20 лет

Но реальность была другой. Реальность – это пот на спине, мозоли от новых ботинок, крики сержанта и усталость, что валила с ног. Реальность – это казарма, где пахло потом и железом, и парни, что храпели, ругались или шептались о доме. Реальность – это я, 22-летний парень, который ещё вчера целовал Катю у Сожа, а сегодня учился держать автомат. Но в этой реальности была и надежда. Надежда, что любовь сильнее расстояний, сильнее армии, сильнее времени. Я смотрел на небо над плацем – синее, с белыми мазками облаков – и думал: «Катька, ты моя земля под этим небом. Я выстою. Я вернусь».

«В армии время тянется, как резина, но каждый день – это шаг к свободе.»

– Из письма Кате, июль 2005

Глава 10: «Месяц до присяги»

Июль 2005 года в в/ч 7404 был густым, как сироп. Солнце жарило асфальт плаца, но по утрам воздух кусался холодом, напоминая, что осень уже дышит в затылок. Моя жизнь теперь подчинялась расписанию: подъём, зарядка, строевая, наряды, отбой. Но в этой рутине я нашёл маяк – новость, что через месяц нас, молодых солдат, ждёт присяга. А после неё – три дня свободы! Целых три дня домой, к Кате, к родителям, к Бороде. Во внутренних войсках это был редкий подарок: в других частях отпускали на пару часов, а тут – трое суток. Я считал дни, как узник, выцарапывающий метки на стене. Катя ждёт. Я вернусь.

Быт солдата: пот, устав и картошка

Армейский быт был как машина: жёсткий, скрипящий, но безотказный. Подъём в шесть утра, кроме воскресенья – тогда нам давали поспать до семи, будто это роскошь. Утро начиналось с зарядки: два километра бега по территории части, в армейских штанах, с голым торсом. Температура порой падала до +8, и кожа покрывалась мурашками, но мы бежали, пыхтя, под крики сержанта: «Ногу выше, салаги!» Холод закалял тело, а бег – дух. Я чувствовал, как мышцы крепнут, как лёгкие привыкают к ритму. «Кате понравится, – думал я, – вернусь подтянутым».

После пробежки – умывание, бритьё. Щетина? Ни волоска. Сержант проверял подбородки, как ювелир – бриллианты. «Кто у нас сегодня щетинистый?» – рявкал он, и мы, краснея, тёрли лицо станком. Завтрак был быстрым: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Но в первый же день я понял, что «быстро» – это не просто слово. Нас усадили за столы, мы, как на гражданке, начали жевать, смаковать, болтать. Ровно через пять минут сержант заорал: «Приём пищи окончен!» Половина роты осталась с ложками в руках, недоев даже суп. Я смотрел на свою миску, где плавали макароны, и думал: «Серьёзно?» Так нас научили глотать еду, как пылесос, и молчать за столом.

День делился на куски: строевая на плацу, где мы учились маршировать, как часовые механизмы; обед (мясо с кашей, компот); потом «полезные занятия». Это значило подметать плац, мыть полы в «располаге», полоть грядки, чистить картошку, таскать мебель или помогать на стройке новой казармы. Я таскал доски, красил заборы, выгребал мусор – всё, что прикажут. «Ты не на курорте, салага!» – орал сержант, и я, стиснув зубы, работал. Ужин – котлета, пюре, чай – был наградой. А после ужина – час свободы. Можно было писать письма, смотреть DVD, болтать с пацанами. Отбой в 21:30 или 22:00. Восемь часов сна – вполне хватало, чтобы утром снова встать и бежать.

Но были и наказания. Не выучил Устав? Не отдал воинское приветствие? Плохо подмёл листья? Наряд «на очки» – мытьё туалетов. Это было унизительно. Унитазы, вонь, щётка в руках. А если провинился серьёзно, «деды» подсыпали полведра песка с клумбы на пол и унитазы. «Убери, чтобы ни песчинки!» – рычали они. Я скрёб, пока руки немели, а внутри кипело: «Я не ничтожество. Я человек!» Но молчал. Главный урок в армии – не важно, кем ты был на гражданке, здесь ты такой, как все. Не дипломированный специалист, староста группы с высоким IQ – ты просто «запах», даже не дух, духом становятся после присяги, мы были только «запахами». Умение терпеть – вот чему я там учился.

