
Полная версия:
Чужая Земля
Теперь это были не порывы, минувшее завыло и задуло, пробирая до костей, и Сокольский машинально стал искать в своем воображении укрытие от прошлого.
Юрий кратко изложил содержание беседы по телефону.
- Действительно, странно. Если его интересует Шаталов, то… Причем здесь ты, тем более я, мог ведь с Глебычем связаться? – Юрий пожал плечами. – Ну, что мы сможем рассказать? Конечно, ты больше знаешь, я – меньше: только тот эпизод. Так?
- По крайней мере, нужно дуть в одну дуду.
- Естественно, в одну.
- Хорошо. Тогда расходимся?
-Погоди, есть предположение… - Сокольский поймал невидимую нить рассуждений. – Предположение, что всё это касается молекулярной биологии.
- Конкретно нашей работы? Но мы-то, можно сказать, теоретическими изысканиями…
- Я помню. Составление ДНК-карты человечества, но откуда приходят сведения для нас? А приходят они с археологических раскопок в том числе.
- Ты думаешь, Ершов узнал о происшествии в лесу? Но мы-то голое дитя не видели, я-то решил, что Глебычу показалось спросонья, или исчезновение останков неолитического ребенка как-то важно для Комитета?
- Возможно, важно.
- Как-то всё на соплях держится.
- Да. Самое неприятное то, что нас будут спрашивать по отдельности.
У Сокольского не повернулся язык сказать «допрашивать», потому как не верилось в заинтересованность Комитета, даже слежка с его стороны выглядела плодом больного конспирологией ума, ибо Антон намеренно принял решение «уйти с радаров», не «попадаться в прицел внимания», оттого и выбрал такое направление в молекулярной биологии, чтобы быть подальше от переднего края науки, но и не хотелось зарываться глубоко в тыл и не прослыть никому не нужным. Ему удалось сохранять баланс между научной нужностью и любопытной темой. Он видел ту мысленную мозаику, которая, постепенно собираясь, открывала все дороги, ведущие на территорию Африки, где затягивался в доисторические времена главный эволюционный узел, где жила митохондриальная Ева – прародительница всего человечества. В государстве с официальной атеистической идеологией слово с ветхозаветным душком – Ева – могло прийтись не ко двору, поэтому стоило выбрать нейтральное и языческое: прародительница, или лучше прародители. Женское имя, кроме библейского значения, вспоминалось в связке с фамилией Браунов, но очень хотелось подарить Еве третье значение – митохондриальная прародительница.
Сокольский ошибся насчет раздельного допроса. В обед их вызвали в директорскую комнату для совещаний, что располагалась слева от приемной. Приемная пустовала: секретаря попросили выйти на время обеда.
В комнате для совещаний, кроме директора за переговорным столом сидел Ершов. Говорил только он.
- Вы встречались с Шаталовым Сергеем Глебовичем?
- Да.
- Вы говорили с ним на раскопках неолитического захоронения, которое было обнаружено недалеко от деревни… - Ершов посмотрел в сторону, словно кого-то увидел, но не стал называть населенный пункт. – В пятидесяти километрах от областного центра? От города Горького?
- Да.
- О чем вы говорили?
По очереди они рассказали о беседе на раскопках, припоминая детали.
- Хорошо... Извините, вы не могли бы выйти ненадолго.
Просьба относилась к директору.
Когда тот покинул комнату, Ершов продолжил:
- Дело в том, что дитя в лесу есть эпизод, в который трудно поверить, но он реально случился, если это и было расстройством ума товарища Шаталова, что закономерно. Вы понимаете, о чем я?
- Нет.
- А что случилось с ним? – спросил Юрий.
- Во-первых, встреча человека с обнаженным ребенком в лесу не единичный случай. Больше не имею право что-то добавить. Во-вторых, товарищ Шаталов попал в больницу с онкологией. Мы думаем, это связано с раскопками, но не с песчаной плитой и не с человеческими костями, обнаруженными в захоронении. Везде были следы радиационного заражения, но они вторичны, скажем так. Источник излучения не найден. Понимаете?
- Нет.
- Мы тоже пока не понимаем.
- Вы допрашивали Глебыча?
