Чернильная душа

– Филатова. – Легко представилась девушка, отстранившись от Пекарева и протянув свою тонкую, почти невесомую руку. – Анна Филатова.

Ее, по-видимому, совершенно не смутил пристальный, изучающий взгляд Пекарева. Было ощущение, что она таких вот Пекаревых каждый день по десять штук спасает. Словно это ее работа, рутина, если можно так выразиться. Алексей, забыв, видимо, что еще недавно был при смерти, легко ответил на приветственное рукопожатие. Холодная кисть девушки утонула в его горячей ладони, но не отстранилась. Сидела девушка в инвалидном кресле. Ноги ее были подогнуты и неловко установлены на одну из подножек.

– Так, я не умер? – поинтересовался Алексей, с удивлением отмечая, что в палате больше не воняло ни селитрой, ни аммиаком.

– И, не умрешь, – подмигнула девушка и добавила, – если, конечно, нас не застукают. Сегодня редкий козлина дежурит, если честно.

– За чем, не застукают? – вновь удивился Пекарев.

– Ну, вот же! – Анна заозиралась по сторонам, словно те два паралитика, что составляли компанию Пекареву, могли хоть как-то повлиять на происходящие события, а после вынула из-за пазухи больничного халатика пачку тонких сигарет. – Я же сразу поинтересовалась, курить хочешь? Знаю, ведь, что хочешь!

Тут она лукаво улыбнулась и подмигнула Пекареву. Как-то не вязался в голове Алексея ангельский образ девушки с пагубной привычкой. Будоражил емкий стереотип – святые не курят. Или курят? Или приносят умирающим их последнюю сигаретку? Одно Пекарев знал точно – курить он действительно хотел. Он только сейчас это понял, а потому решительно кивнул девушке. Буквально в ту же секунду он осознал, как сильно ошибся – еще минуту назад он и перевернуться в кровати не мог без посторонней помощи, а сейчас уже был готов идти с этой странной девушкой на перекур. В конце концов, не в палате же они дымить будут. Но встать со своей койки, а тем более отправиться куда-то на своих двоих, Алексей точно сейчас не мог. Очень уж ему не хотелось опростоволоситься в первые же мгновения знакомства с Анной.

– Не волнуйся, я сейчас, – словно прочитав его мысли, шепнула девушка и ловко выкатилась из его палаты задним ходом.

– Стой! – воскликнул Алексей. Его внезапно охватило отчаяние – вдруг вернется тот, кто назвался Аароном? Пекареву даже почудилось, что с уходом девушки в его палате вновь начал проявляться тот неприятный запах гари.

Неимоверным усилием воли Алексей взял себя в руки и перестал паниковать. А что ему, собственно, оставалось делать? В том состоянии, в котором он находился, уповать на свои силы было глупо. Да и не знал Пекарев, как правильно бороться с силами тьмы. Он и молитв-то никаких не знал. Занятно - написав, по сути, путеводитель по миру демонов, сам Алексей ничего об их слабостях не знал. С другой стороны, никто не знал, откуда на самом деле в его голове появилась идея описать мир демонов. Что если источником вдохновения служили они сами? Стали бы они в таком случае делиться информацией несущей угрозу своему миру.

Помнится, в школьные годы на уроках музыки их класс заставляли учить и читать наизусть «Отче наш». Они же, дебилы малолетние, глупо хихикали под партами после слов «… сущий на небесах», да так, разумеется, ничего и не запомнили. Пожилой педагог, женщина еще той старой Советской закалки, лишь горько вздыхала, видя столь вопиющее пренебрежение к культуре и традициям собственной страны. Почему учительнице было важно научить детей Иисусовой молитве, Пекарев тогда так и не понял. Должно быть, то был какой-то ее, сугубо личный духовный опыт и порыв. Но, свою голову к чужим плечам не приставишь. Личный духовный опыт – он на то и личный, чтобы переживал его конкретный человек. Поделиться им, конечно, можно, но толку от этого будет ноль. Расскажи, к примеру, Алексей сейчас, кого видел пять минут назад, будучи при смерти, его засмеют да у виска пальцем покрутят. В лучшем случае, спишут на болезненное состояние, а в худшем, определят в реанимацию, как неблагонадежного в плане психического здоровья. Так и Марине Викторовне (надо же, Пекарев даже имя той училки вспомнил) не удалось передать детям крупицу своего духовного опыта. В конечном итоге, от затеи приобщить к православию хоть кого-то из своих учеников ей пришлось отказаться. Родители Алексея также были людьми не верующими. Даже старшее поколение семьи не приобщало его к церкви. Так что, брать пример Пекареву было не с кого. Креста Алексей на себе не носил, он его даже как аксессуар не привлекал, да и в целом будущий писатель не был уверен, что родители его крестили в детстве. Стоял конец восьмидесятых – начало развала Союза, дефицит всего и вся, да полное засилье безнравственного контента, хлынувшего из приоткрытых дверей «загнивающего» Запада. Не до того в те годы было – выживали, кто как мог, и больше на себя уповали, нежели на бога.

