
Полная версия:
Чужая Земля
Кошмар закончился и…
- Очнулся, удивился тому, что здесь нахожусь. Секунду не понимал ничего, точно угарного газа надышался. Голова пустая, сердце колотится, - закончил рассказывать о сне Сергей, а секунду спустя продолжил: - Неприятное ощущение. Хотя ничего вокруг поначалу странного не заметил. Летняя ночь. Тепло. Скоро рассветет. И тут услышал шорох, а затем, кажется, заметил шевеление на раскопках. Бесформенный силуэт. Животное забрело, решил, но вскоре всё стихло. Видимо, животное заметило меня и насторожилось. Подумал, да, домашнее животное, деревня же недалеко, минут двадцать-тридцать идти, смотря как, по дороге, или по тропинкам. Собака могла вполне. Не всех в деревне на цепях держат. Немного, конечно, испугался, но включил фонарик, а не надо было. Раздался не то чтобы громкий шорох, а почти грохот и кто-то, шелестя, побежал в сторону леса. Я чуть фонарик не выронил от удивления: невысокий человеческий силуэт, сильно пригибаясь, чуть не до земли, шмыгнул в лес.
- Невысокий? Карлик? – наугад спросил Сокольский.
- Если бы. – Сергей пожевал губами. – Как он исчез, до меня допёрло – ребенок это был. В темноте неясно, мальчишка или девчонка. Нет, с карликом бы не спутал. Точно ребенок. Угловатая сильно исхудавшая фигурка не совсем развита. Растущий организм, как говорят. Голая фигура. В руке оно держало какой-то предмет. Громоздкий и такой же угловатый. Предмет шелестел. Брезент, конечно. Думал кинуться за воришкой, да не стал. Сначала к раскопкам. А там брезент пропал как раз над захоронением, ну, и черт бы с ним, не велика ценность, но кости… Кости взрослых на месте, а кости ребенка исчезли.
- Тогда и появились стекловидные черепки?
- Да. Милицию вызвали, а толку-то. Ну, зафиксировали, протокол составили, удивились черепкам. Благо захоронение, когда расчищали, мы заранее сфотографировали. Хоть какие-то доказательства до происшествия имелись. Правда, часть пленок засветилась, а они хранились в черных конвертах. Честно скажу, до сих пор трясет, как вспомню, страшная это была фигура.
- Почему? Ребенок же.
- Иной голый ребенок чувство беспомощности внушает, а этот вот тут сверлит. – Сергей приложил указательный палец к виску. – Трудно объяснить. Ужас – и всё, а отчего, не понимаю. И страшно оттого, что причин-то для страха нет. Знаете, как некоторые хищники маскируются под невинное окружение, ожидая добычу, вот здесь нечто подобное, но ты знаешь о маскировке, да только кошмарнее становится. Я не суеверный, но нечто невероятное увидел в этой фигуре. Запредельное. Ум не способен такое переварить и объяснить. Будто вокруг ходишь, пытаясь понять, что к чему, а оно тебе не дается.
Сергей тяжело выдохнул. Взгляд его потух и опустел, мысли покинули, он их сам прогнал, не желая вспоминать и проживать ту июньскую ночь. Уж лучше бы выяснилось, что ночь та была продолжением сна-морока, уж лучше бы фигура ребенка не въедалась в каждую клеточку воспоминания.
Сергей заговорил о работе, будто не случилось хищения будущих экспонатов для музея древней истории человечества:
- Полевые работы почти завершены. Захоронение относится ко времени где-то четыре тысячи лет до нашей эры. Нижняя граница – пять тысяч лет. Трудно судить, но лабораторный анализ даст более точный ответ. Вот и всё.
- Спасибо, - поблагодарил Сокольский.
Он увидел жену, которая возвращалась – пора, значит, ехать, - но ему хотелось сказать напоследок Сергею нечто короткое и важное, и на языке вертелись слова. И из призрачного тумана ненародившихся мыслей стали возникать сгустки фраз, словно Антон, не дыша, вглядывался в будущее, но археолог опередил его.
- Знаете, я бы не то чтобы хотел найти вандала, который покусился на раскопки, хотя это важно. Он похитил кости ребенка. Интересно же узнать причину смерти у такого юного организма. Что там произошло? Болезнь? Я бы хотел воскресить древних людей, не в прямом смысле, а оживить биологический материал, сконструировать, достроить его. Желание, правда, неосуществимое.