Ершов пристально поглядел на Сокольского, убеждаясь, что именно он задал данный вопрос.
- Глебыча? Шаталова не имеет смысла допрашивать. Он расскажет тоже самое, что и вы. Хоть неофициально, хоть под запись.
«Значит, допрос был, и Ершов просто сверяет показания, зачем же не сказал прямо?», - удивился Сокольский.
- Если у вас есть вопросы, задавайте? – продолжил Мэл Григорьевич.
- Зачем мы понадобились?
- В качестве свидетелей. Еще вопросы?
- Вопросов нет.
- Тогда всё.
- Погодите… - Антон вспомнил схожесть ощущений от рассказа Сергея и ощущения двадцать один год назад. – Это связано с тем покушением в сорок пятом году в Берлине?
- Дело немецкого снайпера к теме нашей беседы не относится. - Ершов перевел взгляд на Храпачёва. – Товарищ Сокольский вам всё рассказал о том странном инциденте, верно? Если не рассказал, то расскажет.
Мэл Григорьевич, ничего не говоря, встал из-за стола и вышел за дверь, послышались приглушенные голоса – Ершов беседовал с директором. Диалог оказался коротким обменом фраз, которые не возможно было разобрать за прикрытой дверью.
Затем появился директор и спросил:
- Вы чего сидите? Всё закончилось. Вы свободны. Товарищ Ершов ушел. Он остался доволен, но просил молчать о том, сами понимаете о чем, и не расспрашивать вас.
Странный осадок остался в душах Антона и Юрия от скомканной беседы, которая не походила как на беседу, так и на допрос. Больше походило на прощупывание почвы и на желание зацепиться за живого человека, размотать клубок загадочности и отыскать очевидное среди невероятного, но кольца тайны оказались прочными и непроницаемыми, даже если отбросить происшествие названное «дитя в лесу», сославшись на то, что это работа психиатра, ибо галлюцинация есть галлюцинация.
Ершов остался довольным на словах – он так и заверил директора научного института, – но на деле шестым чувством выловил из напряженного воздуха, будто застекленевшего, крохи и толики простой истины: они – Сокольский и Храпачёв – свидетели и не более. Причем свидетели косвенные. Если они захотят рассказать о «галлюцинации», пусть болтают, никто им не поверит, ибо они знают загадочную историю со слов знакомого. Сокольский и Храпачёв находятся в опосредованной связи с Шаталовым. Здесь не было их намеренного желания присоединиться к загадочному событию, получить непонятно какую выгоду. Говоря сухим юридическим языком, состав преступления не найден; они не имели отношения к инциденту в лесу, здесь сыграло роль человеческое любопытство, которое не надо обвинять в том, что оно действует именно так, а не иначе. Любопытство (сколько таких историй припомнить можно) могло сослужить дурную службу, но Юрию и Антону повезло? Видимо, повезло.
И повезло не только, как свидетелям, но и как людям, что не знали одного факта – свежая кровь на костях неолитического захоронения. Она была оставлена не участниками раскопок, а кем-то неизвестным и, если верить подробному биохимическому анализу, что имелся на руках Ершова в виде отчета, красный след оставил ребенок, тем самым переводя видение дитя в лесу из разряда фантастических в разряд реальных событий.
Это был тот упрямый факт, громоздкий и угловатый, что невозможно задвинуть в ящик и спрятать от самого себя. С ним придется считаться, только не ясно куда пристроить или направить упрямство новоявленного героя. «Осколок Реальности» – такое имя Ершов придумал для факта, и не сочетался новорожденный факт в алхимическом браке с теми знаниями, которыми располагали люди, но если смотреть с высоты философствующего ума, то можно, в конце концов, и смириться с этим фактом. Ведь есть мнение, сугубо оригинальное и специфическое, которое считает следующее: не существует агностицизма или гностицизма, поскольку процесс познания есть процесс интерпретации объективного мира, а, значит, вопрос не о процессе познания и исследовании среды, а о несовершенстве инструмента познания. Человеческие органы неидеальны, даже научные инструменты имеют предел чувствительности, а главное – сознание людей пытается дать всему наименование: прикрепить слово, знак, символ, а то, что не имеет ярлыка, того и нет в онтологическом поле, хоть оно и присутствует в мироздании. Кроме того, человек ограничен в пространстве и времени – обладает телом, которое смертно.