В общем, произведя ревизию своих познаний в области экзорцизма, Пекарев с ужасом обнаружил, что даже не знает с какой на какую сторону было бы правильно перекреститься. Благо минут через пять Анна все же вернулась, избавив тем самым молодого человека от необходимости искать по всей больнице тазик со святой водой. Это средство - единственное, что пришло в воспаленный мозг Алексея в эти волнительные минуты ожидания.

Рядом с Анной же Алексей чувствовал себя защищенным. Странное чувство, которое, по идее, должен дарить женщине он, мужчина. Но вышло, как вышло – из них двоих сейчас лишь Анна излучала в мир силу, спокойствие и непоколебимую уверенность.

На этот раз девушка-ангел была не одна. Первым в палату въехала такая же инвалидная коляска, как и у самой Анны. Катил неказистое транспортное средство какой-то грузный мужик в больничном костюме – очевидно, пациент.

– Можешь его в кресло перенести? – ласково поинтересовалась Анна у своего спутника. Тот лишь кивнул и потянулся к парализованному соседу Пекарева. – Да не его, дурашка! – Весело прыснула Анна, и нежно ткнула худым кулачком в бок здоровяку. Пекарев углядел на лице мужчины довольную ухмылку, его шутка явно удалась. Странное дело, но эта маленькая дружеская поддевка, заставила Пекарева испытать некое подобие ревности. И это к девушке, которую он знал от силы пять минут. – Вот этого! – указала, меж тем, рукой на койку Пекарева Анна. Здоровяк кивнул, мол, теперь понял, и повернулся к Алексею. – А я буду ждать вас в нашем месте, – все тем же заговорщицким голосом сказала Анна и вновь выкатилась из палаты задним ходом.

– Стой! – хотел, было, остановить ее Пекарев, но его слова уже не нашли адресата. Для инвалидки колясочницы, эта девушка была слишком уж мобильной.

Меж тем, здоровяк молча поднял Пекарева за подмышки и аккуратно, насколько это вообще было возможно, усадил того в кресло. Только сейчас Пекарев обратил внимание на габариты своего соглядатая. Мужчина был чуть ли не вдвое крупнее самого Алексея, и уж точно раза в два сильнее его. Во всяком случае, обессиленную тушку Пекарева мужчина поднял, даже не напрягаясь.

– Дружище, а мы куда сейчас?

Ответа не последовало. Здоровяк молча встал позади коляски и вытолкал ее в пустой коридор. Ехали недолго. Секретным местом встречи оказалась бельевая комната на том же этаже. Туда санитарки свозили грязное белье со всего отделения и оттуда оно после транспортировалось по специальным бельепроводам прямиком в подвал, где располагалась прачечная. Пахло здесь ожидаемо сырым бельем, хлоркой и регулярными перекурами. Судя по запаху, въевшемуся даже в побелку стен, курили здесь часто и помногу. Пекарев сильно сомневался, что пациенты сами узнали про единственное место во всей больнице не оборудованное системой пожарной сигнализации. Наверняка, кто-то из среднего медперсонала был в теме. А быть может, и сами врачи ходили сюда курить во время долгих ночных дежурств.

Анна уже ждала у окна, заворожено смотря куда-то вдаль. Мимо проносилась ночная столичная жизнь с ее соблазнами, радостями, горестями и прочей атрибутикой безмятежности и покоя. Ревели литровые байки, тарахтели поливальные машины, пищали грузовики, паркуясь задним ходом у продуктовых магазинов. Где-то кричала молодежь, где-то играла музыка. Мир проживал очередную беспечную ночь, радуясь каждой минуте. И мало кто там, за окном, догадывался о существовании людей, которым такие маленькие радости жизни были уже заказаны.

