Башня молчания

Вот и сейчас откуда-то возникло сочетание восьмерки и тройки, которое действовало магически на сознание. Неверие в нумерологию не мешало оцепенению мыслей, росту и буйству фантазии, которая не стеснялась говорить на ухо забавные слова о том, что видно полторы бесконечности, причем бесконечности, находящейся в вертикальном положении.

Полторы бесконечности символизировали смерть человека, что когда-то пришел в этот мир и, не дождавшись тебя, сгинул в неизвестности, хотя эта неизвестность в разные времена называлась по разному, ибо человеку свойственно давать имена всему тому, что он видит, а порой менять имена: перекладывать с места на место, или перевертывать смыслы. Это делалось так легко, потому что то, что нужно узреть, оказывалось возможным узреть только через язык. Говоря иначе, если что-то не несет на себе ярлыка или сигнатуры, то не попадает в поле зрение сознания, но попав, становится обнаженным фактов существования, которое подтверждает собственное бытие.

Этот объективный мир, этот тихий утренний парк Мега-Сити, эта беговая дорожка, которая пуста — Алекс не встретил ни одного человека на пути, — эти деревья, кусты, травы, редкие цветы — всё реально. Но и не реально одновременно, ибо когда-то закончится. Даже не верилось, что всё закончится когда-то. Люди так живут, что жить собираются вечно, или, говоря иначе, отворачиваются от смерти, заклиная ее словами повседневности.

Вот опять вылезли слова связки-паразиты: «говоря иначе».

Поэтому смерть противоречила всему языку человеческому, ибо воровала то, что получало обозначение в субъективном мире, а, следовательно, и в мире объективном. Смерть была тем злым ангелом, роком, явлением, парадоксом, которого быть не должно. Она убивала вербальные наколки мироздания на коже человеческих смыслов, нарушая привычный ход вещей для отдельно взятого субъекта.

Если можно было так просто победить иллюзорность смерти, осознать ее как непреложный факт путём наименования. Так дикие племена, узнавая имя своего врага, считали врага побежденным, или считали, что имя, как ключ, открывало право на убийство врага, но смерть — есть только слово, слово бессильное, ибо оно не может разоблачить тайн вокруг этого странного и противоестественного явления. Восемьдесят три похоже на преграду, что преодолеет кто-то, а кто-то не сможет победить тайну, лишь попытается проскрестись тихо как мышь в новый день, но застрянет, оставив отпечаток в мироздании в виде мертвого тела.

Беговая дорожка повернула направо, она змеилась и поднималась вверх к отелю, но до него еще далеко. Остается только петлять и петлять. Это уже не походило на бег, скорей на скольжение среди буйной зелени, скольжение тяжелое, больше похожее на гусеничный ход. Маленькая зеленая гусеница, перебирающая лапками, или как это у нее называется? Гусеница медленно ползет по ветке среди листвы.

Мы гусеницы собственных реальностей, а бабочка-смерть приходит к нам изнутри, даже если смерть является следствием объективных причин. Безграмотные люди говорят о том, что смерть приходит за человеком, за каждым в свой срок, сколько длиться отмеренный век неизвестно, но смертный час стучится к нам не снаружи, а изнутри, ибо в объективном мире нет смерти, есть сменяемость циклов. Умирание — личное дело каждого, оно не касается окружения, поэтому наступает отчуждение, вымораживающее всё вокруг, и это ложь, когда видится, что ничего не меняется. На самом деле перемены идут, освобождая себе дорогу для новой жизни, и не напрасно говорят, что смерть это только проявление жизни или рождение чего-то иного.

Футболка пропиталась потом и прилипла к коже. Ощущение, словно нацепил кожаный доспех на голое тело, и доспех был из свежего сырья еще влажного, недубленого. Пока стремился Алекс к вершине плато, кожа доспеха высохла и скукожилась, обтягивая торс, став не по размеру. Штаны, что странно, оказались сухими. Пить хотелось чудовищно, но желудок каждый раз протестовал, как только мысль о питье возникала. Желудок судорожно сворачивался улиткой, стараясь спрятаться от мира. Судорог к счастью не было. Мышцы гудели, находясь в странном состоянии острого напряжения. И если дать себе чуть расслабиться, то всё закончилось бы: вялость завладеет телом. Редактор перешел бы на шаг, или сел бы на землю. Поэтому он продолжал свой бег, хоть казалось ему, что подобно гусенице ползет по склону.