Ершов припомнил квантовую интерпретацию вселенной, и поток мыслей, как река, плавно и незаметно привел его к умозаключению, а точнее к гипотезе о том, что дитя в лесу есть проявление интерпретации вселенной, будто мироздание имеет внутри себя несколько версий себя. Вариативность. Матрешка в матрешке. Иногда разные версии событий случайно пересекаются, возникает турбулентность на пути естественного течения. Пересечение подобно вспышке. Появляется артефакт – дитя в лесу. Но по форме событие это не есть то, чем видится при первом, втором, да хоть и при последнем взгляде, а кровь на костях – факт, указывающий и подтверждающий гипотезу о несовершенстве человеческого «познания». Всё выше возникшее, правда, гипотеза, оттого и не является окончательным решением загадки. Возможно, квантовая интерпретация мира – аберрация человечества.
«Познание» должно заключаться в кавычки. Для Ершова такое утверждение выглядело полным безумием. Торжество науки, научного подхода к мирозданию, метод соцреализма в искусстве – беспомощная мишура, что подобна фиговому листу, пытающемуся прикрыть человеческий срам, то есть скрыть от самого себя собственную умственную немощь. Видимо, прав старик Аристотель, вводя принцип подражания действительности, которым руководствуется художник. Искусство подражает реальности, но и научный метод является в каком-то смысле подражанием действительности. Только слепец, когда видит в науке полное и окончательное объяснение загадок мироздания, терпит крах, ибо мироздание готовит для слепца неприятные сюрпризы. Их-то слепец и предчувствует не рассудком, а интуитивно, продолжая сдерживать натиск вселенной, но вселенная есть беспощадный рок и никто не сможет разбить оковы рока. Научная картина мира всего лишь картина, как картина в искусстве, то есть точка зрения художника, особый взгляд, интерпретация действительности. И если так, то гипотеза интерпретации получает право на существование.
Ершов, закрыл папку с отчетом и остановил беспорядочный поток мыслей, начавший походить на бурливую горную реку. В потоке мыслей перемешались и спутались всевозможные уровни осознания реальности. Ершов решил подготовить устный доклад для самого себя, чтобы успокоиться и привести хаос в голове к некоему подобию порядка.
Номер один. Инцидент с Чарльзом. Делу присвоили кодовое имя: «Дитя в лесу». Главный участник наблюдает ребенка краткий период времени, затем видение исчезает. Здесь можно облегченно выдохнуть и успокоить себя тем, что этого на самом деле не случилось. Галлюцинация, которая спонтанно, а, возможно, не спонтанно проявилась, до этого дремала подобно личинке в мозгу Чарльза. Имеются психологические предпосылки к ее возникновению, например, усталость в дороге. Допустимо такое? Вполне. Да, и еще. Упоминался несуществующий автор несуществующего произведения. Это поздняя вставка. Возможно, вставка сыграла роль палимпсеста для какого-то важного факта, который хотели скрыть. Какой факт, неизвестно. Таким образом, документальная история всё равно (пусть она и документальна) имеет вымышленные детали, и чем дольше она живет, тем больше обрастает подобными деталями, хотя свершившееся событие обязано застыть, попав в плен к прошлому, но нет, оно не статично, оно движется, изменяется и развивается. Парадокс? Нет. Тогда что? – Особенности человеческой памяти, особенности восприятия истории.