- Никто не знает, что ждет нас через сто лет в науке. – Сокольский протянул ему руку. – До свидания.
- Я, пожалуй, тут побуду, - сказал Юрий. – До деревни пройдусь…
- Да, стоящая идея, - поддержал Сергей. – Кстати… Мальчишки из той деревни, наблюдая за на нашей работой, задавали интересные вопросы. Не знаем ли мы как выглядели древние люди? Ну, мы им говорим, они такие, как мы, а если их побрить, помыть, в современную одежду одеть, то от нас не отличишь. А пацаны не унимались: нет, не вообще, а как именно эти люди выглядели, которых мы откопали? Прикиньте, именно вот этих конкретных людей, не вообще.
Сокольские, еще раз поблагодарив, отправились к машине.
Спустя час они приехали. Успели вечером сходить с дочерью к реке, посмотреть на холодную воду и на незаметно наступающее золото осени. Антон ненадолго задумался, стоит ли рассказывать Лизе об истоках своей работы, но решил не мешать счастью, да и что есть счастье? Люди все разные, у каждого есть собственное представление о счастье. Человек идет на его зов, видя впереди дом и окно, освещенное желтым бархатным светом. Возможно, понимание счастья – это ностальгия о минувших временах. Когда путник во времени видел каждодневно свет малой родины, то не задумывался о текущем моменте, а прошли года, и преобразилось прошедшее в далекое нежное солнце воспоминаний.
Коллективная память человечества, например, о доисторических временах, или об одном из множества исторических периодов легко окутывается ностальгической дымкой, только не надо забывать, что она существовала не тогда, она возникла позже, здесь и сейчас в твоем сознании. История – это не само прошлое, а наше представлением о нем.
И Антон ничего не сказал Лизе.
Наступил вечер, они вернулись в свой деревенский дом, а когда он укладывал спать дочь, рассказал ей историю о раскопках.
- Здорово, - сказала Юля. – Но стеклянные черепки понятно, откуда взялись.
- Откуда? – искренне удивился Сокольский.
- Они же на плите лежали?
- Не совсем. Плита из песчаника находилась рядом.
- Но и песок рядом был?
- Был.
- Вот.
- Что, вот?
- Я недавно узнала, что если песок сильно разогреть, он превращается в стекло. Плавится.
- Точно. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, пап.
Отходя ко сну, Сокольский опять вспомнил, что собирался рассказать Лизе о том, как он пришел к идее о ДНК-паспорте для всего человечества. «Лиза вряд ли забыла, просто ей не так интересно, да и не такой это важный разговор», - решил Антон, засыпая.
Он готов был забыться, но его сознание взнуздала одна мысль; она смутная, пляшущая на острие здравомыслия, пугала своим хтоническим танцем, и затуманенное восприятие донесло до самых глубин ума эхо приближающейся катастрофы. Это было не предчувствие личной беды. Ну, что с ним могло случиться в текущем мгновении в постели рядом со спящей женой? Даже следующий день не нес краха надежд и прочего. Чувство неотвязного то ли страха, то ли эсхатологического ужаса походило на эхо ощущений давно минувших дней, когда он, служа рядовым в Берлине в середине мая 1945-го года, стал свидетелем инцидента с немецким снайпером. Но если тогда событие представилось детализованным кошмаром о раздвоении реальности, галлюцинацией, то сейчас оно нацепило маску лесного морока – голого ребенка. Антон сопоставил мозаику смыслов и получил ключ от вселенной. Или вселенная так захотела, чтоб он думал. Ключ, в котором сплелись остекленевший песок, таинственное дитя, сбежавшее с раскопок, и странный (даже аномальный для этих краев) загар археолога Сергея, дежурившего в ту ночь.
В воскресный вечер Сокольский позвонил Юрию и напомнил ему о Берлине в 1945-ом году. Безусловно, напомнил их первую встречу, при которой он и рассказал о пятнадцатом мае в столице павшего Рейха, о своих тех ощущениях, ибо они были важны, как и были важны возникшие ощущения от рассказа Сергея.
- Помню. Да. Ты рассказывал. - Юрий сухо обронил слова.