Пекарева подвезли почти вплотную к Анне. Сейчас он впервые увидел ее с другого ракурса и вновь очаровался. На этот раз его покорила ее улыбка. На изнеможенном болезнью лице он увидел улыбку сильной женщины. Эта искренняя радость встречи – встречи с ним, с незнакомым для нее человеком, пленяла Алексея и обескураживала. Она дарила ему эту улыбку через боль, через годы страданий и испытаний. Пройдя несколько кругов ада химиотерапии и проиграв эту битву с болезнью, она все же не разуверилась в людях и дарила им подобные улыбки. Дарила их заочно, понятия не имея, кто перед ней – хороший человек или плохой. Что за сила руководила этой хрупкой девочкой? Что за воля ковала ее внутренний стержень и заставляла внушать оптимизм всем вокруг?

– Спасибо, Борь, – улыбнулась вознице Пекарева Анна. – Держи. Она протянула здоровяку сигарету, но тот лишь отмахнулся, промычав что-то нечленораздельное. – И правильно делаешь, – похвалила его девушка. – А мы с новеньким закурим. Верно?

На этот раз Анна протянула початую пачку Алексею. Мужчина взял из пачки сигарету и медленно, с достоинством, так, чтобы не показать уровня своей истинной слабости, поместил ее между зубов. Пальцы его предательски подрагивали, дыхание сбивалось. Сейчас он уже не был уверен, что действительно хочет курить. Пекареву было важно просто побыть в обществе этой маленькой женщины. Почему она так увлекла его? Что он нашел в ней? Что ощущал в ее присутствии?

– Почему ты здесь? – Анна тоже взяла из пачки сигарету и повертела ее в руках.

– В каком смысле? – не понял Алексей.

– Не прикидывайся, глупый, – хихикнула девушка, – у нас тут элитный клуб.

– Анонимных алкоголиков? – неудачно пошутил Пекарев.

Сейчас он почему-то тушевался. В его распоряжении некогда были самые сочные девушки высшего света, и ни одна из них не цепляла его так, как эта невзрачная замухрышка.

– Анонимных суицидников, – поправила его Анна. И тут же объяснилась. – Да, брось, мы все тут не просто так. Боря, к примеру, устроился сюда работать, после того, как... Хмм, впрочем, не важно.

Фразу Анна не закончила намеренно. Интересничала, хотела разжечь любопытство Алексея. Пекарев это понял и решил подыграть.

– А почему он…

– Почему не в форме? Он медбрат. Днем работает и, как положено, пребывает в форме, но иногда переодевается в стандартную пижаму пациентов стационара. Не хочет выделяться. Иначе достают просьбами. Давление померить, врача позвать, постельное белье поменять. - Пекарев посмотрел на здоровяка и тот, словно в подтверждение слов Анны закатил глаза. - А так, пациент и пациент, - продолжила Анна. - Мало ли кто где шарится по ночам.

– Ясно. Спасибо, Борь, что подвез, – выдавил из себя Пекарев. Медбрат кивнул. – А…

– А не разговаривает он, потому что немой, – вновь предвосхитила вопрос Алексея Анна. – Он когда-то тут лежал. В качестве пациента. Тогда мы и познакомились. В мою первую ходку, так сказать.

Они оба переглянулись так, что у Пекарева не осталось никаких сомнений – этих двоих точно связывает какая-то история. И ему ее, скорее всего не расскажут, ибо личное.

В дверь тихо постучали. Причем стук этот был не простой, а наверняка условный. Три тихих и коротких, затем два четких акцентированных удара. Борис безмолвной тенью перенесся к двери и впустил кого-то. Бельевая комната утопала во мраке, Пекарев не видел вошедшего.

– Принесла? – тихо послала вопрос во тьму Анна.

Ей ответил грубоватый, но без сомнения женский старческий голос.

– Было нелегко, Анечка, но я справилась.

Пекарев потянул носом и понял, что речь идет о чем-то съестном – в бельевой отчетливо запахло едой. Не сказать, что аппетитно запахло, но именно сейчас от этого запаха у Алексея засосало под ложечкой. Он был голоден. Очень голоден. Через секунду из тьмы выплыл силуэт сухонькой старушки. В ее руках была эмалированная кастрюлька. Борис, державшийся чуть поодаль, уже держал наготове несколько вилок.

– Тащи сюда! – весело кивнула старушке Анна и отъехала назад и в сторону, давая дорогу новому персонажу. – Знакомьтесь, Галина Петровна. Это новенький.