Друзья и клички

Казарма стала домом, а пацаны – братьями. Мы быстро нашли общий язык, и каждому дали кличку. Сергей Горожков – Гордей, здоровяк с самодовольной улыбкой. Миша Мартовский – Мартин, такой же здоровяк, мечтал стать гинекологом, любитель шуток ниже пояса. Дима Атаманов, мой сосед по койке, – Атаман, тоже высокий (из первой четвёрки по росту), вечно молчаливый, но компанейский. Меня звали Шеф. От фамилии, конечно, но и потому, что мне было 22, старше почти всех «запахов», да ещё с высшим образованием. Я умел грамотно выражать мысли, придумал стратегию защиты от нападок «дедов» и «черепов», шутил про философию Канта, пока мы чистили картошку, и пацаны ржали: «Шеф, ты мозг!»

Через две недели мне стукнуло 23. День рождения в армии – это не торт и свечи. Нас, пятерых, загнали на кухню чистить картошку. Огромная ванна, полная клубней, и мы с утра до отбоя, с перерывом на обед, скребли ножами. Кожура липла к пальцам, спина ныла, но мы болтали, шутили. «Шеф, – сказал Гордей, – тебе 23, а ты картошку чистишь, как школьник. Где твой диплом?» Я засмеялся: «В Гомеле, брат. А здесь я солдат». Вечером Атаман сунул мне конфету из пайка: «С днюхой, Шеф. Держись». Это было лучше любого торта.

Моими друзьями стали Мартин, Гордей, Атаман и ещё пара ребят. Мы делились байками, мечтали о присяге, спорили, кто круче – «Рамштайн» или «Продиджи». Сидеть нам запрещали – можно было только в столовой или на занятиях. Остальное время – стой, ходи, работай. Но мы научились выживать, подбадривать друг друга. «Шеф, не трынди, а то опять на очки загремишь», – подкалывал Мартин, когда я увлекался рассказами про Катю.

Полигон и АК-47

Каждую неделю нас водили в баню – тот же бетонный зал с горячим душем – и возили на полигон. Ехали на армейском ЗИЛе, тент хлопал, как парус. На полигоне я впервые взял в руки АК-47. Тяжёлый, холодный, чёрный, пахнущий маслом. Сержант провёл инструктаж: «Это вам не игрушка. Один неверный шаг – и пиздец». Нам выдали «рожки» с боевыми патронами. Я смотрел на них и думал: «Это настоящие. Они убивают». Руки дрожали, когда я вставлял магазин.

Первая стрельба была кошмаром. Цель – ростовая фигура №4, 300 метров. На мушке её почти не видно! Уши заложило от грохота, руки тряслись, я стрелял, не веря, что попаду. Но попал. Чудом. Очередь, одиночные – я поразил и фигуру №3, и №4. Пацаны рядом мазали, а я, сам в шоке, получил пятёрку на второй поездке. Сержант хлопнул по плечу: «Шеф, молодец. С такими результатами – в РБО после присяги». Рота боевого обеспечения – это служба с оружием, почёт. А те, кто мазал, шли в МТО, роту материально-технического обеспечения: кухня, свиноферма, уборка. Их звали «свинопасами», и я был рад, что не попаду туда.

Но армия – это не только стрельба. Однажды мы таскали железные сейфы на полкилометра. Тяжёлые, как гора. Я думал, пупок развяжется, но нёс, стиснув зубы. Утренние тренировки – подтягивания, брусья, отжимания на кулаках и пальцах – сделали меня крепче. Я был молод, силён, готов ко всему. «Кате понравится», – снова мелькало в голове.

Запретный звонок

На курсе молодого бойца (КМБ) телефоны были под запретом. Мой Siemens A50 лежал у родителей. Но Гордей, хитрец, прятал свой телефон в потайном кармане, который сам пришил к форме. Иногда, когда сержанты не видели, он давал позвонить. Я знал Катин номер наизусть – 8-029-xxx-xx-xx. Однажды после обеда, в казарме, Гордей сунул мне трубку: «Шеф, минуту. Не трынди долго».

Я спрятался в подсобке, сердце колотилось. Набрал номер, пальцы дрожали. Катя сняла трубку. «Алло?» – её голос, мягкий, с хрипотцой, ударил, как ток. Я заговорил, стараясь уложить всё в минуту: «Кать, это я. В армии всё нормально. Присяга в августе, приезжай в Мышанку, я буду дома три дня. Возьми Бороду, он знает дорогу». Она была растеряна, голос дрожал: «Я… да, приеду. Работаю в багетке, дел много». Я выдохнул: «Люблю тебя». – «И я тебя», – ответила она. Время вышло, я отдал телефон Гордею. Сержант заорал про сбор, но я думал: «Она приедет. Она моя».

