Зигзаги Судьбы. Синий туман Ульбы

— Вербовка, это не покупка души за доллары, — отрезал Жуков. — Это поиск общей боли. Найди у человека проблему, которую можешь решить. У кладовщика Михалыча дочь поступает в мединститут, а мест нет. Ты звонишь другу-врачу. Всё. Михалыч твой. Навсегда. Это называется «оперативная заинтересованность».

— А если он идейный?

— Идейных давно расстреляли, — жестко сказал капитан. — Остались те, кому хочется кушать. И те, кого обидели. Бери обиженного. Он сделает работу чище и злее.

Жуков подался вперед, упершись локтями в стол. Голос стал ниже, доверительнее:

— Главное оружие Конторы, это информация. Не пистолеты, не корочки, не связи в Москве. Информация. И получать её надо везде. Всегда. Даже когда ты просто стоишь в очереди за пивом или сидишь в курилке с работягами.

— Но я думал... агентура... внедрение...

— Агентура, это десерт, — отрезал капитан. — А основное блюдо, это сплетня. Слух. Ошибка в слове. Научись слушать тишину между словами. Вот тебе вводная по вербовке среды. Твой объект, дядя Коля, ВОХРовец со склада №4. Алкоголик, семьянин, ненавидит начальника цеха. Что ты делаешь?

— Даю задание следить за периметром?

— Нет! — Жуков стукнул костяшками пальцев по столу. — Ты идешь к нему в каптерку. Садишься. Молчишь пять минут. Ждешь, пока он сам начнет жаловаться на жизнь, на жену. Ты должен уметь поддерживать разговор, о чем угодно: о погоде, о рыбалке, о том, что колбаса подорожала. Стань для него своим. Пустым сосудом, который только слушает.

— Зачем? Я же могу просто спросить про склад.

— Спросить можно у трупа, — жестко сказал Жуков. — Живой человек соврет тому, кто спрашивает прямо. Но он никогда не соврет самому себе. Когда мужик жалуется на жизнь, он проговаривается обо всем. Услышал фразу: «Начальник вчера опять до ночи сидел, свет в четвертом цехе горел», информация. Зафиксировал. Почему горел? Кто там был?

— Постоянно анализировать, — понял я.

— Именно, — кивнул Жуков. — Контора работает 24 часа в сутки, даже когда мы спим. Потому что где-то в кабаке сидит наш источник и треплется языком. Или секретарша директора выбрасывает корзину с мусором, а там черновик приказа. Мы должны собирать эти крошки. Каждую секунду.

Жуков вернулся за стол. Лицо снова стало жестким, деловым.

— Понял задачу? Информационное поле. Ты должен быть пылесосом. Засасывать всё: разговоры в столовой, график дежурств, слухи о премиях. Принес мне пустую справку, получишь «наряд» вне очереди. Принес слух о том, что кладовщик Михалыч плакал сегодня после звонка дочери, молодец. Из этого слуха родится вербовка. Из справки родится только геморрой.

За окном окончательно стемнело. Город зажигал свои тусклые желтые огни. Смог висел так низко, что казалось, можно коснуться его рукой.

— На сегодня всё, — Жуков встал, хрустнув суставами. Он выглядел выжатым лимоном.

— Свободен.

— А вы? — спросил я.

— Домой поеду, — устало буркнул капитан. — Мне еще завтра с утра план твоих пыток Зимину на подпись нести, и так уже просрочил. Спать хочу так, что стоя усну. Но... — он прищурился, — если ночью зазвонит телефон по «красной линии», значит, где-то полыхнуло. Тогда бери такси и гони сюда.

Я кивнул. Понял. Контора, это не монастырь. Мы живем дома, пока система стабильна. Ночевка здесь, это уже война.

Ключ повернулся в замке почти беззвучно. Я старался не шуметь, скидывая ботинки, которые весили тонну.

Из комнаты вышла Елена. Она замерла в дверях кухни, скрестив руки на груди. На ней был тот же халат, что и утром, но лицо осунулось. Она ждала меня к шести. Сейчас была половина девятого.

