Чужая Земля

- Вот именно, бродили. Бродить еще не значит быть. Другими словами, животные не существовали для Адама и Евы.

- Ты ушел от вопроса. Что это за ощущения? Интуиция? Нечто инстинктивное? Своего рода вдохновение?

- Скорей, метафизическое.

- Ты говоришь о Боге?

- Никакого Бога нет, есть боги, и они вот здесь. – Он указал на свою голову. – Я имею в виду мироздание.

- Оно, по-твоему, способно проявлять волю?

- Да. И я почувствовал эту волю на себе.

- Что хотело мироздание?

- Не знаю.

- Ранее говорил, что оно хотело, чтобы ты стрелял и убил, или не убил, рядового Красной Армии.

Снайпер, опустив голову, перебирал слова в мозгу, и Ершов, кажется, услышал это перебирание. Оно походило на шелест зыбучих песков.

- Трудно объяснить, - вымолвил Эрхарт.

- Тебе придется это объяснить.

- Убийство советского солдата – это не то, чего хотело мироздание. Это простое действие, которому я был обучен… Оно… Это как бы ширма, за ней мироздание скрыло свои настоящие желания и действия.

- Как у нас говорят, для отвода глаз.

- Да, что-то в этом роде. Обман. Есть же подставные лица, а это подставные желания и подставные действия. Другими словами оно хотело от меня сих действий, и чтобы я воспринял их в качестве настоящих.

- Хорошо. Второй вопрос: игра с пространством, которая описана в записной книжке, вечно повторяющийся день, стрельба из снайперской винтовки, твои рождения и смерти – всё относится к ширме?

- Да. Ширма. Шоры. Можно назвать как угодно. Мне нечего более сказать вам. Я не знаю, что вы желает услышать?

- Правду.

- Правда лишь в том, что правда спрятана от меня.

- Но мы должны вскрыть все факты этого странного дела.

«Факты?» - удивился Эрхарт.

Русские действительно оказались странными, они вели странные допросы.

Хотя причем здесь национальность?

Причем здесь положение пленного?

Его так и не покинуло ощущение невидимого тяжелого взора вселенной.

Сумрачный глаз довлел над судьбой.

Эрхарта заперли в комнате на последнем этаже и, смотря сквозь оконный проем без стекла, его поразили безлюдье на ночной улице и нечеловеческая тишина, но какова она – тишина нечеловеческая – должна быть? Странное словосочетание само вышло на Эрхарта, как наемный убийца с ножом, поиграло холодным оружием перед носом и скрылось, оставив в недоумении: как так? Ты – убийца, ты должен совершить убийство. И, если вселенную невозможно ни обмануть, ни уничтожить, так отчего же некто с ножом не выполнил заказа мироздания?

Эрхарт, прогнав сутолоку мыслей, всмотрелся.

Город всё еще жил в состоянии войны, и этим могла объясниться пустынность и тишь, но где-то сбоку, словно вне пространства и времени тёк ядовитый синеватый свет. Внизу ходил часовой. Он его не видел, лишь слышал сухой хруст под сапогами.

Воздух остекленел.

Небо застыло обсидианом, и синий свет был единственным живым объектом на улице, в городе, в стране, на планете, в космосе.

Эрхарт машинально поднял руку и слепо осмотрел кисть. Она показалась чужой и лишенной индивидуальности, она представилась ему силуэтом кисти любого другого человека, или трафаретом жизни, но не самой жизнью, или контуром смыслов, внутри которого заночевала пустота.

Он сел на скамью, приставленную к столу. В углу у окна располагался шкаф. Подумалось на мгновение, что заперли в той же комнате, откуда он стрелял, но в темноте интерьер стушевался, став похожим на жизнь без содержания.

Больше всего на свете Эрхарт хотел уснуть.

Он лег на скамью и закрыл глаза.

Сон не приходил, только тишина текла в уши, лился синий уличный свет на периферии сознания, и источник света был необъясним.

Эрхарт вспомнил о странной книге в той комнате – громоздкий и неудобный фолиант с лаконичным заголовком «Arcanum». Внутри него имелось множество страниц испещренных цветовым шумом: случайное сочетание черных и малахитовых цветов. Он пытался всмотреться, пробовал расфокусировать зрение, ему даже на мгновение показалось, что удалось выудить из хаоса порядок и прозреть навсегда в глубину, где на дне морском хранилось сокровище. Черный ларь распахнулся и захватил всё внимание немецкого снайпера. Там как в перевернутом зеркальном отражении появился солнечный день, застывший между двух бездн.

