Чужая Земля

- Приносим извинения за столь бесцеремонный визит, ибо вряд ли вы согласились бы встретиться с нами заранее по собственной воле, а так, застав врасплох, мы сможем задать всего-то один вопрос, - произнес незнакомец с приятным лицом.

- Чего вы от… Кто вы такие? – спросил Чарльз.

Все трое, молча показав удостоверения агентов ФБР, тут же убрали их.

- Ваше дело – сотрудничество, господин Бизли, - вымолвил холодный красавец. – Тем более, оно не обременительно.

Говоривший машинально извлек из внутреннего кармана пиджака портсигар и вынул сигарету. Сигарета остановилась в дюйме от губ. Агент осмотрел номер, глянул на коллег, остановился взглядом на Чарльзе, держа сигарету между указательным и большим пальцем, затем вернул ее в портсигар.

- Расскажите то, что случилось с вами недавно в лесу, - произнес незнакомец с приятным лицом.

И Чарльз рассказал.

Ему ничего не оставалось, но, рассказывая тот бред или сон о ребенке в лесу и мнимом пожаре, не понял, зачем это нужно было агентам ФБР.

Затем они, поблагодарив, покинули номер, выключив свет.

Слово «бред» заимело новые краски.

Чарльзу привиделся разлом, возникший в логике реального мира, и эти агенты пришли из того разлома, точнее, Чарльз только что провалился в него, где бушевал хаос, где и встретился с ФБР, потом благополучно вернулся в номер, решив, что всё это сон наяву. Рубашка прилипла к потной спине, а во рту возник металлически-солоноватый привкус, будто он недавно лизал латунную ручку двери, а латунь оказалась неприятно теплой и сухой, отчего язык и внутренняя сторона губ чуть поранились.

Вся история, случившаяся с Чарльзом, показалось ему не более чем обман зрения, слуха, обоняния, вкуса и тактильных ощущений, а шестое чувство, в конце концов, оглохло и перестало кидать подсказки.

Вся история, случившаяся с Чарльзом, по мнению Ершова, не более чем обман, созданный неизвестно кем и неизвестно с какой целью. На вымысел указывала одна деталь, будто случайно брошенная в короткий рассказ о приключении одинокого автомобилиста. Деталь бесполезная, и рассказчик не заметил этого, не заметил он и собственного прокола. Никакого писателя по имени Стефано де Рой не существовало, как и не существовало книги со странным названием – «Человек любивший острова». На английском языке оно звучало притягательно, но оттого и пошло: «The man who loved islands». Да, здесь явный вымысел. Никакого Чарльза Бизли не было, а если и был, то не существовало странного происшествия с ним, которое стоило взять да и забыть, но Ершов не смог сделать сего, ибо фантасмагорическая сцена – сцена в лесу облеклась живой плотью реальности, и голый ребенок посмеялся над ним: «Мэлс Григорьевич, а я существую, а вы? Как вы? Ах, ну да, теперь вы не существуете, теперь вы носите другое имя. Ни Мэлс, а Мэл, верно?».

Ершов почти позабыл ту сцену из дела с пометкой «У.М.». Детали распались, превратившись в пыль, остались лишь крупные мазки, как мазки мастихина, но история с Шаталовым Сергеем Глебовичем перевернула его мир с ног на голову, потому как Шаталов тоже видел обнаженного ребенка в лесу.

И Ершов ненадолго представил себя утлым кораблем или пустым запечатанным скудельным сосудом бытия, что океан жизни волен носить сколь угодно долго по волнам и конца не видно этому дрейфу.

Жизни океан уносил корабль далеко в серебристо-свинцово-стальную даль; как и тысячи лет назад, как и сейчас, так и через сто лет – всё повторяется. В этом была незыблемость и обреченность человеческой судьбы, но корабль сделан из большого спичечного коробка, в центре пробито отверстие, а в него воткнута кривая морщинистая ветка – мачта, на которую намотан кое-как кусок полиэтиленовой пленки от парника. Когда глаз объектива плавно переходит на общий план, то зритель видит уже не океан, а вихрящиеся воды весны. Подтаявший снег, лишенный жизни, местами виден на влажном асфальте. Асфальт похож на грубую кожу сказочной рептилии. Возможно, так и представляли люди в древние времена шкуру дракона – не из мелких чешуй размером с детский ноготь, а как шершавую, подобно наждачной бумаге поверхность.