Зачем люди стремятся к вершинам, ведь там никого на самом деле нет, там живут телесные оболочки биологических особей, что гордо называют себя homo sapiens. А вот внизу…

Почему я думал о числе, удивился Алексис. Восемьдесят три. Мозгу не хватает кислорода, и он начинает галлюцинировать? Ведь когда человек умирает, мозг лишается питания и происходит тот же процесс.

Восемь десятков и три единицы — полторы бесконечности. Они светятся желтыми огнями холодных свечей и пахнут бархатно воском. Надписи — цифры ничего не обозначающие, но обретающие смысл, если за ними стоит событие, ибо вновь можно повторить: там, где нет слов, нет и ничего, и только слова даруют смысл. Сигнатуры реальности. Что еще можно сказать об этом объективном мире, кроме как ощутить запах теплого кирпича, сухой запах черного войлока.

Причем здесь черный войлок?

Может, потому что реальность шершава, или делается таковой, словно она подчиняется тебе? Она становится шершавой, чтобы можно зацепиться за нее и остаться в ней. Чего она опасается, эта реальность? Ведь нет той глубины осознанности непроглядной бездны предметов, вещей, событий, которые получат свои ярлыки. Ярлыки — вот что убивает людей. Они приклеены, они шумят на ветру, как плохо сорванные объявления о покупке, продаже и обмене. Сознание захлебнется среди сигнатур, наклеек, ярлычков и прочей шелухи повседневности, ему захочется забыться, уйти в сон или в иную явь.

Алекс моргнул. Ему показалось, что реальность попыталась слинять. «Слинять» — слово не в переносном значении, а в прямом и изначальном — линька. Будто реальность на мгновение утратила четкость и потеряла цвет. Чертов пот ел глаза. Наверно, он и смазал картину утра, плеснувши солью в глазные яблоки. Алекс еще раз моргнул. Да, глаза жгло, но проморгавшись, редактор восстановил картинку реальности.

Почему сон всегда бывает интереснее яви. Спишь, плаваешь в сновидении, а, просыпаясь, вспоминаешь, что сон был прекрасен.

А сон был прекрасен.

А сон был реальнее реальности.

Инверсия иллюзии оказалась такова, что просто падаешь в душистые травы сна, закапываешься в них и не можешь сдержать улыбку на устах и довольного выражения лица. А вот интересно, есть ли лицо в сновидении как некий знак идентификации себя? Зеркало в сновидении, которое является зеркалом уснувшей реальности. Действительно, как только заснул, засыпаешь и ты и реальность; реальность или явь, кому как нравится, тоже засыпает. Какие сны видит реальность, когда засыпаешь ты. По крайней мере, явь не старается рисовать мир сноходцу. Явь снаружи не нужна, гаснет она, и ты сам рисуешь свой мир во сне.

Сам ли?

Главное не простудиться. Сегодня стояло прохладное утро, и Алексу не хотелось нигде задерживаться. Разгоряченное тело и мозг, окутанный туманом безмыслия, легко обмануть.

Сам ли?

Есть осознанные сновидения, их еще называют пробуждением в сновидениях. Звучит как оксюморон, но отражает суть, так как в осознанном сне пытаешься осознавать себя полностью, говоря канцелярским языком, даешь отчет своим действиям.

Но вот сейчас явь, а мозг расплавлен как жевательная резинка, которую бросили на горячую сковородку. Мозг потерял форму, превратился в кисель, заболел, поэтому не то чтобы сбивается с мысли, а не может даже поймать нить четких рассуждений.

Недуг.

Тяжело просыпаться в недуге с больным горлом, когда невидимое стекло скребет по горлу, по дыхательной трахее, цепляется стекло острыми краями, не ломается, а изгибается точно живое. Возможно, не стекло в сухом горле, а полиэтиленовая пленка черного цвета. Почему-то она должна быть черного цвета? Она может быть прозрачной и студенистой, как медуза.

Медуза плавает в открытом океане.