— Задержали? — спросила она тихо. Без упрека, констатируя факт.

— Объект обходили, — хрипло ответил я, проходя в ванную. — Потом бумаги писал.

Она ничего не сказала. Просто подошла сзади, когда я мыл руки ледяной водой. Положила ладони мне на плечи. От её рук шло тепло живого человека, запах чистоты и лаванды. Контраст с казенной пылью управления был таким сильным, что меня затрясло.

— Есть хочешь? — спросила она. — Картошка остыла.

— Хочу, — выдохнул я. — Господи, как же я хочу есть.

Мы сидели на кухне. Я ел молча, запивая еду холодным чаем. Лена села напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня. Не как жена, а как врач смотрит на больного.

— Тебя там меняют, Леша, — вдруг сказала она очень тихо. — Я смотрю на тебя и вижу чужого. Ты даже ешь теперь... аккуратно. Чтобы крошки не упали.

Я отложил вилку. Ком встал в горле. Она била точно в цель. Правило №1 оперативного работника: оставлять работу за порогом. Но куда деть этот взгляд? Взгляд опера, который видит уязвимости даже в трещинах на потолке собственной кухни.

— Это работа, Лен, — выдавил я.

— Нет, — она качнула головой. — Работа, это то, что заканчивается в пять вечера. А это... это болото. Оно затягивает. Обещай мне одну вещь.

— Что угодно.

— Если ты начнешь получать от этого удовольствие, мы уедем. К черту на рога. Продадим квартиру, бросим всё. Но я не позволю этому месту сожрать моего мужа.

В соседней комнате заплакала проснувшаяся Аня. Лена мгновенно встрепенулась, сбросив всю серьезность, и метнулась к дочке. Обычная мать.

Я остался один. За стеной плакал мой ребенок, в раковине лежала грязная тарелка, а на вешалке висел пиджак, в кармане которого лежал тяжелый алюминиевый жетон.

Глава 5

Глава четвертая. Взрыв

Время в Конторе течет иначе, чем на гражданке. Дни сливаются в серую массу из рапортов, написания справок и бесконечного изучения приказов и Уголовного кодекса. Я оглянуться не успел, как календарный листок с маем сменился липким, жарким августом.

За спиной было почти три месяца стажировки. Жуков выжимал меня досуха. Мой план, составленный им в первый день, превратился в мясорубку: полдня я дышал пылью УМЗ, изучая каждый люк теплотрассы вдоль периметра Четвертого склада, а вторую половину суток проводил за столом Жукова, превращая свои наблюдения в сухие строчки аналитических справок.

На конец августа был назначен решающий рубеж, экзамен на допуск к самостоятельной оперативной работе. Это был Рубикон. Зимин обещал: если сдашь, получишь свою агентуру. Если провалишь, пойдешь обратно в цех мастером, опозоренный навсегда. Жуков гонял меня безжалостно, устраивая перекрестные допросы:

— Статья 64?

— Измена Родине... до высшей меры...

— Время реакции ВОХР при нападении на склад №4?

— Три минуты сорок секунд... плюс время на поиск ключей...

Я был готов. Или мне так казалось.

Вместо экзаменационного билета утром меня разбудил не будильник, а истошный, рвущий перепонки вой сирены гражданской обороны. Он несся со стороны завода.

Звук был таким плотным, что дрожали стекла в нашей хрущевке. Аня заплакала в кроватке. Лена вскочила, прижимая ребенка к себе.

— Что это? Учебная тревога? — спросила она побелевшими губами.

Я уже стоял у окна, всматриваясь в сторону «Почтового». Там, где возвышались корпуса бериллиевого производства, поднимался странный столб желто-серой пыли. Не черный дым пожара, а именно густая взвесь, похожая на цемент или муку.

— Нет, — прошептал я. — Это там. На объекте.

Звонок городского телефона ударил по нервам. Я сорвал трубку.