- Эр, куда ты смотришь? Прекрати!

- Что?

- О чем ты задумался?

- Я?

- Не глупи. У тебя был такой взгляд, словно… Словно… Я не знаю.

- Я задумался.

- О чем?

- Показался синий цвет в темноте. Такой странный цветок, прорастающий среди улицы разрушенного города. Я даже понял, что за город. Это Берлин.

- Ты не болен?

- Я? Нет, но мироздание…

- Если б я была на месте мироздания, я наказала бы тебя.

Эрхарт не ответил. Он, бросив короткий взгляд на нее, опять посмотрел на каменную стену, идущую вдоль улицы, и не увидел стены. Он заметил не преграду, а то ли причину, то ли последствие всего сущего на Земле.

Пройдет много лет, и немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий день застывший точно посередине между двух великих войн двадцатого века, в котором имелись все дары великих богов, что отверг он с шуткой и весельем под бодрое бряцание оружия на европейских площадях; забудет о том, что онтологический релятивизм, протестантскую этику и желание поиграть в бога, пощекотав рога сатане, спрятал под маской сверхчеловечности, и, обессилив, наконец, не смог справиться с тем, что реальность победила его, когда показалось на чуть-чуть, что он-то и управляет этой реальностью.

А был ли Бог?

Или эта красивая формула, или поза человеческого ума, пожелавшего дерзить смерти в лицо? Хотя дерзить вечности, а смерть и вечность оказались тождественными в сознании Эрхарта, человек начал с изобретения письменности. Непонятная закорючка на куске обожженной глины была заявкой на бессмертие среди вечной жизни вселенной. Но, возможно, смерть и жизнь равны друг другу? Кто-то дерзкий пошутил вдруг зло: смерти не следует бояться, убивает не смерть, а жизнь, вот жизни-то и стоит опасаться.

И, застыв у стены в ожидании расстрела, немецкий снайпер Эрхарт Эб Юнгер, вспомнив сие, перемешал в мозгу воспоминания и вдруг внимательно рассмотрел край истины, за который собирался ступить, а глянув за край, встретился лицом к лицу с бездной, что, направив синий и ядовитый луч в него, приняла еще одну жизнь.

Пройдет немного времени, и малая горсть его просыплется в небытие, и Ершов, стоя у стены, после расстрела немецкого снайпера Эрхарта Эб Юнгера отчего-то вспомнит близкое будущее, в котором он ждет в приемной в Москве.

Он сидит на жестком кожаном диване, у ног стоит фанерный чемодан, усиленный стальными ребрами и уголками. И в спокойно-напряженном ожидании приема Ершов вспоминает недавнее прошлое – берлинскую стену, изрешеченную осколками и пулями, вспоминает себя стоящего рядом с ней, вспоминает мир, который недавно сгинул, не оставив после себя ничего, кроме исторических хроник, что превратятся в миф, а впереди притаилось грядущее. Оно было неизведанным полем с не пророщенным зерном, но желание пересечь это пространство вызвало у Ершова затаенную тревогу, ведь одно дело – прожить хоть как-то жизнь, иное – перейти поле.

Он опустил взгляд на чемодан и тяжело выдохнул. Новая мысль готова вот-вот была народиться, ее слабый росток пробился в сознание из будущего, но чужая речь смела росток:

- Мэлс Григорьевич, товарищ Таласов просит к себе.

«Наконец-то», - мелькнули слова.

Кисть уверенно взяла кожаную ручку чемодана. Ершов направился к кабинету, не стуча, приоткрыл дверь с металлической табличкой «Таласов. Б. Л.» (больше никакой информации не было) и, встав в проходе неуверенно, уточнил:

- Можно?

- Проходи. – Таласов кивнул, бросил взгляд на раскрытую папку на столе и, закрыв ее, отодвинул в сторону.

Можно играть штампованными фразами, фразами-клише: «засосало под ложечкой», «от напряжения был натянут как струна», - и прочее, и прочее, но Ершов ощутил, как внутри погас невидимый светильник, и мраком, точно копотью, покрылось всё. Причиной тому оказался Лаврентий Павлович Берия, точнее его явное отсутствие здесь. Что это? Потеря интереса к делу? Или потеря доверия?