Нет, в море, ибо медузы бояться открытых пространств соленой воды.

Медуза плавает в закрытом море, ей этого достаточно, она никуда не стремиться и ничего не желает, возможно, она даже не думает о том, что она ничего не желает, у нее нет тоски по пониманию этого мира, не думает о том, куда мир движется. Это бытие во сне без пробуждения. Медуза бессмертное существо ценой забытья себя в соленых водах закрытого моря.

Пробуждение, как подъем с малых глубин, пронизанных лучами солнца иного мира — мира сна. Тихое бурление, горькие пузырьки воздуха и царапанье по горлу упругим стеклом, которое возникло из-за болезни. Белая майка на теле, белый саван времени, укутавший сигнатуру, превративший слово в прах и в память последующих поколений, что ожидают будущего.

Что ожидает их там, где ничего не существует?

Будущее, которое никогда не наступает, ибо оно всегда с тобой рядом, стоит за твоей спиной, как и прошлое. Почему разделяют минувшее и грядущее? Если идешь и видишь гряду гор впереди, то из тумана неведенья сплетается вопрос, белыми нитями шитый, вопрос простой и сложный одновременно: если впереди ряд этих черных зубцов, как зубы дракона, существуют ли они на самом деле? Но на самом деле этот вопрос неважен, ибо имеется одно представление, один образ здесь, но когда зубцы рукой подать, они обретают иную форму, и тогда еще один вопрос возникает, удивленно рождаясь в уме: а «оно» есть? Где под «оно» понимается «я», и кроме этого «я» ничего не существует?

Недуг, морочащий сознание, морочит, и неверие в сознание, черным маслянистым цветком расцветает буйно среди пыльных дорог безвременья. По дороге идет странный высокий человек в серебристом костюме, на его груди серое устройство, проигрывающее музыку. Что-то там про барабаны диких племен, давно сгинувших в лету, не оставивших после себя наследия: ни культурного, ни генетического. Только эти барабаны — странный звук — не сухой, а насыщенно-упругий, и, кажется, когда-то этот звук звучал раньше, еще до этого высокого человека в серебристом костюме, еще раньше этих диких племен, не знавших полетов к иному.

А человек в серебристом костюме, как призрак из космической пустоты, идет вдоль дороги к своей только ему ведомой цели. Он давно оторвался от реальности пыльных будней синей планеты, исчезнувшей в черном безмолвии абсолютного нуля. Может быть, серебристый человек вспоминает много лет назад покинутый дом, но он ни о чем не жалеет.

Холодное дерево домов. Это было зимой, но память не сохранила зимы, память вычеркнула весь внешний мир ледяных пространств, она — память — не признавала внешнего мира, а признавала лишь мир внутренний, именно только он и важен, а вот отчего так происходило — в ответ молчание. Отчего не признавать зиму, тишину, созвездность, снеговость, скрипучесть, скользкость, салазность, стройность, смиренность, серебряность, сказочность и полторы бесконечности, оставшейся от вселенского времени?

Четырнадцать миллиардов лет бытия, бездн, бега и безмолвия.

Безмолвие деревянной домовины, исчезающей в неизвестном направлении, и растущая уверенность в том, что смерти не существует, что она наиглубочайший сон, от которого обязательно просыпаются, и только надо знать об этом. Надо помнить о том, держать веру в уме и обязательно прийти и пробудить уснувшего человека от великого сна.

Снился сон, в котором снилось, что сон навеки, а речные излучины меняли направление свое, но сновидение царствовало над умом, чувствами и мирами, что в звездном кружении продолжали лететь по кругу, не замечая ничего, ни речных рукавов, ни белых снегов, ни саванов, ни ледяного дерева.

Неужели это всё было: набор слов, образов и миров, придуманных не тобой, а кем-то? И не то чтобы это было, а есть и будет. Мир, как окно, в границах которого мечется человеческая душа, а за пределами рамы где-то минувшее, где-то будущее, но восприятие есть обман, и на самом деле всё оказывается сложнее. Рама летит сквозь поток пространства и времени, внутри рамы живет человеческое, в раме копошатся его времена и просторы. Именно наличие рамы дает право говорить о том, что существует прошлое и будущее, а в объективной реальности имеется только неразрывный пласт пространствовремени, сквозь который движется чье-то бытие.