Номер два. Случай на раскопках неолитического захоронения. Тот же сценарий, но свежая кровь отметает версию о галлюцинации, и вот тут мыслительный процесс хулигански стопорится кем-то «свыше»; так резко замирает велосипедное колесо, если между спиц попадет длинный и твердый предмет. Крутить педали ума невозможно, и транспортное средство падает вместе с седоком. Ершов представил, как он валится на грунтовку в дорожную пыль. В детстве подобное случается не раз, но встанешь, отряхнешься, избавишься от помехи, поправишь спицы, сядешь на велосипед и отправишься дальше. Такого уровня сравнение не подходило, ибо у Мэла никогда в детстве не было велосипеда, да и в целом, как бы он не напрягал ум, так и не смог увидеть ту самую метафорическую палку, которую необходимо вынуть из колеса. Еще бесило (очень точное словечко!), что кости ребенка исчезли. Не воскрес же он и облекся плотью и кровью, а затем сбежал?! Религия – опиум для народа, но не она, а те явные сказки, чудеса другими словами, что служители культа пытаются выставить как реальные события. Чудо как исторический факт – смешно. Фокусник тоже кое-чего показывает, но никто не мнит его волшебником, ведь технология «чуда» ясна: быстрота рук в сочетании с простыми уловками.
Шаталов знал о свежей крови и тоже был в растерянности. Полезное удивление ума, которое должно бы породить решение головоломки и разгадать все горизонтали и вертикали кроссворда, оказалось бесплодным. Сергей также как и Ершов попал в логический тупик, и стало ясно, что либо обман здесь, либо наука бессильна. Два фрагмента мозаичного полотна – кровь и исчезновение детских останков – никак не хотели вставать на место.
В онкологическом отделении Шаталов коротал последние дни, а сознание догорающей звездой продолжало свое привычное коловращение и это спасало не от смерти, а от ее ожидания, будто ты еще есть, а ее пока нет, но когда она явится, ты как нерадивый гость не успеешь на последний пир. Сергей отпустил сознание точно дикого зверя в чащу неведомого, но продолжал следить за ним пристально и пристрастно. Он видел, как сознание выбралось на петлистую тропку мифа, где неолитическое дитя воскресло и сбежало из леса, а капельки свежей засохшей крови оказались кусочками ее души, а еще говорящей стигмой, что кровь есть малое знак жертвы.
Какой же это все-таки нонсенс, все эти странные мысли по поводу и вокруг ночного происшествия на раскопе, они создают преграду между…
- Вы всегда так сосредоточены. – Шаталов не ответил на замечание врача. – Это хорошо, что вы весь в себе. Вы думаете о работе?
- Ну, да.
- Археология... В детстве она кажется загадочной и важной.
- А сейчас рутиной?
- Не знаю. – Врач посмотрел на наручные часы. – Я же не археолог. Сами скажите.
- Скажу одно: я столкнулся с загадкой. Действительно, серьезной загадкой, что… Крах мировоззрения случится, если ее не объяснить логически. Есть тайна, выходящая за рамки науки, это как весеннее половодье готовое затопить всё и всех.
- Это хорошо, - слова врача прозвучали заторможено, точно по инерции, будто рот отделился от мыслительных процессов и получил автономию от мозга.
Видимо, поймав зыбкое состояние собственного ума, врач сосредоточился на внутренних ощущениях и, чтобы не потерять их выдал вновь вербальный маркер:
- Это хорошо.
- Доктор?
- Если хочется, то называйте меня по имени и отчеству. Анастас Ильич. Доктор – это ученая степень, поэтому правильнее говорить «врач».
- Вы…
- Да, я вспомнил. В медицине есть одна загадка, но о ней я расскажу потом. Простите, времени нет.
Врач, бросив взгляд на часы, покинул палату.
Сергей остался озадаченным. Его тайна отступила на задний план и слегка затерялась в дымке беспорядочных слов, крутящихся в голове. Какая тайна может быть в профессии врача? Хотя нет, причем здесь профессия? Врач врачом, но специализация онкология. Раковые заболевания. Следовательно, Анастас Ильич, наблюдая за пациентами, обнаружил нечто интересное. Шаталов удивился себе: он отстраненно отслеживает текущие мысли и обстоятельства, будто это не он сам, а только физическая оболочка, находящаяся в онкологическом отделении. Тело – не он, и это оно имеет паспорт гражданина СССР, а трехсоставное имя – Сергей Глебович Шаталов – ярлык, который оно добровольно приняло.
Тогда, кто он, если не тело?
Человек приходит в этот мир голым во всех смыслах, и только окружение наделяет его национальностью, идеологией, языком, культурой и прочим, и прочим. Так ли это? Можно оспорить. Можно согласиться. Человек – чистая доска, или же имеется то, что принадлежит ему до жизненного опыта, если не учитывать физическую оболочку с ее желаниями и инстинктами?