Кораблик удалялся, его несло по играющему бирюзой ручью. Пустой коробок вертело в холодном коловращении, полиэтилен трепало. Наконец суденышко накренилось и застыло. Под ним оказалась решетка, закрывающая канализационный слив. Ручей начал бить в борт корабля. Крен увеличился, и вот мачта и парус коснулись воды. Коробок опрокинуло на бок. Корабль завертело, поток пихал его к другому концу решетки, но разрушить не смог. Весна, порождая новую жизнь и воскрешая силы, пытается убить старое, ибо течение времени не линейно, оно прихотливо и затейливо, поэтому зритель видит цикличность и повторяемость кадра бытия, точно закольцевал его всеведущий монтажер.

В следующее мгновение весенний поток, асфальт, клочья мертвого снега и большой коробок из-под спичек медленно погрузились во тьму, оставив после себя черный прямоугольник, что вскоре превратился в белый плоский экран. Зажегся свет.

- Ну, как тебе? Что думаешь?

- И это всё? – спросил Сергей, жмурясь.

- Ну… А ты чего хотел?

Сергей не ответил. Он понял кинематографическую метафору, что жизнь есть игрушка в разновеликих потоках вселенной, но говорить банальности ему не захотелось. Он уловил тонкое как лезвие бритвы ощущение, что царапнуло словами, но они возникли позже, как догоняющее эхо.

Вначале появился образ и тихая странная мелодия, в которой ощущалось пространство как большая квадратная коробка с двумя щелями, чрез них проскальзывала кинопленка, она и есть суть времени, и сознание никуда не двигалось, оно стояло на месте, а сквозь сознание текло время и пространство. Человек не преодолевает мироздания, а наоборот – всё проходит через него; и человек оказывается прозрачной субстанцией вселенных и вселенных. Ведь мы, например, можем смотреть на мир сквозь стекло. Так пространство и время нечто подобное творят с человеком. Они глядятся сквозь сознания всех живых существ, и, кто знает, возможно, и сквозь мертвую материю, которая и не бездушна вовсе.

- Обыватель, - вновь обронил слово Сергей, будто вынося приговор, но всего лишь случилась невольная пауза в предложении, - он сказал бы тебе следующее: а где сюжет?

- Да кому они нужны, эти чертовы сюжеты?! – возмутился приятель. – Зачем, для чего мы цепляемся за них? Всё течет, всё изменяется. Прошло время статичных кадров, вычурных и пафосных поз, поставленных речей, согласен? Настроение и естественность – вот кредо. Понимаешь?

- Да, Василь.

- Сюжеты… Если говорить научным языком, их типология известна. Стандартный набор сюжетов ограничен, но можно до бесконечности менять местами детали. Отсюда и возникает оригинальность в искусстве.

- А какие задачи ставит современное искусство?

- Искусство никому не должно.

- Свободно?

- Да, если ты умеешь пользоваться свободой. Нравственное самоограничение. Сечешь?

Сергей согласно кивнул.

Он осмотрел зал. Редкие места оказались занятыми. Кроме них, были еще пять человек, среди которых мальчик лет десяти. Его он смог заметить, ибо юный зритель сидел в кресле рядом с проходом, как и Сергей, только по правую сторону.

- А что за мальчишка?

- Киноман, - ответил Василь то ли всерьез, то ли с иронией.

- Ты его знаешь?

- Да. Частый гость. Андрей, кажется, зовут. Сын Ермаша.

На мгновение показалось, что на белой поверхности прямоугольного полотна, как в ванночке с химическими реактивами, где плавает фотобумага, прорастают знакомые черно-белые кадры: квартира, в ней группа молодых людей – парни и девушки. Чуть в стороне от центральной вертикальной оси воображаемого кадра двое – он и она – слагают себя в размеренном танце. Они не смотрят друг на друга, они стоят плечом к плечу, но не касаются плечами, взоры опущены к полу, где их ноги зеркаклят друг друга в непрерывных хореографически выверенных плавных и красивых движениях. Каждое положение нижних частей тела изящно, мановения рук лишь помогают не сбиться с ритма.