– Еще один? – улыбнулась старушка и зачем-то погладила Алексея по щеке. – Хорошо, Анечка. Это очень хорошо!

Пекарев рефлекторно дернулся, дабы отпрянуть от этого панибратского жеста старухи (слишком уж резво она нарушила его личное пространство), но в самый последний момент заставил себя остановиться и стерпел ласку холодной морщинистой руки. Сегодня, сейчас так было нужно – Алексей это ощущал, понимал каким-то шестым чувством. Только так он сможет стать здесь своим. Только опустившись до уровня этой старушки и этого увальня с сорок пятым размером ноги, он станет ближе к ней, к Анне. Иными словами, только укротив свою гордыню и засунув самому себе в задницу свое писательское Эго, Пекарев получит шанс коснуться тайны этой девушки. Никто из присутствующих не знал, кто есть Пекарев на самом деле. Впрочем, не знал этого и сам Алексей.

Глава 8

«План по грехам — как диета: все его обсуждают, но никто не выполняет».

(Ааронизмы – неизданное)

Потом они все вместе ели из одной кастрюли холодные котлеты. Старушка, как выяснилось, свистнула их с пищеблока еще днем, и бог знает, где прятала до самой ночи. Пекарев ел, усилием воли подавляя брезгливость. Тут уж ничего не поделать – за последние годы богемной жизни, он привык питаться только в дорогих ресторанах, а кофе пил исключительно в модных кафешках и неприлично дорогих заведениях центра столицы, служа им своеобразной рекламной поддержкой. Как-никак, сам Пекарев не гнушается испить кофий из задницы, какого-то невиданного в холодной России мусанга. И подается сей напиток богов не в простом стаканчике, а исключительно в стаканчиках из вторсырья. Такая вот, коллаборация – эко-фредли заведение посещает эко-френдли писатель. Сейчас вообще мода на все с приставкой «эко». По всей видимости, скоро вернемся к технологии строительства загородных домов из кизяков.

Платили за такие перфомансы немалые деньги. Не то чтобы Пекарев на тот момент в них нуждался, но если доход сам идет в руки, чего ж отказываться то? К тому же, такие рекламные завтраки нередко сопровождались встречами с блогерами-миллионниками, что в свою очередь поднимало личный бренд писателя на новый уровень. Так это и работает в мире, где рекомендация знаменитости стоит больше, чем качество рекомендуемого товара.

Казенная же еда, особенно в таких антисанитарных условиях, никак не шла Пекареву в горло. Но дабы разобраться в этом странном действе, больше напоминавшем некий ритуал, и не стать в первый же вечер белой вороной в глазах ангелоподобной Анны, он ел. Давился, но ел. Особенно тяжело было жевать холодную пищу. Ревизию своего состояния Алексей еще не проводил, но то, что во рту недоставало нескольких зубов, ощущал отчетливо. Вероятно, выглядел он сейчас неважно. Даже вспомнилась избитая фраза о том, что «в гроб и то краше кладут». Интересно, и чем это он так приглянулся Анне?

После позднего ужина старушка ушла, прихватив с собой пустую тару. Вместо нее пришла какая-то молодая девушка, может чуть постарше самой Анны. Остаться девушка не решилась, видимо, смущалась Алексея, но после ее ухода заговорщики разжились графином с компотом и презервативами. И если компот Алексей еще мог объяснить по аналогии с котлетами, то средства контрацепции были явно лишними. После были и другие визитеры. Причем, каждый приходил в свое (судя по всему, строго выверенное) время и приносил что-то свое: кто пачку сигарет, кто еду, кто сладости. Один бодрый старичок из отделения неврологии даже умудрился принести бутылку дорогущего вина. Уж в чем-чем, а в брендированных напитках Пекарев знал толк – старик реально заморочился. Возможно, даже сбежал из больницы на время, дабы разжиться этим напитком. Впрочем, пить дедуля наотрез отказался, сославшись на язву, чем опять поставил в тупик Пекарева. Зачем бегать за бутылкой, если сам в «соображении на троих» принимать участие не планируешь?

Кем были все эти люди, Алексей понял по контексту их разговоров с Анной. Догадался он и о том, что все визитеры выполняли какие-то задания девушки. Оставалось выяснить лишь самую малость – на кой хрен этой странной девушке вообще как-то напрягать пациентов стационара.