День присяги

Время ползло, как улитка, но день присяги настал. Утро 6 августа 2005 года было ясным, солнце било в глаза. Плац сиял, вычищенный нами до блеска. Мы стояли в строю, в новенькой форме, с автоматами на плече. Я был в приподнятом настроении. Перед нами – трибуна, командир части, генерал-полковник внутренних войск и… мой дед. Ветеран Великой Отечественной, с орденами и медалями, он дошёл почти до Берлина, но был ранен осколком в лесах. Ему разрешили стоять на трибуне, рядом с чинами. Я смотрел на него – седого, гордого – и думал: «Дед, я не подведу».

На присягу приехали родные: мама с глазами на мокром месте, папа, сдержанный, но улыбающийся, младший брат Виталик с VHS-камерой, дядя Вася из Тулы с тётей, даже троюродная сестра Наташка из Черновцов. Я вышел вперёд, чеканя шаг, прочёл клятву: «…защищать народ от врагов…» Голос дрожал, но я справился. Дед кивнул мне с трибуны, и я ответил ему воинским приветствием.

После присяги – объятия. Мама плакала, папа хлопал по спине: «Мужик». Виталик снимал всё на камеру, вверенную ему дядей Васей. Мы сделали фото с автоматом – я, в берете, с улыбкой до ушей. Через КПП я вышел свободным. Три дня! Я дал себе слово запомнить каждую минуту.

Дорога домой

Мы загрузились в две машины – дядины «Жигули» и «Ауди». Дорога до Мышанки, моего отчего дома, была длинной – больше шести часов. Я сидел у окна, ветер из форточки бил в лицо. Мама с тётей болтали, Виталик крутил камеру, дядя Вася травил байки. На полпути остановились на поляне, усыпанной ромашками. Мама с тётей расстелили скатерть: котлеты, голубцы, варёная картошка, яйца, огурцы, помидоры, зелень. А главное – бутылка виноградного самогона. «За тебя, внук!» – сказал дед, наливая мне стопку. Я выпил, закусил котлетой, и тепло разлилось по телу.

– Ну, рассказывай, как там в армии? – спросил дядя Вася, жуя голубец.

– Да как… – я улыбнулся. – Картошку на днюху чистил, автомат осваивал. Чмырят нас, «запахов», но я держусь. Друзья есть – Гордей, Мартин, Атаман.

– А Катя твоя как? – подмигнула тётя.

Я покраснел: «Ждёт. Сегодня вечером увидимся. И Борода приедет».

Мы посмеялись, поели и поехали дальше. Я показал родным солдатский набор: иголка с нитками, расчёска, носовой платок, презервативы. Когда дошёл до последних, все в машине заржали. «Шеф, ты готов ко всему!» – подколол брат. Я ухмыльнулся: «А то!»

Дорога виляла, леса сменялись полями, солнце клонилось к вечеру. Я смотрел в окно и думал о Кате. Её смех, её глаза, её «люблю». Сегодня я увижу её. Впервые за месяц. Сердце билось, как перед первым свиданием. Мышанка приближалась, и я был счастлив – так, как никогда раньше. Армия, наряды, унитазы – всё осталось позади. Впереди – три дня свободы, любви, дома. «Катька, – шептал я, – я еду к тебе…»

Глава 11: «Три дня свободы»

Машина дяди Васи, старенькая «Ауди», скрипела на ухабах, пока мы ехали из Барановичей в Беседки. Ветер врывался в приоткрытое окно, теребя мои волосы, а я, всё ещё в армейской форме, сжимал в руках телефон, который мама отдала мне перед выездом. Сердце колотилось, как перед первым свиданием, хотя я уже не тот мальчишка, что впервые писал Кате в ICQ три месяца назад. Я набрал её номер. Наконец она ответила, её голос, мягкий ворвался в трубку:

– Алло, Дима?

– Катька, я уже еду в Беседки! Вы с Бородой где? – я старался говорить спокойно, но голос дрожал от нетерпения.

– Мы выехали из Гомеля ещё днём, на поезде Гомель-Гродно, – она засмеялась, и этот смех, как звон колокольчика, заставил меня улыбнуться. – Четыре часа в дороге, приедем на станцию Мышанка к 18:30.

– Отлично, я вас встречу! От станции до Беседок два километра, через лес и поле. Борода дорогу помнит? – я поправил ремень на форме.

– Да кто его знает, – Катя хихикнула. -Может, и забыл. Ты ему объясни, ладно?

– Объясню, не переживай. До встречи, Кать. Я… я очень жду, – я замялся, чувствуя, как щёки начинают гореть.

– Я тоже, Дима, – тихо ответила она, и я услышал в её голосе то же волнение, что бурлило во мне.