Сергей и Василь идут туда, чтобы исчезнуть бесследно из просмотрового зала и попасть в зал иной, где их появление не удивляет никого. Попервоначалу новоприбывших гостей не замечают, ничто не говорит в пользу оного, только затем редкие приветы возникают в воздухе и растворяются. Сергей и Василь раньше появлялись здесь как гости и вот опять, словно встали на место и точно совпали очертаниями своих натур с очертанием непринужденной вечеринки – так легко встают фрагменты мозаики в витраж сиюминутного дня.

- О, курочка?

- Она.

- Свежая?

- Тридцать второго года.

- Я серьезно.

- А я пошутил.

- Интересное письмо отца с войны сохранилось. Прочитал – как в книгу посмотрел.

- Да? Прочти.

- Не с собой.

- По памяти?

- Примерно, можно, пожалуй…

- Ну-ка.

- Каждый день, родная, мы включаем музыку для фрицев, играют Катюша и Андрюша. Немцы танцуют, мы – смотрим на их танцы и посмеиваемся, и говорим про себя: хорошо пляшут, молодцы!

- Это всё?

- Там, конечно, упоминаются названия населенных пунктов, но военная цензура вымарала, но сейчас это не так интересно. В конце как обычно приветы дорогим и родным, и низкий поклон «тестяге».

- Неплохо написано. Если судить только по этому фрагменту.

- Какой слог.

- И я о том.

- Как же.

- Сколько лет прошло?

- Как вчера.

- Двадцать один.

- Мда.

- И ведь без патриотизма.

- На самом деле он есть.

- Как писал Толстой: скрытая теплота патриотизма.

- А что это?

- А кто задумывался?

- Сам посуди, вышел из леса отряд, ясно, что разбитые французы, наши напоили и накормили их, они отогрелись во всех смыслах, а на деле?

- Продолжай.

- Скрытая теплота патриотизма?

- Не понял.

- Если кто-то появился из леса во время войны – будь настороже, ведь кто, если не мы? Если не мы, значит, враг, значит, бей врага.

- Помню агитационную короткометражку. Телеграфистка принимает телеграмму. В ней набран примерно следующий текст: на Москву идти не советую, проиграешь войну. Телеграфистка поднимает глаза к окошечку, а там – Наполеон. Такой стандартный Наполеон: цепкий и пронизывающий всё и вся взгляд, офицерский мундир и треуголка.

- Так выходит Лев Николаевич приврал?

- Отчего же?

- Профессиональный историк камня на камне не оставит от романа, точнее, от того, что касается Отечественной войны восемьсот двенадцатого года.

- Однажды Толстой вышел на ступени своего дома в Ясной Поляне, посмотрел задумчиво вдаль, а там паровоз пускает дымок, паровичок похожий на гусеницу не спеша ползет по рельсам. Из задумчивости Льва Николаевича вывела благородная дама, вся она такая в кринолине бухается на колени перед живым классиком с возгласом: «Батюшка, граф, пожалейте!» Однако Толстой, не отрывая взгляда от паровоза, произносит: «Надо, Анна, надо».

- Но как-то больше веришь…

- Смотри, наполеоновская армия случайно наткнулась на Шевардинский редут.

- Разве нет?

- Бородинское сражение.

- Как представляется наступающая армия? Это как поток, потоку ставится заслон, а затем успеть окопаться.

- Не знаю, я не разбираюсь в этом.

- Сложная тема.

- А как же еще, да разве так: минуточку, стойте, вот здесь будет генеральное сражение, так?

- Нет.

- Толстой создал миф о русском воинстве.

- Не понимаю. Это плохо?

- Отчего ж?

- Миф создает реальность.

- Глубоко копаешь.

- Тише!

- Телефон!

- Возьмите трубку! Спасибо!

- Кого?

- Какой… Какой-то Сергей Глебович.

- Глебыч! К аппарату!

- Спасибо. Ничего, что дал твой номер?

- О чем ты, старик!

- Алло. Да, я. Отлично. А у тебя? Погоди. Повтори. Где? Горьковская область? Серьезно? А как нашли. Какой грибник? Я тебя слушаю и не перебиваю. Так… Так… Значит, песчаная плита, обработанная, грубо шлифованная. Верно? Вертикально поставленная? Мегалит? Ясно. Становится интересно. Выходы культурных слоев на поверхность имеются? А то шутники, знаешь ли… Нет. Я не это имел в виду. Бывает, сказал, не подумав. Хорошо. Меньше слов – больше дел. До встречи.

- Что там? Очередные следы древней истории?

- Очередные.