— Громов. УМЗ. Взрыв в корпусе газоочистки бериллия, — голос Зимина был лишен всяких эмоций, сух и страшен. — Ситуация неконтролируемая. Облако идет на город. Приказываю: оставаться на связи. Ждать распоряжений. Семью из квартиры не выпускать. Никуда не лезть. Понял?

— Так точно.

Тишина в трубке была страшнее крика. Я медленно опустил аппарат на рычаг. Посмотрел на жену. Сирена продолжала выть. По улице внизу бежали люди. Кто-то тащил детей, кто-то закрывал лица мокрыми тряпками. Паника начала просачиваться сквозь стены домов.

— Одевайся, — сказал я Лене. — Быстро. Детей в теплые вещи. Респираторы есть?

Она смотрела на меня непонимающе.

— Леша, что происходит?

— Вентиляция рванула, — соврал я, хотя знал, что дело не только в вентиляции. — Пыль ядовитая. Бериллий. Нам нужно закрыть окна, законопатить щели мокрыми простынями. И ждать.

Весь день мы провели в квартире. Радио «Маяк» передавало бодрые сводки о надоях молока, городские власти молчали. Только к вечеру сквозь треск помех прорвалось сообщение ТАСС о «небольшой производственной аварии на одном из предприятий Восточного Казахстана». Небольшой. Когда корпус газоочистки вывернуло «ромашкой».

Экзамен был забыт. Как и всё остальное. Телефон молчал. Жуков не звонил. Зимин исчез. Система дала сбой. Город остался один на один с желтым облаком смерти.

Два дня спустя. Вой сирен стих, но страх въелся в поры города. Люди сидели по домам, боясь дышать. Больницы были забиты людьми с поражением легких. Официально объявили, что опасности нет. Неофициально, хоронили первых пожарных.

Телефон наконец зазвонил.

— Громов, — раздался голос Зимина. Хриплый, будто он неделю пил. — Экзамены отменяются. Навсегда.

— Товарищ подполковник, ситуация...

— Заткнись и слушай, — рыкнул он. — Твоя стажировка закончилась сегодня. Прямым приказом начальника Управления. Поздравляю, старший лейтенант. Ты прошел боевое крещение, даже не выходя из дома.

— Но я же ничего не сделал...

— Ты выждал. Не наделал глупостей. Не побежал спасать своих друзей на улицу, нарушив режим секретности. Для нас сейчас это важнее всего. Держать штаны сухими, когда вокруг паника, это тоже работа.

Пауза. Было слышно только тяжелое дыхание в трубке.

— Теперь слушай вводную. Отбой тревоги не значит отбой работы. Пока горожане пьют йод, нам предстоит самое мерзкое. Разбор завалов бумажных. Этот взрыв смыл все следы. Завтра в девять ноль-ноль ко мне. Получишь новое задание.

Он повесил трубку.

Я положил трубку на рычаг. Подошел к окну. Город лежал в сизом тумане. Желтая пыль осела на подоконниках толстым слоем. Золотая звезда на моем удостоверении старшего лейтенанта КГБ СССР вдруг показалась мне тяжелой, как могильная плита. Империя рушилась, заводы горели, а моя война только начиналась.

Утро выдалось прозрачным и холодным. Пыль, выброшенная взрывом на бериллиевом, наконец-то осела, обнажив истинный цвет города, серый, как шинельное сукно.

Я постучал в дверь кабинета Зимина ровно в девять ноль-ноль. Ответа не последовало. Я толкнул тяжелую створку. Зимин стоял у окна спиной ко мне. На нем не было формы, только дорогая водолазка и твидовый пиджак. Он выглядел человеком из другого мира, случайно оказавшимся в этом кабинете с казенной мебелью.

— Садись, Алексей, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был хриплым, прокуренным. Последствия вчерашнего стресса. — Кофе хочешь?

— Никак нет... то есть, хочу, — поправился я.

Он повернулся. Под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд оставался острым, режущим.

— Поздравляю с назначением, старший лейтенант, — Зимин протянул мне новое удостоверение. Оперуполномоченного. С моей фотографией и гербом. — Экзамен ты сдал экстерном. Жизнь приняла его за тебя.