Что было потом, после домовины, савана снегов, скребущей горло болезни? Нет на это ответа, лишь блеклые пятна, словно расплывающиеся капли акварельной краски в чистой воде безмолвия собственной памяти. Обыкновенные брызги воскресшего прошлого, их не собрать в последовательности, не собрать из колец цепи причинно-следственных связей, не проследить. Взглядом, недоумевая, наткнешься на белую стену реальности, будешь долго смотреть в нее, в ее неравномерную структуру застывших мазков и скажешь: «Я все понял». «Понял? Что ты понял?». «Ничего нет, этого ничего нет». «А ты? Ты тоже белая стена?».

Что было до этого времени, того самого времени — полторы бесконечности?

Где-то метался затерявшийся герой великой эпохи, ходил он и говорил, что всё нормально, наше время идет, наше время продолжается, не понимая, видимо, что никакого времени нет. Точнее, оно было, есть и будет, но оно никому не принадлежит, оно само по себе, и оттого тяжело выскребать из памяти простое понимание, что всё есть как оно есть, и суждение сие верно.

Время и пространство никому не принадлежит, тем более человечеству. Антропоцентризм — душная сказка людей. Человек не царь природы и не венец творения, он такое же живое существо, как все остальные существа, а Вселенная с безразличием взирает на людское самолюбование. Вселенная ни зла и ни добра к человеку, она не замечает его. Есть бог (или боги), который (или которые) решает (решают) свои дела. Если люди попадают под раздачу высших сил, то не значит, что высшие силы желают зла, они проходят мимо этого муравейника, не видя копошащихся насекомых. Тогда человек, задумавшись о познании и знаниях, делает простой вывод: знание не дарует сил. Знание — скорбь, слабость, самолюбование самости, ибо, познав волю Вселенной, осознаешь ее равнодушие к живым существам не только на Земле, но и на других планетах.

Время принадлежит себе, а кто-то, неважно кто, погружен в его мягкие объятия; он плавает в теплом дыхании перин, и в пространстве, будто в родном лоне, ошибочно веря в принадлежность этому времени. Оно — бездолье, беспризорность, сиротливость, бесприютность. Оно как сквозящий ветер, оно проникает везде и всюду, ни к кому не прилепляясь.

Сквозящий ветер — порыв, от которого Алекс почувствовал мурашки по всему телу. Впереди показалась гостиница. Он забрал электронный ключ от своего номера и, когда вошел в него, знал, чем займется в ближайший час.

Перед ним на кронштейне висел биокристаллический экран. Алекс включил его и зашел в сеть. На одном из форумов, не участвуя в дискуссиях, ныряя по ссылкам, редактор начал читать свежие статьи.

«Насколько легендарен писатель Бенджамин Ян?

Думающий читатель не смог бы ответить на такой вопрос, потому что не понял бы прилагательного «легендарный». Легендарными называют людей, что пришли из легенд из сказок, и, если человек оказывался реальным персонажем в истории, то легендарность приобреталась через смерть. Однако Бенджамин Ян вполне реально существующий житель Мега-Сити, он живет и здравствует. После всего выше сказанного задаешься вопросом: скорее всего, легендарными называют других людей, или значение у слова иное?

Сказка, легенда и миф — всё это приемлемо для художественного произведения, но для настоящей жизни горожанина важнее твердые основания повседневности. Прошло то время, когда темных людей древних эпох кормили выдумками. Нам не нужно несуществующее нечто, нам не нужны абстрактные понятия, которые можно назвать общими словами — идеи о потусторонних мирах.

Поэтому прогрессивный писатель Бенджамин Ян является реальным человеком, утверждающим реальность и незыблемость окружающего мира.

Его путь — Бенджамина Яна — начался с дебютного романа «Осенний визаж» Рассказывать о сюжете этого произведения не имеет смысла, ибо, что есть сюжет? Он есть коротко живущая звездная пыль — дунь и исчезнет. Важно осеннее настроение, которое создает роман. Там прекрасная мелодия повседневности, что слышит читатель сквозь строки.