Алексея съедало любопытство, но прямо задать свои вопросы Анне он не мог – внимание девушки было приковано к ее подопечным. С каждым из них Анна общалась отдельно. Каждому уделяла толику своего внимания. И каждый ею восторгался, получив что-то свое. С кем-то Анне приходилось говорить подолгу. Такие визитеры уводили Анну в сторонку и долго ей что-то рассказывали. Девушка в этот момент внимательно слушала и лишь изредка задавала какие-то вопросы. О чем были эти беседы, Пекарев не слышал, но в его голове уже была четкая аналгия происходящему – так вели себя прихожане любой церкви. Только в отличие от простой исповеди перед священником, перед Анной эти «прихожане» не вставали на колени и никаких грехов им Анна, разумеется, не отпускала. Но даже при таком раскладе эти пациенты уходили из бельевой в приподнятом настроении. Иным же было достаточно простого физического контакта. Таких Анна просто обнимала и отпускала с миром.

– Ты для них кто-то вроде гуру? Эдакий, коуч на минималках? – продолжая вертеть в руках так и не выкуренную сигарету, спросил Алексей, когда в бельевой не осталось никого, кроме них с Борисом.

– А на что это похоже? – все с той же лукавой ухмылкой спросила Анна. К этому моменту время уже перевалило далеко за полночь.

– На то, что вы группой лиц и по предварительному сговору курите и употребляете спиртное в бельевой комнате. А под шумок еще и объедаете других пациентов.

Анна рассмеялась, но уже через секунду сильно закашлялась.

– Нет же, глупенький, – отдышавшись, ответила она. – Подумай еще.

– Они все хотят тебе помогать. Хотят выполнять твои задания. Это какая-то игра?

– Уже ближе, но нет, это не игра.

– Они хотят твоего внимания?

– Теплее, но нет.

– Они… Эмм, – у Пекарева закончились приличные варианты, – наверное, сдаюсь.

– Они все жить хотят, новенький.

– Меня Алексей зовут, кстати.

– Фух, – картинно выдохнула и смахнула со лба воображаемый пот Анна, – а я-то уже подумала, что ты страдаешь амнезией. Помнишь, как в бразильских сериалах? Каждая вторая героиня и каждый третий герой получал амнезию.

– Просто клишированный сюжетный ход. У нас в литературе сейчас таких полно.

– Ты критик?

– Хуже. Я писатель.

– Что пишешь?

– Тебе не понравится.

– Тогда, зачем пишешь?

– Нравится другим.

– Получается, я другая, раз мне не понравится?

– Я не это хотел сказать.

– Да ладно, забей. Я и без тебя знаю, кто я.

Она, наконец, попросила огня, и Борис, чиркнув пару раз кремнем в воздухе, поднес к ее лицу горящую зажигалку, которую, очевидно, все это время держал наготове. Пекарев на мгновение увидел лицо Анны в алом отблеске неровного огня. Ее дрожащая тень легла на стену, более крупным отпечатком и Алексей был готов поклясться, что увидел за ее худыми плечами два карикатурных крыла.

– И кто же ты, Анна? – постарался унять свое воображение Алексей.

Девушка поманила его пальцем. Алексею пришлось наклоняться.

– Я вовсе не Анна, – шепнула она ему на ухо. Алексей недоуменно отстранился и посмотрел на нее в упор. Их взгляды пересеклись и зацепились. – На самом деле, я «надежда».

Девушка тут же рассмеялась задорным смехом, конец которого, увы, вновь омрачил малопродуктивный кашель. Ей даже пришлось отдать свою сигарету Алексею.

– А, надежда, в смысле, компас земной? – уточнил каламбур Анны Пекарев, когда приступ стих.

Он смачно затянулся ее сигаретой, разместив свою за ухом, и принялся дожидаться ее ответа. Девушка не возражала – на сегодня она явно «накурилась». После приступа кашля она сидела как-то отстраненно. Лишь редкие затяжки позволяли Пекареву на мгновение выхватывать ее бледное лицо из мрака. Она смотрела куда-то в одну точку, думая о чем-то своем.

– Анна, все в порядке? – уточнил на всякий случай Алексей, докурив сигарету. Бычок подхватил Борис и затушил с шипением о раковину.

– Нет, Алексей, не все в порядке. Я умираю, как вы могли догадаться.

– Можно на ты, кстати. Плохо, что умираешь.

– Нет, вовсе нет, – на удивление бодро ответила на это Анна. – Единственное, что во всей этой истории плохо, так это то, что я не успею заразить больше народа.