Пока поезд вёз Катю и Бороду через белорусские просторы, Катя сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За окном мелькали деревни, стога сена, стайки гусей у прудов. Она думала о Диме – о его улыбке, о том, как он всегда умел её рассмешить, даже в самые тяжёлые моменты. Армия изменила его, это она знала из его звонка с чужого телефона: он стал жёстче, но в глубине души остался тем же парнем, которого она полюбила. Её пальцы нервно теребили край сумки, а сердце сжималось от предвкушения. «Как он там? Устал? А вдруг я не оправдаю его ожиданий?» – мысли кружились в голове, но она отгоняла их, глядя на Бороду, который дремал напротив, закинув руки за голову. Его борода смешно топорщилась, когда он зевал.

Мы приехали в Беседки около пяти вечера. Солнце клонилось к горизонту, заливая деревню мягким золотым светом. Беседки, что в трёх с половиной километрах от Мышанки, казались застывшими во времени: покосившиеся деревянные дома, заросшие крапивой, старый колодец, запах свежескошенной травы и лёгкий дымок от чьей-то печки. Я знал, что когда-то здесь, на берегу реки Тремля, крестьяне находили старинные монеты – остатки клада, спрятанного во время польского восстания 1863 года. Но сейчас меня это не волновало. Я ждал Катю.

К 18:30 поезд Гомель-Гродно прибыл на станцию Мышанка. Я созвонился с Бородой, пока они сходили с вагона.

– Андрей, вы где? – спросил я, шагая вдоль забора, чтобы унять волнение.

– Только с поезда сошли, – его голос был звонким и бодрым. – Куда идти-то? Я что-то подзабыл дорогу. Год ведь не был.

– Идите прямо от станции, вдоль путей, потом свернёте налево, потом вниз. Там тропинка через лес начнётся, она выведет к Беседкам. Я вас встречу на краю деревни, – объяснил я, предвкушая встречу с давними друзьями.

– Понял, идём! – Борода засмеялся. – Катя тебе привет передаёт, вся извелась, пока ехала.

– Передай, что я тоже, – я улыбнулся и отключился.

Я вышел из дома и пошёл к краю деревни. Воздух пах цветами и влагой с реки. Наконец я увидел их: Катя в светлом платье, с растрепавшимися от ветра волосами, и Борода, который шёл чуть позади, размахивая руками и что-то громко рассказывая. Катя заметила меня первой. Её глаза вспыхнули, она ускорила шаг, почти побежала.

– Дима! – крикнула она, и её голос дрожал от радости.

– Катя! – я бросился к ней, и мы столкнулись на полпути, обнявшись так крепко, что я почувствовал, как хрустят рёбра. Её волосы пахли ромашкой, а щёки были тёплыми от ходьбы. Я отстранился, чтобы посмотреть на неё, и не поверил своим глазам: она здесь, настоящая, не сон. Я поцеловал её, мягко, но жадно, будто хотел убедиться, что она не исчезнет.

– Я так скучала, – прошептала она, уткнувшись мне в плечо.

– А я как, – ответил я, гладя её по спине. – Думал, этот поезд никогда не доедет.

Борода, подойдя ближе, хлопнул меня по плечу:

– Ну всё, голубки, хватит ворковать! Веди нас к столу, я с поезда голодный, как волк! – он засмеялся, поправляя свою бороду, которая в закатном свете казалась рыжей.

К 19:00 мы дошли до дома. Внутри уже было шумно: вся семья собралась за столом, который ломился от еды. Дед сидел с важным видом и что-то рассказывал про войну с немцами, дядя Вася, красный от первой стопки, внимательно слушал деда, периодически задавая вопросы, тётя Наташа суетилась у стола, а троюродная сестра Наташка из Черновцов, худенькая и бойкая, подливала всем компот. Мама, увидев нас, заулыбалась и махнула рукой:

– Заходите, заходите! Ты нас познакомишь, Женя?

– Это Катя, – представил я, чувствуя, как гордость переполняет меня. – А это Борода, вы его помните.

– Здравствуй, Катя! – мама всплеснула руками, глядя на Катю. – Садись сюда, милая.

Катя смущённо улыбнулась и села рядом со мной. Мама тут же пододвинула ей тарелку:

– Что будешь кушать? Вот котлеты из сома, вот жареная щучья икра – все домашнее, свежее! А вот картошка с укропом, огурчики солёные…

– Спасибо большое, – Катя покраснела, но взяла ложку. – Я попробую икру, выглядит очень вкусно.