Огромный город, поглощенный своими делами, не замечает двух людей. Она и он. Он — фотограф. Она — визажист. Их дороги пересекаются внезапно, как, может быть, пересекаются орбиты двух небесных тел — комет. Но если кометы больше не встречаются, то люди, обладающие волей, могут править свои пути. Вот и всё ядро незамысловатой истории.

А дальше выходили сборники рассказов.

«Хороший день для всего» — сборник зарисовок о всяком возможном, которое происходит и не может произойти в мегаполисе. Удивительна та небрежность и отрешенность рассказов, составляющих книгу, но от этого они по-своему милы.

«О чем я говорю, когда молчу» — рассказы разрознены, но их объединяет одна идея — молчание. В каждой истории имеется персонаж, плывущий в вербальном вакууме, и мы слышим только мысли и чувства главных героев. Если иногда появляется другой человек в рассказе, он, кажется, появляется случайно, как случайно ветер заносит к нам чужие запахи жизни.

«Медленная луна» — здесь нечего говорить. Это куда в большей степени классическая проза. Это нечто написанное о современном городе, но будто языком умерших времен. Древний человек прибывает в наши дни в Мега-Сити. Всё, что он видит, он описывает привычными для него фразами — такое создается впечатление при прочтении данных историй. Если вы хотите погрузиться в книгу мертвых, где есть мертвый язык, слова, вышедшие из употребления, то вам сюда — «Медленная луна».

«Время ночных легенд» — не нуждается в представлении, так как это сборник мистических историй, а вот…

«Радости ада» — на сегодня самый таинственный, непонятный и абсурдный сборник рассказов. Пока это последняя книга писателя Бенджамина Яна. В ней происходят странные вещи. Твориться адская неразбериха, читатель беспомощно утопает в нелогичности и непоследовательности. Каждый раз он, встречая новый неожиданный сюжетный поворот, встречает его интуитивно, как встречают опасность, которая неведома и непонятно. Вот угол здания, и за ним может скрываться всё, что угодно. Всё, что угодно это: от «ничего» до «невозможного», словно неведомая вселенная вероломно врывается в твою жизнь.

Корнелий Шнапс — редактор и литературный агент мистера Яна — говорит, что скоро ожидается новый (второй) роман от прогрессивного писателя. Мы желаем Бенджамину творческих успехов и с нетерпением ждем выхода в сеть нового произведения, а для литературных гурманов есть бумажные экземпляры под заказ».

<…>

Это статья ни о чем, решил Алекс. По своей сути она является рекламой того, что не нуждается в рекламе.

<…>

«Это история началась 16 ноября 1974 года. Человечество послало в космос зашифрованный сигнал в надежде на то, что его поймают братья по разуму. В письме содержались краткие сведения о Земле: ее климатические условия, видовое разнообразие. Конечно, не обошлось и без человека. О нем обязательно нужно было рассказать. Имелись координаты планеты Земля, а также структура ДНК человека разумного.

Но можно ли назвать человека разумного разумным? На что он надеялся в этой космической лотереи? Только на чудо, которое отвергается точной наукой.

Однако пятьдесят лет спустя сигнал был перехвачен инопланетным разумом, но разум так и не ответил на него.

Причиной молчания оказалось следующее…

Предприняв окончательную дешифровку сигнала, инопланетный разум пришел к выводам.

Первое. Безусловно, нельзя считать происхождение сигнала естественным. Он искусственен.

Второе. Сигнал пришел из планетарной системы, а точнее от третьей от звезды планеты, но, скорее всего, является отраженным сигналом, поскольку та планета не может быть населена разумными существами.

Третье. В продолжение второго пункта следует сказать, что на планете критическое содержание кислорода (более 10%), а кислород ядовит. Кроме того, присутствует в огромном количестве химическое соединение, являющимся активным растворителем и катализатором реакций по расщеплению сложных соединений. Его формула: H2O.

Четвертое. Вывод. Данная планета может быть населена примитивной (бактериальной) формой жизни. Причем только ей, и бактерии должны обладать высокой резистивностью к агрессивным средам (H2O и O2). Следовательно, планета не пригодна для возникновения высокоорганизованной разумной жизни».

<…>

Хотя данная статья находилась на научно-популярном форуме, видимо, была шуткой для посвященных в проблему.