Таласов объяснил:

- Лаврентий Павлович курирует другой проект. Сами понимаете, Мэлс Григорьевич, ничего рассказывать не имею права. Меньше знаешь – крепче спишь, да и никто посвящать меня не собирался. Садитесь. Я закончил читать ваш рапорт. Весьма удовлетворен.

Ершов сел на стул.

- Единственное, требующее объяснений, - продолжил после короткой паузы Таласов, - ваши невысказанные сомнения по упущенным… Хм… Возможностям. Скажем так: вы упустили нечто, как вам кажется важное, так дайте объяснение этому сейчас, этому важному. Скажу наперед: рапорт принят. И все-таки я слушаю.

- Существуют два странных предмета: дохлая птица в пустом книжном шкафу и таинственный фолиант, который у меня в чемодане. Если к книге «Arcanum» найдется ключ и страницы будут дешифрованы, то отлично, но вот дохлая птица не найдена.

- Но она была?

- Да. Имелись и свидетели.

- В комнату никто не заходил после?

- Нет.

- «Arcanum». С латыни означает «тайна»? – Ершов кивнул. – Вот именно. Для того и создана, Мэлс Григорьевич, специальный отдел номер два. Поэтому привыкайте, что у вас будут нераскрытые дела. Сейчас же поговорим о проблемах насущных, о делах, скажем так, земных и внеземных.

Таласов улыбнулся.

Ершов мысленно разбил название фолианта на буквы и составил из них несколько коротких слов. Большинство из них оказалось абракадаброй, но два запомнились благодаря тому, что он поставил их вместе, и они прозвучали подобно короткому аккорду. Последняя буква первого слова стала первой буквой следующего: muraura.

- По последним разведывательным данным Соединенные Штаты Америки санкционировали новый проект. – Слова прозвучали как наждачная бумага, которой шлифуют ржавый металл. – Подробности в устной форме излагать не считаю нужным, посему передаю вам информацию к размышлению.

Заместитель Берии распахнул ту самую папку, которую закрыл, когда Ершов входил в кабинет.

Пальцы Таласова, скользнув по странице документа, ощупали напечатанные слова, будто обнюхали, а затем извлекли нетолстую пачку листов, сшитую суровой нитью.

- Ознакомитесь на месте. Обдумайте. Затем поделитесь соображениями. Это будущее задание и… - Он задумался и придвинул сшитые листы Ершову. – И насчет дохлой птицы… Не могла ли она испариться сама собой? Как артефакт пространства и времени, который отслужил свое? Понимаю, подобное сказать можно только в лихорадке, но строгое научное объяснение, а, иначе говоря, самый простой ответ на вопрос должен найтись не сразу, но неожиданно. Что думаете, Мэлс Григорьевич?

- С механистической точки зрения всё на поверхности: это некий побочный выхлоп, ведь природа – это огромный, миллионы лет работающий, конвейер по выпуску серийной продукции. Конвейер работать долго без незначительных сбоев не может. Брак предполагается. Брак – и есть побочный продукт.

Таласов согласно кивнул и взглядом указал на пачку листов. Ершов, взяв ее, пробежал глазами первую страницу и сразу понял тематику нового задания.

- Я бы…

- Да, Мэлс Григорьевич?

- Я бы не стал ничего говорить по новому делу сейчас.

- Вы уже просмотрели первую страницу?

- Да.

- И?

- Здесь говориться о внеземном разуме.

- Вы относитесь скептически к данной теме?

- Нет… Скорей с осторожностью.

- Существует парадокс Циолковского. Он, Циолковский то есть, объяснил молчание космоса тем, что высший разум старается не вмешиваться в историю других миров, сохраняя онтологическую стерильность.

- С моей точки зрения, никакого парадокса нет. Правильнее это назвать закономерностью Циолковского. Исходя из принципа Коперника о заурядности разума: разум не есть уникальное явление во вселенной, посему следует говорить о множественности населенных миров. Они не выходят с нами на связь, и это указывает на разумность.

- Мэлс Григорьевич, - Таласов улыбнулся. – Вы не заметили, как создали новый парадокс. Парадокс вашего имени. Что же касается вот этого… - Он указал на документ в руках Ершова. – Предполагаю США создали дополнительную структуру для прикрытия. Деятельность по изучению явлений, связанных с внеземным разумом, ширма, за которой прячется нечто, или некто. Вам придется это дешифровать, и, образно говоря, карты откроются не в ближайшее время.