- Интересная работа – касаться прошло. Оно как будто оживает.

- Говоришь расхоже.

- Главное, что не пошло.

- А что есть пошлость.

- Пустота.

- Вкусовщина.

- Это в искусстве.

- А в жизни?

- Я и говорю, пустота.

- Звенящая пустота.

- Кстати, об истории. Если не касаться, в прямом смысле не касаться руками истории, то вроде, она тебя и не касается.

- А это уже в переносном смысле? Я про последнее слово.

- Да.

- До встречи.

- Потом расскажешь?

- Василь?

- Бывай, старик.

- Расскажешь?

- Интересно?

- Всё новое – интересно.

- Жизнь играет красками рассвета, и Земля кружится в солнечных ветрах… Как там дальше?

- Вдаль летит веселая планета, забывая горе, ужасы и страх!

- Отличные стихи, Глебыч, и рифма тоже.

- Главное, простые. Счастливо.

Но в стихах рифма неважна, так решил Сергей, покидая знакомых. Главное ритм, ведь есть же те самые свободные стихотворения или белые стихи, где определенный размер и последовательное – тоже индивидуальное – сочетание ударных и безударных слогов.

Мысли невольно перекинулись на археологическую находку, обнаруженную в пятидесяти километрах к северу от Горького. Она опять показалась ему неуместным розыгрышем коллег, ибо всё в ней фантастично и наполнено элементами, преднамеренно выступающими над гладью рассудочности, над равниной здравых смыслов. Но с иной стороны все великие и не очень великие открытия начинают отсчет свой с нелогичности, а искусство с большой буквы «И» было, есть и будет всегда нарушением устоявшихся норм. Всегда маленькая революция стиля зарождается с ошибки, со сбоя, со случайного элемента.

О чем же тогда говорить в археологии как не об открытиях, что переворачивают представления о древности? Если бы каждый раскоп дарил новое открытие, не только дополняя представления о картинах времен минувших. Но мнения со стороны были обывательскими взглядами. Они не лишены здравого смысла, но в определенные моменты, когда дело археолога связанно с рутиной, являлись по-дилетантски наивными, порой смешными.

Здравый смысл…

Опять мешал здравый смысл, ибо он делал человека слепым. Когда человек смотрел на мир под одним углом, не задумываясь о смене координат, то в злополучный миг бытия наступала растерянность мозга, затем следовали попытки запихнуть старую опару мыслей в возникшую внезапно посуду.

Сергей попытался сделать подобное, но вовремя остановился.

По прибытии его на место будущих работ разрешение – открытый лист – было получено и действовало до следующего лета шестьдесят седьмого года. Письменное уведомление в администрацию Борского района по охране объектов культурного наследия так же подали с указанием места раскопа.

Мысли Сергея рассыпались и превратились в хаос, когда он увидел песчаный мегалит в форме плиты, абсолютно чистые и гладкие поверхности которого поразили, ведь песчаник разрушается быстро, хотя… Он аккуратно прикоснулся ладонью к ребру плиты, ощутив вибрацию, текущую из чрева Земли. Сергей отогнал настойчивое видение. Дрожание – обман чувств.

Он осмотрел очищенную площадь и спросил коллегу:

- Уже наметили?

- Да, вон там, Глебыч, видишь? Флажки?

- Вижу.

- В этих границах и станем изыскивать. Ефрем предполагает, что это поздний неолит и… Фатьяновская культура.

- Серьезно?

Собеседник пожал плечами.

Сергей еще раз окинул взглядом местность, и холодок коснулся затылка. Неуместный вопрос выпрыгнул чертом: «Здесь что-то не так?». Глупое предчувствие. Во-первых, никогда предчувствий не было раньше. Во-вторых, он сам выдумал его, дорисовав внутренним взором глубины озера предмыслия, где предчувствие как большая золотистая рыба нарушила ясное зеркало логики, ударив хвостом по поверхности.

Визуальное обследование дало понимание, что центр, вокруг которого будет крутиться работа – мегалит, хотя большим камнем его не назовешь – с человеческий рост, ширина – полметра, толщина – пядь. Кажется, имелись выходы подземных пород – интересные такие неровности, но их еще придется проверять. Создалось впечатление, что это древнее захоронение, или культовое место – мегалит на это указывал, но его возраст надо установить по возможности точно. Он нереален для этих мест, будто принесен сюда, только вот чем, или кем?