Они в трубке прошелестели, как прошелестели бы пустые круглые предметы брошенные накатом по песку.
- Что думаешь? – спросил Антон.
- Не знаю. Пока не знаю. Завтра поговорим.
Последнее предложение прозвучало до такой степени неопределенно, что Сокольский решил: оно не относилось к нему, возможно, Юрий на том конце провода забыл о существовании телефона, забыл, что его рука держит трубку, и слова «завтра поговорим» относились к чему-то иному.
Когда же трубка была положена на рычажок, Сокольский окончательно пришел к убеждению, что Юрий думал на совершенно иную тему. Почудилось на мгновение, как по телефонным проводам легкой вибрацией пробежала мысль и, если сосредоточится, то на пальцах останется след потаённых стремлений, желаний и чаяний Юрия. Так механические колебания воздуха можно преобразовать в звуковую дорожку на виниловой пластинке и нечто подобное можно сделать и с мыслями.
Глава 4. Зловещая долина
Красное и черное – вот, что остается после человека; после человека остается его смерть вечным памятником, и пусть кто-то стремится оставить след потомками своими, но для кого-то это смешно и забавно, если бы не было так грустно. Этот кто-то считает, что человек обязан прийти в мир и уйти, не оставив следа, растворившись и распавшись на элементарные частицы, не важно какие – метафизические или физические. Этот кто-то и есть само мироздание, и странно надевать на него маску, схожую с человеческим лицом. Мироздание живое, но оно мыслит иными категориями; пусть никто не постигнет тайных ходов, по которым петляет онтологическая нить его, иначе желание раскрытия тайны – есть дерзновение против самих основ мироздания. Оно не допустит этого.
Когда Шаталов коснулся отполированной песчаной плиты неолитического захоронения, когда пережил тревожную ночь дежурства и видел худое и обнаженное дитя, лишенное пола, тогда ему и почудилась то ли на краткий миг, то ли навсегда сопричастность какой-то тайне, будто он осенен ей. Слово «какой-то» как нельзя точнее выражало всю неопределенность и обездоленность ситуации. Никому не стоило говорить об ощущениях, да он и не сказал бы, даже сама история, поведанная Сокольскому, ничего не значила, ибо та тайна находилась вне словесных пут. Можно смело сказать слово, не имеющее феноменологического продолжения, и мир бы людской не перевернулся. И слово это – тайна. За ней стоит нечто, но это нечто вне языковых форм.
- Я, пожалуй, тут побуду, - сказал Юрий. – До деревни пройдусь…
Два предложения были разрезаны тревожной паузой. Первая часть фразы вызвала краткий испуг Сергея. Сергей уловил мимолетное: кажется, Юрий почуял остатное дыхание тайны. Это и вызвало испуг. Будто знакомец, неожиданно оказавшись у врат, рядом с которыми стоял сам Шаталов, намерился вероломно одолеть преграду, войти первым во врата, но вторая часть фразы сняла напряжение. Пройтись до деревни? Интересно, отчего вдруг именно такое решение? Нет, он вряд ли почуял; и Сергей, поддерживая Юрия, произнес:
- Да, стоящая идея. Мальчишки из той деревни, наблюдая за на нашей работой, задавали интересные вопросы. Не знаем ли мы как выглядели древние люди? Ну, мы им говорим, они такие, как мы, а если их побрить, помыть и одеть, от современного человека не отличишь. А пацаны не унимались: нет, не вообще, а как те люди выглядели, которых мы откопали? Прикиньте, именно вот этих конкретных людей, не вообще неолитического человека.
«Прикиньте» имело множественное число, то есть обращение относилось еще и к Сокольскому, но Сергей не смог вспомнить, даже спустя недолгое время, присутствовал ли Сокольский, или он ушел раньше? Шаталов знал точно – в памяти воскресло легко – Храпачёв (такая фамилия была у Юрия) покинул раскопки, видимо, последним из гостей. Его удаляющаяся фигура, его молчаливая, если грамотно так говорить, спина – всё это вспомнилось без усилий, и был вопрос Сергея самому себе: а зачем в деревню ходить? Тех мальчишек найти? И расспросить? О чем?