<…>

Выдержки из докладной записки 6656 от 21 мая 1945 года:

«…Довожу до вашего сведения, что предоставленные материалы по делу с шифром «У.М.» (гриф – «особой важности») следует рассматривать как попытку Соединенных Штатов Америки (США) проводить исследования в области молекулярной биологии евгенического толка, т. е. селекция генетического материала людей, не ограничиваясь расовым аспектом, с целью улучшения природы человека и его наследственности. Именно с этой точки зрения следует также рассматривать и работу отдела «С.М.» (курируется Федеральным Бюро Расследования (ФБР)). Отдел «С.М.» ведет дела связанные с Неопознанными Летающими Объектами (НЛО), внеземным разумом, необъяснимыми явлениями и прочим о чем говориться в «У.М.»…»

«…Многое из того, что указано в вышеозначенном деле не имеет под собой доказательной базы, противоречит основным научным понятиям, отсутствует часть фактов, как предполагаю, намеренно скрытых, запутана последовательность изложения и нарушено понимание логики событий.

Из чего следует, что предстоящая работа с делом «У.М.» требует отделить фальсификацию и ошибочные заключения от исследований, связанных с молекулярной биологией в области евгеники…»

<…>

Закатное солнце, запутавшись в тонких, как путина ветках деревьев, казалось, наконец-то успокоилось и, медленно стекая, устремилось к горизонту, наливаясь алым цветом.

Двигатель автомобиля заглох. Машина по инерции проехала несколько метров и грузно привалилась у обочины точно убитый зверь. Последний выдох – и тишина, нарушаемая звуками вечерней природы.

Чарльз не успел мысленно выругаться, настолько это оказалось удивительным, будто бейсбольным мяч, чуть подброшенный вверх, не вернулся в ловушку, так и продолжал висеть в воздухе, наплевав на силу земного тяготения.

«Новая машина, а двигатель заглох», - явилась запоздалая фраза, будто и не его, а навязанная социальными установками.

Возможно, именно с этого непримечательного момента, вспоминал он намного позже, всё и началось, а вот что началось, в то мгновение он, конечно, не знал. Показался только серый мышиный хвостик мыслимого грядущего, такой гладкий, мягкий и теплый и такой мерзкий.

Чарльз машинально вышел из автомобиля, забыв прикрыть дверь, заглянул в подкапотное пространство и посмотрел на двигатель, в котором мало что смыслил. Двигатель в сумеречном свете походил на жука в тусклой хитиновой защите.

Вспомнив о карте, что лежала на заднем сидении, он вернулся в салон. В пересечении линий условных обозначений определил свое местоположение. Новость была одна, точнее две новости в одной: хорошая и плохая. Во-первых, до ближайшего жилья оказалось значительно меньше мили. Во-вторых, вряд ли ему кто-то поможет на дороге в этот час – ждать проезжающий мимо транспорт бесполезно, ибо это была малонаселенная местность. Поэтому придется бросить авто и идти пешком, а там и попросить помощи. Терялось время, которого всегда достаточно, но всегда не хватает. Вспомнилась неуместная шутка из разряда нездорового юмора: у меня для тебя есть две новости в одной – хорошая и плохая – дед перестал храпеть. Ее Чарльз воскресил в памяти, когда уже шел вдоль обочины быстрым шагом в сторону ближайшего жилья.

Он увидел его вскоре: большой дом, одиноко грустящий недалеко от широкого шоссе. Маленький желтый глаз ночника на верхнем этаже светил в окне и походил на сонное око циклопа. Под ногами хрустел грунт, точно лопались хрупкие скорлупки фисташкового ореха. Тишина и сумерки сгустились так, что, казалось, шаги Чарльза нагло вторгаются на чужую территорию, разрушая монотонное брожение времени и пространства около дома, ютившегося среди запустения и бесконечности.

Чарльз специально громко поднялся по ступеням и также громко постучал в дверь костяшками пальцев. Нечто наподобие кнопки звонка Чарльз не обнаружил.

Открыли не сразу. Дом, подобный живому организму, переваривал новость – путник у порога.

Вначале подумалось, что и не услышали, но затем раздались глухие шаги в чреве постройки, засветилась тусклая уличная лампочка.

Ему открыли.

В дверном проеме стоял старик. Он был похож на забытого бога этих заброшенных мест: красивая седая борода, волосы на голове волнистые как легкая белая рябь времени, а глаза, уставшие и в тоже время сосредоточенные, смотрели сквозь гостя, в зрачках струились остатки эмоций прожитого.