Площадь работ небольшая, тесновато, шурфы придется делать в один квадратный метр. Сергей пока не знал, где их рыть. Нужны следы водотоков. Может, раньше имелся небольшой водоем. Овраг, балку не мешало бы найти.

- Ну, что? Есть еще какие-нибудь идеи?

- Я бы металлоискателем пошукал для начала.

- Вокруг мегалита, - поддержал Сергей.

- Точно. Ну? Пошли?

- Они в деревне?

- Да. Ждут нас там. Рядом с магазином авто кинули. Едой затариваются. Я сказал, что мы подойдем. Недалеко тут.

Перед глазами Сергей продолжала стоять песчаная плита.

Поздний неолит?

Фатьяновская культура?

Почему?

Ну, предположим...

Сергей сомневался.

Пока пахло открытием, но дым можно устроить и без огня, ибо самые невероятные загадки приводили к простым объяснениям. Все куски головоломки могли с хладнокровной жестокостью встать на места, рисуя знакомую картину прошлого, но мегалит выглядел слишком молодым – время его будто и не потрепало. Судя по цвету поверхности, он обладал, как Сергей назвал бы, глинистостью, а такие «артефакты» могли продержаться и тысячелетия, но время не щадило всё равно. На открытых пространствах песчаник разрушается со скоростью одна-две десятых миллиметра в год, а тут лес. Лес стоял тогда? Раньше, в позднем неолите? Да к черту этот поздний неолит! Предположение о нем подобно камню, наугад брошенному в туман минувшего, а вдруг отзовется кто-то, но не надо кидаться в прошлое – могут ответить так, что мало не покажется.

И ответ оказался прост, загадочен и неожидан: песчаная плита уходила вглубь, она скрывала в своей подземной части рисунок рыбы – не примитивное изображение двух пересекающихся дуг и соединяющая одни концы ее вертикальная черта – что-то на подобии хвоста, а объемная и отчасти пугающая графика. Не думалось ни секунды, что поздненеолитический человек способен составить трехмерную иллюзию на плоскости мегалита. Не был так развит и натренирован человеческий мозг, чтобы создавать оптические обманки. Но, возможно, это скороспелый вывод. Никто в археологических кругах не стал бы заявлять о том, что древнему человеку недоступно изображение перспективы на плоских поверхностях – нет неоспоримых доказательств.

Рядом с изображением фантастической рыбы нашли кости трех человек: мужчины, женщины и ребенка, следовательно, семейное захоронение.

- Удивительно!

- Что удивительно? – спросил Сергей.

- Мы их нашли. Дело случая.

- Точно.

- Представь, тысячи лет назад жили эти люди, о чем-то они там размышляли и, наверно, понимали, что вскоре уйдут в небытие, не оставив следа.

- Или не размышляли.

- Возможно. Но вот ушли в безвестность, а мы скоро узнаем их историю по косвенным признакам. Были бы они бессмертны, спросили бы у них: как тогда на самом деле жили люди?

- Вряд ли б рассказали.

- Думаешь, забыли свою жизнь с течением времени?

- Да. И кроме, никакой культуры древних не показали бы нам, потому как не существовало ее.

- Это… Не понял.

- Смерть, точнее, страх смерти порождает культуру.

- Не совсем я допёр. Объясни.

- Согласен, что культура это своего рода дерзновение против смерти?

- Звучит странно…

- Человек смертен, и чтобы увековечить себя придумывает культуру, письменность, в частности, чтобы передать себя потомкам. Свои мысли, чувства…

- Здесь я согласен.

- Ну, вот, ответ на поверхности.

- То есть, если вообразить цивилизацию, представители которой физически бессмертны, они бы не изобрели культуры?

- Точно. Страха-то нет.

- И все-таки...

- Смотри. Всё лежит перед глазами, но лежащее перед глазами не всегда очевидно. Слышал наверняка о машинах, заточенных на творчество. Якобы творчество. Например, машины сочиняющие музыку, и нам кажется, стоит чуть-чуть подождать, немного усовершенствуют эти механизмы, и они заменят композиторов, художников, прозаиков и поэтов, но это заблуждение. Искусство – форма, через которую действует культура, вот машины и будут повторять эту форму, оставив в стороне суть, ибо суть они не постигнут.

- Хочешь сказать, машины научатся только компилировать?