Юрий ушел и через двадцать минут быстрой ходьбы оказался на месте, еще не совсем понимая, что подвигло его на эту прогулку? Любопытство? Пацаны, которые интересовались неолитическими людьми – вот и ответ, лежащий на поверхности. Но, придя в деревню, завладела им невнятная растерянность ума; невнятной она оказалась оттого, что возникла трудность в формулировке такого состояния. Зачем кого-то расспрашивать из местных, интересоваться, не до конца понимая всех подводных течений собственной души? Затуманенность мотиваций и желаний завладела Юрием, но с точки зрения прямого взгляда, не приемлющего витиеватостей и парадоксов сознания, следует вспомнить: все любят героя с ясно очерченным характером, который никогда не сдается. Повеяло сказаниями и мифами о подвигах легендарных людей, что бросаются в бой с сонмом врагом и рубят шеи многоголовым чудищам. Также всем немного нравится и злодей, который не знает, что будет побежден, но который уверен в своей скорой победе над героем. И вот сторонний наблюдатель истории видит как герой, не смотря на неудачи, идет к своей цели, а злодей возвращается снова и снова, он будто никогда не умирал. Но, видимо, условная реальность мифа, созданная для развлечения зрителей, есть отголосок принципа подражания действительности предложенная Аристотелем десятки столетий назад, а значит, она – условная реальность – не совсем честна со зрителем, читателем или слушателем.
Как бы то ни было, но Юрий узнал некоторые крохи из жизни деревни, а точнее, санатория, примыкающего к ней. Там чуть не случился пожар: уже загорелся гараж со служебным транспортом, но подоспевшие вовремя милиция и скорая помощь всё благополучно разрешили, а огонь потушили собственными силами до их приезда. «А так ничего, тишь да гладь и божья благодать», - закончил историю деревенский житель.
Юрий спустился по грунтовой дороге, ведущей мимо санатория, и, осматриваясь по сторонам, легко определил, где начиналось учреждение для лечебного отдыха – небольшие металлические решетчато-фигурные ворота, – а далее внизу, рядом с той же дорогой, находился гараж служебного транспорта. Он примыкал к неширокой реке, являющейся естественной границей. Двери гаражей были открыты, автослесари оказались на местах, от них Юрий и узнал, где всё произошло.
- Да вот тут и случилось, - лениво указал головой один из автослесарей, сидящий на лысой резине.
Юрий проследил за движением его головы. Действительно, в просторном гараже на полу имелось большое темно-серое пятно с грязными разводами – пытались отмыть, но сажа сильнее втерлась в цементный пол.
Между делом автослесарь, машинально разглядывая собственные промасленные руки, сказал, что «один из отдыхающих санатория слетел с катушек и поджег себя, а еще рядом оказались случайно деревенские пацаны, они и спасли его, иначе – всё, крышка, вот такая веселая сказочка о спасении».
Это могли быть и другие пацаны, не те, что были на раскопках, но кто его знает? Раз мальчишки любопытны, то любопытство их имеет свойство реки в пору сильного таяния снегов, оно растекается всюду и распространяется на всё, оно и могло привести их в гаражи, что опять-таки закономерно, ведь мальчишки интересуются всякой техникой.
«Веселая сказочка не была веселой, но сам случай походил на выдумку: отдыхающий (пенсионного или предпенсионного возраста, очевидно) решил свести счеты с жизнью, не дождавшись естественного исхода», – иронизировал на обратном пути Юрий, хотя ничего смешного; скорей не верилось в подобную историю, она больше походила на сцену из какого-нибудь остросюжетного зарубежного фильма. С иной стороны, вымысел всегда мог стать реальностью, как славянский божок Лель, никогда не существовавший. Лель спонтанно и легко возник из случайного звукового словосочетания обнаруженного близоруким исследователем истории предков русских. Перефразировав внутренние сомнения, Храпачёв решил: «В жизни этой случаются такие истории, в реальность которых трудно поверить, но жизнь – талантливый сочинитель».
Юрий остановился у магазина, спросил об автобусе и направился к остановке. Чтобы до нее добраться, нужно пройти полдеревни, свернуть направо, а далее, держась опять-таки правой стороны, спуститься вниз к круглой площадке, где разворачивался автобус.