– Заразить?

– Надеждой, Лешенька. Заразить надеждой.

– Надеждой, на что?

– Просто надеждой. Она не нуждается в конкретике. Каждому в жизни нужны две вещи – надежда и любовь. Любить всех мне не позволяет мой диагноз. Я та еще зараза, знаешь ли. – Она печально улыбнулась. Алексей не увидел, но почувствовал это. – Характер испортился, когда я поняла, что уйду гораздо раньше своих коллег, сверстников, родителей, братьев и даже тех, с кем пела на этом сараном клиросе.

– Ого, – присвистнул Алексей. – Как-то ты грубовато о церкви. А мне показалось…

– Что я святая? – Девушка вновь прыснула, но рассмеяться себе не позволила. – Нет, Леша, я далеко не ангел. Уже говорила тебе. Может быть, у меня за плечами и находится сильный покровитель, но себя саму я с ними не отождествляю.

– Тогда, почему ты решила дарить людям надежду? И в чем она эта надежда? Как с нею вяжутся давешние котлеты и компот?

– Я умираю, Алексей. – Повторила девушка. – И они это знают. Они тоже смертники, это уже знаю я. Мы с ними на равных – всё друг о друге знаем. И я даю им возможность успеть поухаживать за мной. А заодно выйти за рамки, которые они сами себе установили. Я придумываю для них индивидуальные задания, позволяю сделать то, что в повседневной жизни они делать боялись или не могли по каким-либо соображениям. Ты будешь удивлен, но существуют люди ни разу не воровавшие котлет из маминой кухни, не съедавшие корочку свежего хлеба по пути домой, не сбегавшие с уроков, не курившие в бельевых, не занимавшиеся сексом в пикантных местах… Примеров маленьких человеческих безумств уйма. Тех самых безумств, которые и делают нас людьми. Людьми, понимаешь? Не биороботами, беспрекословно выполняющими чьи-то установки и правила. Большая часть неизлечимо больных людей сожалеют не о том, что мало заработали денег или не построили идеальные отношения со своими половинками. Они сожалеют об упущенных мелочах. О том, что и делает нас нами. Я же даю им понять, что в том мире, куда мы все направимся в скором времени, нет места абсолютным понятиям. В нем нет добра и зла в чистом виде, нет черного и белого, нет любви и ненависти. Все это относительно. Все эти клише, что навязывает нам мир, помогают нам строить общество, но абсолютно бесполезны там, куда мы уходим. Они не приближают нас к богу, а лишь отдаляют от него.

– Ты веришь в бога?

– Все верят.

– Поспорил бы.

– Именно поэтому и спорят.

– Если бог есть, такой всесильный и всевластный – сущность, которая вообще ни в чем не нуждается, зачем ему создавать нас, людей? Капризных, безрассудных, бунтарей, самодуров, идиотов, в конце концов.

– Он нас не создавал. Мы и есть Он.

– О как. Масштабное расщепление личности? Божественная шизофрения?

– Называй, как хочешь – Он точно не будет в обиде.

– Почему?

– Сарказм и юмор тоже Он придумал.

– Вернемся к сути. Я не вижу логики в твоих словах.

– Напротив, все предельно логично. Он создал жизнь и нас, чтобы постичь эту самую жизнь на опыте. На нашем опыте.

– Постичь жизнь на опыте? Разве богу не достаточно просто знать, какого это быть живым?

– Знать о жизни и прожить ее – не одно и то же.

– Интересная точка зрения, но откуда ты все это…

– Я там уже была, Алексей. Много раз. И раз за разом меня оттуда вытаскивали.

– И что же ты там видела?

– Видела? – Она, кажется, покачала головой. – Видела – не то слово – чувствовала. Понимала. Принимала и транслировала в этот мир.

– И что же ты там чувствовала?

– Тоже, что и ты.

– Ох, надеюсь, не это, – честно признался Пекарев, вспомнив страшные кошачьи глаза демона Аарона.

– Значит, мы видели разные изнанки бытия.

– Разные?

– Да. Ты плохой человек Здесь, поскольку Там, тебя удерживают насильно.

– Кто?

Алексей напрягся. Разговор приобретал опасный характер. Признаваться в том, что ему при смерти мерещится бесовщина всякая, край как не хотелось. С другой стороны, Анна говорила столь уверенно, что складывалось впечатление, будто она знала наверняка – ее истина единственная верная.