Слова о тайне были брошены в воздух, и, казалось, они зависли в нем, пока Анастас Ильич не пришел и не развеял их речами своими. Он начал говорить без подготовки:
- Есть одна медицинская тайна. Она касается раковых заболеваний. Раковые клетки это злокачественные, скажем так, организмы, что замещают собой здоровую среду. Болезнь можно затормозить, правильнее говорить, добиться ремиссии при помощи химических препаратов. Некоторые смельчаки, я читал, предлагают локальное воздействие жестким модулированным излучением, но есть сыворотка, которая побеждает болезнь…
- Анастас Ильич, вы сейчас фантазируете?
Врач, странно посмотрев на Шаталова одновременно сквозь него и удивленно, как будто внезапно обнаружил Сергея в палате, ответил вопросом на вопрос:
- А как глубоки ваши знания в медицине?
- Да никак не глубоки. Специфичны. Узко направлены. Конечно, есть база, которая применяется для археологических изысканий. Например, определить по останкам вероятную причину смерти. Это сродни работе патологоанатома, но ближе к эксгумации, или среднее нечто, хотя сравнения здесь неверны, ибо специфика, как я уже говорил.
- Ясно. Постмортальный анализ, - пробубнил под нос врач.
- А что же касается онкологии, то тут я профан.
- Значит, не имеет смысла показывать мои медицинские записи.
- Говорите прямо, Анастас Ильич.
- Есть экспериментальный образец сыворотки мной выведенный. Его я испытал на собаке. Я целенаправленно заразил животное, затем ввел лекарство. И оно – животное – излечилось, но это собака, человек – иной случай.
- А как можно заразить раком?
- Трезво мыслите. Никак. Но мне случайно удалось после множества попыток. Вот именно этого я и боюсь, что случайность сопутствовала мне, и случайность исцелила собаку.
- Вы дали ей иммунный стимулятор?
- А вы говорили, что профан в этой области. Рак это сбой ДНК. Когда ее многократно пытаются разрушить, то есть разрушить на молекулярном уровне, то рано или поздно ДНК сдает позиции. Сбой вызывает аномальное деление каких-то клеток, они и становятся опухолью.
- Это понятно.
- Если давать организму иммунные стимуляторы, то вероятность возникновения рака снижается, но не исключается. Но вот что делать, если рак уже есть?
- Сыворотка?
- Верно. Направленная иммуношоковая терапия. Направлена она на восстановление ДНК. Раковые клетки не затрагиваются. Рак – это следствие, а нужно бороться с причиной – сбой ДНК.
- Но ведь это невозможно. С человеком.
- Пока невозможно.
- То есть, вы хотите получить от меня письменное согласие на эксперимент?
- Да. Желательно. Но не сейчас. Время подумать есть.
Слова в предложениях распались как хлипкий каркас на элементы, что изначально пригнали друг к другу ненадежно – такое впечатления произвела речь Анастаса Ильича на Сергея.
- А если ваша сыворотка… Ну…
- Не сработает? Это будет подобно иммуностимулирующему уколу. Немного ввиду вас в фармацевтику. Любое лекарство состоит из нескольких частей. Первая – главная – активное вещество. Оно и производит всю работу. Второе – вспомогательное – оно подспорье исцелению, хотя само и не исцеляет. Третье – среда, в которой и происходит реакция, это третье наподобие необходимого носителя, который доставляет лекарство до очага недуга. Так вот если первое не срабатывает, то второе и третье никак не вредят организму. – Длинная пауза, после которой врач закончил: – Так что оставлю вас наедине с вашими размышлениями.
Появилось два пути у Шаталова, в конце которых маячили две двери. Одна из них очевидная и понятная, не принимающая сослагательных наклонений, вторая – призрачная, сквозь нее шагнёшь и не заметишь, как окажешься перед первой дверью.
Имелся ли выбор, или в таком положении никакого выбора не существовало, а жила и горела надежда, и огонь ее, не ясно каким топливом поддерживаемый, трепетал, и из каких темных закоулков сознания поступал мысленный кислород, помогавшим жару, и был ли жар полезен?