Пассажирский транспорт – десятилетний ЛАЗ-695, производящий сухое клокотание из выхлопной трубы – доехал за семь минут до станции, где электрички не пришлось долго ждать. Вагоны оказались почти пусты. Он занял место у окна, стараясь удобнее устроиться на деревянной скамейке, которая была собранна из плотно подогнанной друг к другу лакированной вагонки. Глянул в окно и извлек из кармана брюк небольшой блокнот с коротким карандашом.
«Старик, долго думал над твоими словами. Они до сих пор не дают покоя. Те самые слова, которые ты произнес вечером насчет того… Помнишь? Но сейчас интересует меня, скажем, не текущий момент. Ясно, время пройдет, всё сгладится, возможно, мы узнаем, как на самом деле обстояли дела. Если забыл, то я о том процессе, которого могло и не быть, но он случился. (Данное письмо предназначено для частных рук, то есть для тебя, по почте оно не пойдет). Так вот, возвращаюсь к теме. Как думаешь, в глобальном смысле всё это закончится? Или продолжится? Или же человечество пойдет по иному пути развития, освоит космос, будет летать к иным мирам? Или это лишь добрые фантазии, которые прекрасны, но которые так и останутся добрыми фантазиями, то есть останутся мечтами, да сюжетами для литературных произведений?».
Юрий заложил карандашик между страничками и, вернув блокнот в карман, решил, что он написал хоть и мало, но сумбурно. Мысли запутались как мухи, попавшие в паутину, где пауком было время. Он вспомнил мрачную картину, изображающую Хроноса пожирающего собственных детей, вспомнил эти нечеловеческие глаза и, кажется, окровавленные губы, или губ не было, а имелся растянутый плотью рот – кривая замкнутая линия – и окропленный смертью контур. Губы? Кто-то сказал, что самый плохой орган для поцелуев – губы в том смысле, что они окаймляют ротовое отверстие, предназначенное для приема пищи.
Юрий протер глаза.
Причем здесь губы?
Речь шла о частном письме к Сокольскому.
В общем, старик, есть вопрос: как ты на это всё (на мироздание) смотришь? Какие мысли, или намеки на мысли появляются? Трудно представить, что все предметы и явления не имеют смысла; или природа, космос, вселенная… Мир, наконец-то, не нуждается в целях и смыслах? Он/она/оно самодостаточны?».
Если сосредоточиться на несколько минут, то выходит, что вот это лето, этот день, это прибытие поезда на платформу Московского вокзала и выход на Кировскую сторону, воспринимаются людьми как нечто обыкновенное и должное, и не стоит задумываться над этим, а нужно плыть по течению потока, который вынесет тебя из подземного перехода на площадь Революции, откуда ты отправишься домой и приедешь в собственную квартиру, а с наступлением ночи ляжешь спать и забудешь о разнообразных смятениях ума, что вызваны различными по ясности мыслями. Сон, как сильный ветер, сметет тревожность, оставив чистый лист вместо тысячи знаков и сотни слов о метафизическом танце мироздания.
Но Юрий даже не успел лечь, когда зазвонил телефон. Он решил, что Сокольский желает узнать как дела, как доехал, но в трубке прозвучал незнакомый мужской голос:
- Здравствуйте, товарищ Храпачёв. – и, замявшись, незнакомец добавил: - Юрий Владимирович.
- Алло, кто это?
- Ершов, Мэл Григорьевич.
- Мне кажется…
- Да, возможно, вы меня знаете, но не лично, а со слов вашего знакомого, я имею в виду Антона Андреевича Сокольского. Он рассказывал обо мне вам наверняка. События середины мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Берлин. Помните? – Еще одна пауза. – Я звонил товарищу Сокольскому домой, там никто не взял трубку. Надеюсь в будни застать его и вас непременно.
- Кто вы?
- Я не хотел бы распространяться о себе по телефону и готов всё рассказать при личной встрече. Я знаю, что вы работаете вместе. Но дело касается товарища Шаталова. Вот всё, что я могу сказать.
- Простите… При всем уважении, я ничего не понял.
- Не хочу давать повода для беспочвенных домыслов. Понимаете? Поэтому вы меня извините за туманный разговор. Просто звоню предупредить о нашей будущей встрече.
«Для чего предупреждать?» - хотел спросить Юрий, но сильнее сжал губы, вспомнив о разговоре про Даниэля и Синявского, затем вспышкой мелькнуло: «Кто-то сдал, но кто? Глебыч? Не похоже на него. Да он и не знал о том, что…».