Старик правой рукой придерживался за косяк, а левая кисть сжимала закрытую книгу. Указательный палец хозяин использовал в качестве закладки. Книга была прочитана наполовину. Чарльз успел разглядеть аляповатую обложку, которую сразу же забыл, а вот название вковалось в память: Стефано де Рой «Человек любивший острова».

- Приношу извинения за столь поздний визит. Меня зовут Чарльз. Моя машина заглохла недалеко от вашего дома. Не могли бы вы помочь?

- Помочь? – зачем-то прозвучал утоняющий вопрос старика. – Меня зовут Томас. Я вам помогу. Ждите здесь. Не стоит задерживаться в этих краях после заката.

Последние слова хозяин произнес, закрывая дверь.

Чарльз стоял в неприятной растерянности, что ядовито закапала в мозг: «Почему после заката нельзя задерживаться? Ночные хищники выходят на охоту? Лес недалеко, то, наверно, это и имел в виду старик?»

Ему почудился невидимый взгляд, ледяно скользнувший по спине.

Монотонный гул – на заднем дворе запустили двигатель, а затем появился и сам автомобиль. Хозяин сидел за рулем Jeep CJ.

- Запрыгивайте! – крикнул мистер Томас.

Сев рядом с водителем, Чарльз пожелал задать вопрос о ночных опасностях, поджидающих странников в этих окрестностях, но передумал. Ему показалось, что в глазах старика он бы выглядел дилетантом и зеленым юнцом, несмотря на прожитые тридцать пять лет.

Томас не проронил ни слова, пока ехал, также в сосредоточенном молчании он проверил и починил двигатель. Его проворные пальцы скользили в чреве автомобиля, как пальцы опытного прозектора, а Чарльз-ассистент успевал только светить фонарем.

- Вот и все, кажется. Проверьте.

Чарльз запустил двигатель. Звук вначале оказался натужным, словно машина тщилась сообщить нечто важное водителю, но в следующую секунду передумала и приятно заурчала. Мотор работал ровно. Старик закрыл капот.

- Что это было? – спросил Чарльз, выйдя из авто.

- У вас стартер барахлит. К сожалению, помочь, как следует, не могу, нечем, но двигатель лучше не глушить. Езжайте прямо до города. Недалеко тут. Там есть ремонтная мастерская. Помогут. Как с бензином, хватит? Не на нуле?

- Хватит. Спасибо. Не знаю, как благодарить?

- Не стоит.

- Надеюсь, доеду.

- Как говорят в наших краях: даруй надежду всякому входящему.

Томас, протянув руку для пожатия, сказал:

- Счастливого пути, сэр.

Чарльз вымолвил:

- Да. Конечно. Спасибо еще раз. Но все-таки? – Старик, махнув рукой, быстро уехал. – Ну что ж, всего хорошего, - произнес Чарльз, глядя на то место, где только что стоял Jeep CJ.

Путешественник направился к машине, но, боковым зрением заметив змеящийся свет, остановился и как загипнотизированный повернул голову к лесу. Представилось, что невидимый глаз, следящий за ним недавно, теперь материализовался и превратился в игру голубого свечения, желтых светляков и ярких щупальцев. Чарльз подумал, что так странно пламенеет пожар, но дымом не пахло, неслышно и сухого треска, хотя источник сияния находился поблизости; поэтому, сделав шаг к лесу, он машинально прищурился, всматриваясь в чащу, но светло-синее огромное пятно трепетало в тишине и выглядело волшебно, завораживающе и пугающе одновременно.

Едва уловимый ветер ощущений собирался разогнать эмоции до скорости вращения смерча и душу Чарльза втянуть в око этого стремительного и величественного коловращения вселенной. Ему помыслились миллионы лет замершие в неиссякаемом движении, и нелогичность и абсурдность чувств раскололи сознание, и сквозь гигантскую трещину глянула тьма. Лицо тьмы было обезличено, но нечто проступило и готово было вот-вот… Но он отогнал видение маслянистого потока похожего на черный торнадо с множеством неподвижных желтых глаз. Торнадо вращалось, а глаза, отливающие янтарем, стояли на месте. Они – единое целое гигантского вихря, и всё это – неведомая сущность, а не явление природы.

