иван стоял на скамейке, и слезы текли по его обветренному лицу вместе с дождевой водой. Внизу взрослые мужики в красных футболках, измазанные грязью так, что не было видно номеров, падали на мокрую траву. Они не могли сделать ни шагу больше. Обнимались, плакали, как дети, истерически смеялись, колотили кулаками по лужам. Маслаченко уткнулся лицом в грязь у штанги ворот, которые отстоял.

Степан рыдал в голос, обнимая хрупкого Михалыча, который беззвучно крестился. Сашка подпрыгивал на месте и свистел в два пальца на весь сектор.

Иван медленно обернулся.

Илья Борисович сидел, безвольно опустив руки. Его заграничное пальто было забрызгано грязью от вскочивших соседей снизу. Одутловатое лицо пошло багровыми пятнами, в глазах стояли слезы бессильной злобы. Он смотрел на поле стеклянным взглядом и беззвучно шевелил губами, как выброшенная на берег рыба.

Иван не сказал ему ни слова. Цифры на табло — один-ноль — говорили громче любых речей.

В центре испорченного поля рабочие спешно сколачивали дощатый помост и застилали его ковровой дорожкой. Диктор торжественным голосом объявил о начале церемонии награждения обладателей Кубка СССР тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

Иван достал часы и щелкнул крышкой. Время было безжалостно к проигравшим и бесконечно прекрасно для победителей.

Ворошилов, заметно прихрамывая, опираясь на плечи товарищей, поднялся по хлипким ступеням. Из рук спортивного чиновника в строгом костюме он бережно, как святыню, принял огромный хрустальный Кубок с серебряной крышкой. Трофей, ради которого эти парни прошли через тошнотворные тренировки, унизительные поражения в чемпионате и кровавые кубковые битвы.

Ворошилов поднял Кубок над измазанной грязью головой.

И в этот момент тучи над Лужниками расступились, пропустив один-единственный луч холодного октябрьского солнца. Он прошил пелену дождя, ударил в центр стадиона и отразился в гранях хрусталя слепящей вспышкой.

Стадион взревел в последний раз. Игроки подхватили хромого капитана на руки и понесли по кругу почета. Хрустальная чаша плыла над изуродованным газоном, как символ победы воли над обстоятельствами.

Иван смотрел на нее, и грудь ему распирала гордость до слез. Завтра утром, несмотря на бессонную ночь, он придет в депо, встанет к раскаленной топке и будет работать так, как никогда раньше. Потому что сегодня одиннадцать грязных парней доказали ему и всей стране: если у тебя есть характер, если ты готов терпеть боль и бьешься за своих товарищей, а не за квартиры и пустую славу, — непреодолимых преград не существует.

Толпа медленно, словно не желая просыпаться от прекрасного сна, потянулась к выходам. Бригада шла плечом к плечу по залитой лужами аллее, растворившись в горячем, счастливом потоке сорвавших голос людей. Дождь сменился мелкой водяной пылью. В холодном воздухе пахло палой листвой, папиросным дымом и победой.

Степан размашисто хлопал Ивана по плечу и восторженно хрипел:

— Видал, Ванька?! Видал, как Женька Рогов мяч с ленточки пузом вынес?! Ему за один этот бросок памятник на площади Казанского вокзала ставить надо! Из чугуна!

Иван только кивал, щурясь от желтого света фонарей. В левом внутреннем кармане спокойно и уверенно тикали часы с летящим паровозом.

Он думал о маленьком Лешке, который сейчас безмятежно спал в деревянной кроватке на Бауманской. Пройдет немного времени, мальчишка подрастет, и Иван приведет его на этот огромный стадион. Посадит на плечи, покажет поле и расскажет все: про летающего Маслаченко, про Рогова на линии ворот, про хромого, но непобежденного Ворошилова и про гол Вальки Бубукина у дальней штанги.

Эту страсть, эту неизлечимую болезнь он передаст сыну. С сегодняшнего дня она навсегда прописалась в семье Токаревых.

Глава 9. Уходящий дым

Начало шестидесятых. Москва.

Шестидесятые ворвались в жизнь страны с космической скоростью. Это было время светлых надежд и осязаемых свершений. Из открытых окон новостроек неслись передачи о покорителях космоса, а газетный портрет улыбающегося Гагарина вырезали и вешали в каждой квартире рядом с семейными фотографиями.

Москва на глазах одного поколения меняла облик. На месте пустырей, яблоневых садов и покосившихся бараков вырастали кварталы одинаковых пятиэтажек. Люди целыми заводами съезжали из душных коммуналок с их вечными войнами за место у плиты и получали ключи от собственных, пусть крошечных, квартир. Страна дышала полной грудью и верила в силу разума и технического прогресса.

Но для старшего машиниста Ивана Токарева этот прогресс отдавал горьким привкусом прощания.

Промозглым осенним утром шестьдесят третьего Иван стоял на засыпанной шлаком насыпи дальних запасных путей депо. Ему было за сорок. Русые волосы на висках окончательно поседели, морщины вокруг серых глаз прорезались еще резче, словно их высекли зубилом.

Он стоял, засунув руки в карманы потертой кожанки, и смотрел, как умирает его эпоха.

На ржавом пути, окруженная снопами голубоватых искр, стояла она. «Лебедянка». Паровоз серии «Л», на котором Иван отработал свои самые трудные и счастливые годы. Бригада молодых газорезчиков, покуривая в толстые рукавицы, деловито резала почерневшее тело локомотива на металлолом для мартенов.

Автоген с шипением вгрызался в клепаную сталь котла, резал медные трубы, золотники и тяги. Для ребят с резаками это была скучная утренняя смена. Для Ивана это было похоже на публичную казнь старого боевого товарища.