Поведение Ершова, если это его настоящая фамилия, насторожило, ибо было нелогичным. Юрий вернулся к не прозвучавшему вопросу и корабль здравого смысла ударился о скалу то ли неведения, то ли непонимания. Храпачёв не мог понять: зачем предупреждать, если можно не делая сего, а, используя эффект неожиданной встречи с органами, а Ершов явно говорил от их имени, застать врасплох? Или здесь не иначе кроется уловка? Ведь он – Юрий – может встретиться с Антоном и сговориться с ним, чтобы были одни и те же показания, но (проклятая вариативность ходов!) в этом и заключается, видимо, уловка, точнее, провокация. Они проверяют, поэтому мудрее замереть, как животное, почувствовавшее хищника. Уж мысли-то они прочитать не смогут в отличие от четких действий, ибо по ним можно судить, о чем примерно думал человек и почему выбрал именно эти действия.
Зазвонил телефон. На том конце провода был Сокольский.
Он напомнил Юрию о Берлине в 1945-ом году. Напомнил их первую встречу, при которой он и рассказал о пятнадцатом мае в столице павшего Рейха, о своих тех ощущениях. Он четче обозначил слова «эти ощущения» - повторил два раза словосочетание, ибо оно было важно, как были также важны возникшие ощущения от рассказа Сергея.
- Помню. Да. Ты рассказывал.
Юрию показалось, что он промямлил в трубку, точно не испытывая интереса к словам Антона, но на самом деле за безразличием скрылось удивление и трепет перед грядущим. Ершов. Но Юрий не обронил ни слова о нем, ни о телефонном разговоре с ним. Прошлое порой имеет свойство умирать не до конца, а серым зомби блуждать где-то в далеком уголочке пространства и вдруг сбрасывать маску живого мертвеца и представать в полный рост – живым, как настоящее.
Он положил трубку, а где-то одновременно в голове и за спиной продолжали звучать короткие хрипловатые гудки.
Завтра будет понедельник.
Может, сейчас стоит перезвонить Сокольскому и всё рассказать? Нет. Надо помнить о провокации.
Юрий разжал пальцы, сжимавшие гладкий пластик телефонной трубки, почувствовал потную ладонь и уговорил себя, что завтра обязательно пойдет пораньше, перехватит Антона до начала работы и обязательно предупредит.
Юрий опустил взгляд на зеленый телефон, на мирно лежащую на рычажках трубку. Далее взгляд скользнул на черный спирально завивающийся провод, соединяющий трубку и аппарат, на диск из прозрачного пластика с десятью отверстиями, из которых глядели цифры от единицы до нуля, расположенные против часовой стрелки, на металлический зуб ограничителя. Он увидел новое свойство домашнего телефона: монументальность в сочетании с независимостью от естественных изменений пространства и времени.
То, что случилось сейчас, стоило забыть или потерять за плохо проницаемой дымкой из суетных забот.
Новый день начался как обычно, но он вспомнил слова Ершова и не удержался и позвонил Антону (черт с ними, пусть наушничают!).
- Слушай, есть вопрос.
- Говори, - сонно ответил Сокольский.
- Не сейчас, некогда. Он длинный, то есть ответ должен быть длинным. Пораньше сможешь выйти? Пересечемся перед работой? Это личное.
- Личное? Хм. Звучит странно. Ладно. Тогда не задерживай. Буду собираться.
- Пока.
И полчаса спустя, заинтересованный телефонным утренним диалогом, Сокольский первым после приветствий спросил:
- Ну, и?
- Ершова помнишь?
- Да, вчера ж говорил. Берлин. Сорок пятый год.
- Я о другом. Он мне звонил. Перед тобой.
Антону почудилась дверь, открывшаяся настежь порывом прохладного ветра из прошлого. Воображаемые воздушные массы окатили с ног до головы.
- Ты-то здесь причем?
- Шаталов.
- Кто такой Шаталов?
- Забыл? Или я не говорил? Глебыч.
- А, так его фамилия… - Храпачёв кивнул. – Но я его не знаю, если не считать встречи на раскопе в выходной. Ты с ним больше знаком. В общем, не понял, в чем соль?