Когда Чарльз очнулся, то обнаружил себя стоящим в низине среди деревьев. Ветки их потянулись к нему, пытаясь убедиться в реальности плоти. Свет лучился и переливался рядом, стоило только протянуть руку, чтобы коснуться его светящегося тела, но Чарльз не захотел этого, потому как внутри тела имелась иная суть – силуэт худого лысого ребенка десяти лет. Свечение было живым и плескалось повсюду, но дитя осталось в тени, и нельзя решить, кто стоял перед ним – девочка или мальчик. Дышит ли силуэт, или это действительно лишь бездушный контур маленького человека, внутри которого застеклена тьма. Нет, решил Чарльз, тело имело объем, оно дышало спокойно и ровно. Шевельнулась рука и потянулась к Чарльзу, он не отстранился завороженный диким танцем, что и не назовешь таковым. Ему почудился танец многократно замедленный, и детская рука не устремлялась к нему, она была слепа, это всё есть начало неизвестного па, оно раскрывалось, как бутон цветка, как неведомая фигура. Слово «па» эхом отозвалось в мозгу, а в следующее мгновение он осознал, что слово, прозвучавши дважды из невидимых уст силуэта, породило новый смысл, и был он ужасен: «Папа!». Ничего страшней не существовало в мире этого простого слова – папа. «Папа» черным нефтяным пятном присосалось к душе, и готово было поглотить ее. Смерч внезапно остановился, превратившись в дымчатое стекло. Легкий хруст раздался, и Чарльз очнулся на обочине. Он, замерев, стоял, повернув голову к лесу, как загипнотизированный, а лес был темен и глух к его вопросу: «Что сейчас произошло с ним?».

Ничего не произошло, ничего не было.

Он опустил взгляд вниз. Это под ногой хрустнула ветка, похожая на высохшую человеческую кисть. Наверно, у египетских мумий именно так и выглядят руки, хотя Чарльз не был в Египте. Он только представил золотые пески времени, что кружат рядом с пирамидами, а пирамиды представляются незыблемыми громадами, стоящими в стороне от времени и пространства, но вечность этих посланников из глубин минувшего всего лишь иллюзия. Когда-то и их не станет, но это случится после жизни человечества. В сжатом, как стальная пружина, времени Чарльз увидел фараонов в богатых царских одеяниях, хрустальные пирамиды, бесконечные золотые пространства. То ли это сверкающая желтая пыльца, то ли вызолоченный песчаник, и в лесу прозвучал тихий хруст.

Он еще раз посмотрел в глубину леса. Затем, сев в автомобиль, отправился в город, как посоветовал Томас.

Сервис в городе работал. Рядом имелась гостиница. Она была полупустой.

Зайдя в номер, Чарльз, не включая света, скинул ботинки рядом с кроватью и лег в одежде. Невидяще смотря в потолок, он припомнил дитя в лесу, торнадо с глазами и весь поток образов, связанный с древним Египтом. Связь не прослеживалась. Имелись странные ассоциативные отростки, что похожи на мелкие крючки репейников. Они вцепились в его сознание, и он мысленно вгляделся в воображаемые крючки и понял, что логики искать не приходиться. Если и была здесь логика, то она ненормальная, или неочевидная, а что яснее всего и проще (как говорится, сон разума порождает чудовищ, то и не стоит плодить их), так никакой логики не присутствовало.

Именно в этот момент, когда расследование по обнаружению причинно-следственных связей успешно закончилось, дверь открылась.

Чарльз не вспомнил, повесил ли он предупреждение «не беспокоить» на ручку с той стороны, щелкнул ли замком, но три гостя вошли легко и бесшумно. Они зажгли верхний свет, который ненадолго ослепил.

Спустя несколько секунд, когда он привык к освещению, рассмотрел людей вошедших в номер. Были они в костюмах одинакового покроя. Чарльзу на мгновение показалось, что перед ним три брата, или три серийные вещи только что сошедшие с конвейера. Хоть и незваные гости оказались почти одного роста, отличались внешностью. Первый имел худое вытянутое лицо с острыми чертами, что придавали его красоте холодности. У второго лицо обыкновенное, можно сказать, типично американское, но приятное глазу, что только усиливало обыкновенность. Черные, словно гудрон, волосы его тщательно прилизаны и зачесаны назад. Третий старался держаться в стороне, был светловолос, а лицо имел сонное, он чем-то действительно напоминал не до конца проснувшуюся сову.