- Да, мне нужно подумать, - ответил Сергей.
Врач кивнул и, вставая, добавил:
- Завтра?
- Да. До завтра, пожалуй.
Надежда горела, но медленно таяла, как его тело. Анастас Ильич ничего не обещал, ничего не сказал определенного, насколько велика вероятность благополучного исхода, он и сам, верно, не знал, а кроме того, любое лекарство теряло свою силу, если недуг запущен. Пока Сергей не ведал ответа на сложный вопрос, не ведал он его и когда они спустились ночью в подвал под больницей.
- Здесь медицинские склады, - зачем-то пояснил врач.
- Ясно. И здесь…
Откуда-то появился черный пес и заюлил у ног вошедших людей.
- И это в медицинском учреждении, - тихо заметил Сергей, имя в виду собаку.
- Что вы сказали?
- Так ничего. Просто хотел узнать…
- Хороший песик. Хватит. Я сегодня тебя кормил, так что успокойся. – Анастас Ильич потрепал мохнатую голову пса. – Я отвел отдельную себе комнатку для экспериментов.
- Вам не кажется странным?
- Странным что?
- Ну, то, что…
Врач остановился, его спина напряглась, он, обернувшись и сосредоточенно вглядевшись в лицо Шаталова, выдохнул облегченно и промолвил:
- Меня не уволят. Просто они не догадываются.
- Нет. Я не об… – Шаталов быстро нашел иную тему для разговора. – Я не то… Я кое-чего хотел спросить.
- Спрашивайте, не стесняйтесь.
Они подошли к двери помещения, скорей всего подсобного, вверху светилась лампочка, изливая синий свет.
- Сколько людей вы спасли?
- Вы же знаете ответ, так?
- Вы в палате не говорили о людях. Только о собаке.
- Верно. Не хотел открывать всех карт, чтобы свободный выбор остался за вами.
Кажется, у этого странного врача имелись ответы на все вопросы, или он так мог говорить, что создавалось впечатление всезнания.
Анастас Ильич извлек из кармана брюк ключ с самодельным ярлычком. Сергей легко прочитал: «А.И.Ш.». Ясно, инициалы.
- А как ваша фамилия.
- Шатаницкий. Я разве не говорил?
- Нет.
- Странно, мне казалось, я всегда всё помню, и… - Ключ вошел в скважину. – Надо же, экая оплошность невразумительная. – Ключ повернулся и дверь приоткрылась. – Но ничего в следующий раз… Сергей Глебович, что с вами?
- Холодно.
- Естественно. Подвал же. Да и тут вентиляция устроена таким образом, чтобы загонять холодный воздух сюда. Я-то уж привык.
- И всё-таки прохладно.
Сергей зябко пожал плечами.
- Да. С непривычки.
- Холод навевает странные мысли.
- Какие?
Врач, взявшись за ручку, бесшумно повернул ее.
- В не лучшее время мы пришли сюда. Может, стоило завтра? Вот такие мысли.
- Вообще, Сергей Глебович… Ничего, что я вас по имени-отчеству?
- Ради Бога.
- Вообще, Сергей Глебович, странно ждать благоприятного времени. Бери быка за рога, как говориться, а бык – есть символ языческого божества – Юпитера, поэтому мы сейчас подобны богам. Извините за пафос.
Дверь распахнулась шире. Полился яркий ядовито-синий свет, и глаза Шаталова еще долго привыкали к нему после подвального полумрака. Когда же они привыкли, то в мыслях своих он согласился с Анастасом Ильичом про быка, которого надо приручить, а также то, что не существовало никакой иной благоприятной эпохи, а также не было в прошлом золотого, серебряного, или иного металла века. Имелся огромный космос во всех немыслимых и мыслимых изменениях и вариациях, где каждый человек – отдельно взятая звезда. Она проходит вселенский цикл, продиктованный пространством и временем. Она рождается, живет и умирает, но смерть оказывалась не концом, а всего лишь крутым поворотом в иную материальность, оттого-то звезды и горят ярче и вспыхивают в конце цикла.