Он знал в этой машине каждую заклепку и каждую масленку. Чувствовал ее настроение по звуку пара из трубы и по едва уловимой вибрации поршней на подъеме. Паровоз был для него живым. Он дышал, требовал пищи, капризничал на крутых уклонах, если уголь был сырой, и с благодарностью откликался на умелые руки машиниста. В нем была душа из открытого пламени, кипящей воды и человеческого пота.

На смену ему приходили тепловозы и электровозы. Гладкие угловатые коробки на моторных тележках, опутанные проводами и набитые реле. Иван давно прошел переподготовку и уверенно водил чехословацкие ЧС2. В их светлых кабинах с панорамными стеклами не было ни угольной пыли, ни адской жары, ни оглушающего грохота котла. Помощнику больше не нужно было махать лопатой до кровавых мозолей. Там пахло озоном, новой резиной и нагретым пластиком пультов. Управлять ими можно было, сидя в мягком кресле, одним поворотом рукоятки контроллера, хоть в белой праздничной рубашке.

Иван ненавидел эту стерильную тишину. В новых машинах не было сердца, только расчет силы тока на тяговых двигателях. Ушла та мужская романтика, когда ты один на один, на пределе сил вытягиваешь многотонный состав на перевал. Дорога становилась чище, быстрее и экономичнее, но теряла душу.

— Прощаешься со своей ласточкой? — раздался сзади знакомый прокуренный бас Степана.

— Прощаюсь, Стёп. — Иван не обернулся. — Режут по живому. Могли бы на постамент поставить у вокзала, для памяти. А они ее на иголки.

— Время такое, Ванька. В космос летаем, атом расщепляем. Прогресс не остановишь.

— Души в этих электровозах нет. Тишина одна, больничная. Как в гробу едешь.

— Зато чисто, и план перевыполняем. Мои орлы тоже деревянные шпалы на бетонные меняют, бесстыковые пути по ночам варят. Старое уходит, новое приходит.

— Старое уходит... — Иван наконец повернулся. — Это не только паровозов касается, Стёпа. Ты в таблицу давно заглядывал?

Степан помрачнел и сплюнул на шлак.

— Заглядывал. Лучше бы не смотрел. Вылетаем мы, Вань. Во вторую группу. Камнем на дно.

— Поколение наше ушло. Витя Ворошилов закончил. Володька Маслаченко в «Спартак» за медалями ушел. В пятьдесят девятом серебро брали, всю страну на уши ставили, а теперь вон что.

— Мы с мужиками из профкома на базу на прошлой неделе ездили. Хотели игрокам в глаза посмотреть. Не пустили! Говорят, у спортсменов депрессия после поражений, нельзя тревожить. Тьфу! Мы после двух смен у топки ни в какую депрессию не впадали!

— Им не ноги лечить, им души пересаживать надо. Характер ушел вместе с поколением пятидесятых. Осталась беготня да прически.

— И что теперь? По провинциям пылить будем, с командами из райцентров играть. Соседи твои бывшие по коммуналке животики надорвут.

— Что делать? То же, что и всегда. Болеть. Ходить на стадион. Каждое воскресенье, как на работу.

— Да на что там смотреть? Как нас все возят лицом в грязь? Я абонемент на следующий год брать не буду. Сил нет на позорище смотреть. Буду дома хоккей смотреть, там наши хоть канадцев бьют.

— Даже не думай. — Иван шагнул к нему вплотную, и в серых глазах вспыхнул опасный огонь. — Если ты сейчас, когда им хуже всего, от них отвернешься, грош тебе цена как мужику. Любить команду, когда она Кубки в Лужниках берет, любой дурак сможет. А ты попробуй любить ее, когда она десять матчей подряд проигрывает без единого гола.

— Да сердце кровью обливается, Вань!

— А ты терпи. Раз ты эту форму хоть раз с гордостью носил, стой с ними до конца. На самых пустых, холодных трибунах. Рви глотку за них во второй группе. Это наша семья, Степан. А от семьи, когда она болеет, не отказываются. Понял?

— Понял, Вань. Твоя правда. Бес попутал от обиды. Будем ходить. Будем терпеть.

Гудок маневрового тепловоза, высокий, бьющий по ушам и лишенный всякой паровозной мелодичности, прервал их разговор. Пора было возвращаться к новым машинам.

Вечером Иван возвращался домой. Коммуналка на Бауманской давно осталась в прошлом. Два года назад, за двадцать лет безупречной работы, ему дали двухкомнатную квартиру в кирпичной пятиэтажке в Измайлово, недалеко от парка. Они с Машей навсегда оставили позади чужие примусы, утренние очереди в уборную и подколки Ильи Борисовича. Теперь у них была своя кухня с белым кафелем, газовая колонка и горячая вода из крана.

Желтые листья падали на мокрый асфальт в свете новеньких фонарей. Иван подошел к подъезду и остановился.

На утоптанном пятачке перед домом, заменявшем детворе футбольное поле, кипела баталия. Десяток мальчишек лет семи-восьми, перепачканных грязью с головы до ног, гоняли настоящий кожаный мяч со шнуровкой — страшный дефицит и предмет зависти всех соседних дворов.

Среди них выделялся худенький русоволосый мальчишка. Поверх вытянутого шерстяного свитера на нем была выцветшая, безразмерная красная футболка с белой вертикальной полосой, доходившая почти до колен.

Лешка. Алексей Иванович Токарев. Этой осенью ему исполнялось семь лет.

Иван прислонился к стволу старого тополя. Лешка не был ни самым высоким, ни самым сильным во дворе. Но в нем горела та самая неукротимая страсть, которую Иван так безуспешно искал в нынешних игроках своей тонущей команды.