– Правильно, пробуй! – вмешался дядя Вася, поднимая стопку. – За встречу, за Женю, за Катю! Чтоб у вас всё было хорошо!

Все загудели, чокнулись, и я выпил пару стопок водки, но она не брала меня. Как можно опьянеть, когда рядом Катя? Она попробовала щучью икру и зажмурилась от удовольствия:

– Дима, это невероятно! У нас в Гомеле такого не делают.

– Это по старинному рецепту, – пошутил дядя Вася. – Но рецепт бесплатно не расскажу!

Тётя Наташа засмеялась и подложила Андрею еще котлетку:

– Ешь, Андрей, ешь, а то в прошлом году худющий приехал, смотреть страшно было!

После ужина я предложил Кате прогуляться по деревне. Солнце уже садилось, заливая всё вокруг оранжево-красным светом. Мы шли вдоль речушки, что вилась между заброшенных домов. Небо пылало, отражаясь в воде, а воздух стал густым, пропитанным запахом трав и влажной земли. Борода, схватив мой армейский берет, побежал к старым домам, что стояли на краю деревни.

– Какая интересная заброшка! – крикнул он, надев берет набекрень, и запрыгнул на покосившееся крыльцо. Потом он заметил старую лодку у берега, поставил одну ногу в неё, другой остался на земле. Лодка качнулась, ноги разъехались, и Борода, громко хохоча, еле успел спрыгнуть на берег.

– Ну ты и дурень! – крикнул я, но он только махнул рукой.

– А ты попробуй сам, солдат! – подмигнул он Кате, явно стараясь привлечь её внимание.

Катя засмеялась, но прижалась ко мне сильнее:

– Дима, он всегда такой?

– Частенько бывает, – я покачал головой. – Но ты не обращай внимание, он как пацан себя ведет, от армии окосить удалось, вот и дуреет.

Мы стояли у обрыва, я обнимал её, кружил вокруг себя, вдыхая запах её волос. И тут Борода, будто нарочно, толкнул нас – несильно, но достаточно, чтобы я пошатнулся. Мы чуть не свалились в воду, и я, смеясь, крикнул:

– Ты чего творишь?

– Да ладно, не ной! – Борода подмигнул Кате. – Пусть привыкает к армейским шуткам!

Но я заметил в его глазах что-то странное – он явно хорохорился, пытаясь перетянуть её внимание. Я не злился, но почувствовал лёгкий укол ревности.

После заката мы решили идти в Мышанку – потому что в деревне уже не осталось мест для ночлега. Дорога вела через поле, а потом через лес. Было уже темно, только отблески заката алели на горизонте. Воздух стал прохладным, наполненным ароматами лета, что плавно переходило в осень: запах прелой травы, грибов, первых опавших листьев.

Я держал Катю за руку, и счастье переполняло меня так, что я не мог говорить.

– Дима, ты счастлив? – тихо спросила она, глядя на звёзды.

– Больше, чем когда-либо, – ответил я, сжимая её ладонь. – А ты?

– Я тоже, – она улыбнулась, и её улыбка в полумраке была ярче звёзд.

Я знал, что нас ждёт жаркая ночь в Мышанке. Когда мы дошли, усталость навалилась тяжёлым грузом, но я отдал остаток сил Кате. Мы любили друг друга, забыв обо всём, а потом уснули, обнявшись, довольные и измотанные.

На следующий день вся семья снова собралась в Беседках. Родственники, уже изрядно выпив, начали шуметь, и отец достал охотничье ружьё. Мы вышли во двор, прицепили газету к дереву и стали стрелять по мишеням. Наташка из Черновцов, смеясь, выхватила ружьё у отца:

– Дай я попробую! – она прицелилась, и пуля пробила газету почти в центре.

– Ну ты снайпер! – восхитился дядя Вася, хлопая в ладоши.

Я попал пару раз, но мысли были где-то далеко – с Катей. Вечером мы снова ушли в Мышанку, гуляли по старой заброшенной военной части. Я рассказывал Кате, как в детстве лазил здесь с друзьями. Мы поднялись на крышу трёхэтажного здания, чтобы посмотреть закат. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в багровые тона. Катя прижалась ко мне, и я почувствовал, как время замерло.

– Пойдём выше! – сказал я, и мы побежали по лестнице на соседнее здание, на пятый этаж. И чудо случилось: солнце ещё не ушло за горизонт, и мы увидели закат второй раз за вечер. Я впервые в жизни «остановил время». Мы стояли, обнявшись, и я пытался надышаться ею, насмотреться, нацеловаться. Я знал, что эти трое суток – всё, что у меня есть с ней перед долгой разлукой.