- Компилятивное искусство – звучит современно. Человек, создавая механизм, желает себя увековечить. Значит, он, в конце концов, создаст надежный механизм, то есть почти бессмертный.

- Вон оно что! Издалека зашел.

- Имитировать можно, пережить этого машине нельзя.

- Я с тобой не согласен. Ведь машина сможет научиться рассуждать о смерти, даже бояться смерти. Или ты скажешь, что это тоже имитация?

- Так и скажу. Машина сможет использовать накопленные людьми знания. У нее перед глазами будет множество текстов, и она их начнет комбинировать и преобразовывать в весьма убедительные рассуждения на вечные темы, но это со стороны, то есть с точки зрения человека так будет выглядеть. Философствования эти эмоционально заряжены, главное не забывать: всё это симуляция мышления.

- А аргументы где?

- Во-первых, у машины нет страха смерти. Она не умирает как человек, она не осознает свою космическую конечность и обреченность. Она, являясь былинкой мироздания, не видит этого так, как должная видеть, как видят это люди. Во-вторых, она может присваивать опыт любого человека, но не проживать его так, как проживаем его мы, но ей и не обязательно, то есть машина лишена онтологической сути. Она вне истории. Конечно, умные механизмы, например, смогут писать тексты, но не смогут создавать великую литературу. Инструкция по эксплуатации, текст? Текст. Но не литература. Так же и с музыкой, и с живописью, и прочее. Мелодия, но не симфония, рисунок, но не живопись. Я, конечно, упрощаю. Наконец, в-третьих, машины созданы как алгоритмические искусственные существа, если их можно назвать существами. Их мышление – это алгоритм, а человек творческий не всегда пользуется алгоритмом и логикой. Он создает в своей голове диалог с самим собой, который из будущего. Это своеобразное мысленное путешествие в еще не наступившее время, чтобы встретить там себя. У машины нет, и не будет личности, не будет нарушения логики – парадокса, потому что очень часто через парадокс возникает новое.

- А если научить парадоксу ее?

- Нельзя. Научить, значит, дать алгоритм, а алгоритм есть отсутствие парадокса. Вот поэтому у нее не будет авторской интонации и великих произведений искусства.

Они замолчали. Коллега, глубоко задумавшись, не спросил о машине времени, а Сергей ожидал подобный вопрос и придумал уже ответ, что человек никогда не создаст машину времени, ибо это нарушит принцип сингулярности мироздания. Разрушение единственности пространства и времени вызовет коллапс, но это всё в теории. Непонятно откуда родилась уверенность, что мироздание не позволит превратить фантастку Герберта Уэллса в реальность.

Шаталов вспомнил массачусетскую машину из «Далекой Радуги» Стругацких. Точнее, ее там не было, она лишь упоминалась как неудачный эксперимент привития кибернетическому механизму свойств интеллекта. Но искусственный интеллект стал вести себя не так. Была еще чертова дюжина – группа из тринадцати ученых, занимавшихся сращиванием себя с машинами, однако, один из выживших, Камилл, кажется, его звали, заявлял в конце произведения, что эксперимент по сращиванию не удался: человек не смог стать бездушной машиной, а машина стать полноценным человеком.

<…>

Стефано де Рой «Человек любивший острова» (сборник рассказов).

Каталожная карточка.

Рой С.

Человек любивший острова: сборник рассказов / С. Рой ; сост. Ж. К. Робер ; худож. Р. Дюбон. – Париж : Альбатрос, 1949. – 315 с. : ил.

<…>

«В ответ на запрос за номером <цензура> довожу до Вашего сведения, что писатель Стефано де Рой имеет единственное издание книги (сборника рассказов) под названием «Человек любивший острова» в количестве 500 экз.

Никаких биографических сведений об указанном выше авторе не обнаружено. Проведенные мной дознания <цензура> указывает на то, что имя «Стефано де Рой» является псевдонимом. Указатель<документ обрезан>»

<…>

Человек полюбил небольшой остров, благодаря тому, что этот кусок суши одарил его правом на одиночество, но обо всём следует рассказать по порядку и размеренно, исходя из того, что ни при каких обстоятельствах не стоит торопиться, пусть остальные люди спешат, они в плену у суеверий своего времени, а ты вне времени, ты вне пространства. Не стоит расширять насильно границы, пусть пределы складываются естественным ходом, но никому не следует вторгаться на твои территории.