Следующее, что прочитал Алекс, была короткая заметка.

<…>

«По непроверенным данным неизвестный программист слил в сеть нейроядро, являющееся генератором случайных текстов. Данное событие прошло бы незамеченным, если бы палеографы не заинтересовались нейроядром. Вначале их волновали лингвистические и филологические способности программы, насколько она может быть вербально пластична. К этому времени ядро генератора случайных текстов обросло мантией смыслов, покрыв их толстой корой из текстовых цепочек, то есть палеографы обнаружили нейроядро уже обученным. Это их не удивило. С нейросетями ученые работали не в первый раз. Удивило иное. А именно то, что среди массивов информации и пересечений смыслов палеографы вычленили священный текст жрецов Атлантиды (так называемых детриалов). Текст считался безвозвратно утерянным. Ясно, что в сети находился только словарь основных понятий атлантов. По сути, никакого языка атлантов не существовало (он является мертвым языком), и имелись скудные упоминания о священном жреческом тексте. Он имеет ритуальное значение. Палеографы до сих пор пытаются либо расшифровать алгоритм «Детриала» (так они назвали слитое в сеть нейроядро), либо найти гения, что отправил в свободное плавание по сети этот самый генератор случайных текстов. К делу подключилась полиция».

<…>

Сообщения из разряда поверь на слово. Если не хочешь верить, не верь, но никуда от этого тебе не деться. Сеть помнит всё. Теперь живи с этим.

Следующим текстом для Алекса стала странная миниатюра, больше это никак не назвать, сочиненная его подчиненным. Журналист Борис Игнатов выплюнул в публичное пространство миниатюру под названием «Незвездные войны».

<…>

«Далеко-далеко в параллельной вселенной велись Незвездные войны. Они назывались так, потому что в них не участвовали медийные персоны. Да и что там им делать. Без них оказывалось много желающих. Поп-звезды и короли шансона по вечерам сидели перед телевизорами и с большим любопытством следили за хрониками Незвездных битв. Да и простые граждане занимались тем же. Особенно зимой, когда солнце заходило рано. А кроме всего прочего, уставшие мужья, обремененные семейными узами и пивными животами, смотрели на то, как настоящие мужчины играли в хоккей, футбол, баскетбол и сражались на боксерских рингах.

Незвездные войны в параллельной вселенной шли очень долго. И с переменным успехом. Битва была неравной, потому как в ней участвовали люди разных возрастов, разного роста и разного положения. Как биологического, так и социального. Об этом говорили СМИ. И длилось бы все это целую вечность, если б одновременно глав враждующих коалиций не осенила простая идея: закрыть пункты приема пленных и беженцев. Да, закрыть на реальность глаза. Может, тогда все прекратится?

С ранеными оказывалось проще, их принимали госпитали. Как своих, так и чужих. Врагов лечили и отпускали на все четыре стороны. Убитых не было, ибо такова установка Незвездных сражений. Были только без вести пропавшие.

Однако пленных и беженцев не становилось меньше. Они собирались рядом с пунктами приема и требовали оформить статус. Для каждого свой. У кого «военнопленный», у кого «беженец». Иногда проходили забастовки и демонстрации. Но директива была твердой, как кремень: никого не брать, даже если этого хотели сами приемщики. Вырастали километровые очереди.

Так пленным говорили: «Идите отсюда!» Они же отвечали: «Сначала примите, а затем отпустите, чтоб у нас было право воевать после». «А зачем вам воевать?» — спрашивали приемщики пленных. Но ответом было только молчание, потому что никто не помнил, по какой причине начались Незвездные войны. Люди могли сказать по этому поводу, что такова традиция.

Но скоро простые граждане и медийные персоны, следящие за параллельной вселенной, стали возмущаться и требовали открыть пункты приема пленных и беженцев. Главы враждующих коалиций плевали на общественное мнение, однако вскоре пришли Черные Люди. Они словно взялись из ниоткуда, захватили все пункты и припечатали разум фразой: «Это наша территория, мы будем принимать людей в неограниченных количествах».

Что же было дальше? Ну… Это другая история, но я вам не буду ее рассказывать, поскольку она не политкорректна. Такие дела».