Я сел. Руки слегка дрожали. Не от страха, от колоссального напряжения последних дней.

— Теперь к делу, — Зимин обошел стол, но садиться не стал. Он оперся кулаками о столешницу, нависая надо мной. — Твоя стажировка окончена.

У меня внутри всё оборвалось. Я знал там каждый болт.

— Почему? Я же только начал понимать процесс...

— Процесс будет дальше контролировать Жуков, — отрезал Зимин. — У него это получается лучше, а нам нужен результат по периметру сегодня. Старый сейчас формирует группы для тотальной проверки ВОХР. Там пахнет предательством. Кто-то отключил датчики перед тем, как рванул бериллий. Это внутреннее дело завода. Пусть разбирается.

Зимин достал из сейфа новую папку. Бросил её передо мной. Папка была тонкой, почти пустой.

— А вот твоя новая головная боль. Внешний контур. Мы слишком долго смотрели внутрь забора, Громов. Пялились на свои свинцовые ящики, пока мимо нас вывозили металлы вагонами.

Он открыл папку. Внутри лежало всего два листа: справка о задержании грузовика с медью на трассе и рапорт наружного наблюдения за офисом фирмы «Меркурий».

— После взрыва все расслабились. Решили, что Комитету теперь не до них. Что мы будем месяц писать объяснительные генпрокурору. И наши оппоненты решили ударить именно сейчас.

Зимин взял красный карандаш.

— Задача номер один. «Металлисты».

Это слово он произнес с нескрываемым презрением. Не как криминалист, а как стратег, которого отвлекают на муравьев.

— Думаешь, резать кабель и тырить подшипники, это уровень шпаны? Ошибаешься. Это сеть. За каждым спившимся слесарем, который несет в пункт приема моток меди, стоит диспетчер. За диспетчером, транспортная колонна. А за колонной, человек, который легализует этот металл на международном рынке.

Он наклонился вперед. Его глаза впились в меня.

— Твоя задача меняется кардинально. Ты больше не сторож склада. Ты, аналитик и вербовщик. Мне нужна схема всей цепочки нелегальной торговли редкими и редкоземельными металлами области. От мусорного бака во дворе до биржи в Лондоне или покупателя в Китае. Запомни главное, старлей, — Зимин поднял палец, пресекая мой порыв спросить "как". — Сейчас, после этого бардака, официальные каналы перекрыты бумажками. Мы без информации, абсолютный ноль. Нам нужны глаза внизу. Среди этих работяг, приемщиков и водителей фур. Тебе придется создавать агентурную сеть прямо в этой грязи. Забудь про красивую вербовку профессоров. Твой контингент, ханыги, алкоголики и отчаявшиеся мужики. Покупай их, пугай, дави на совесть, предлагай деньги. Без этого мы слепы.

Он выпрямился и вернулся к карте города на стене.

— Вот здесь, — карандаш уперся в точку, — находится их перевалочный узел. Они думают, что они невидимки. Собирают крохи со всех заводов.

— Зачем им столько меди? — спросил я. — Это же копейки по сравнению с ураном.

— Медь — это прикрытие, Алексей, — терпеливо объяснил Зимин. — Шумовая завеса. Пока милиция гоняется за бомжами с ножовками, через границу идут составы с титаном, скандием и ниобием. Компоненты для аэрокосмоса и брони. То, что нельзя купить официально из-за эмбарго. Наш советский металлолом превращается в валюту.

Зимин подошел к своему рабочему столу, выдвинул средний ящик и положил передо мной толстую картонную папку серого цвета с чистыми бланками описи.

— Для обобщения данных заведешь отдельное литерное дело, — приказал он. — Название дела: «Металлисты».

Зимин сделал паузу, тяжело посмотрев мне в глаза. Его голос изменился, став более официальным, передавая слова свыше:

— И учти, Алексей Сергеевич. Эту задачу поставил лично Начальник Управления генерал-майор Тургумбаев. Прямым приказом. Вся эта возня с кабелем признана угрозой государственной важности. Генерал считает, что под шумок техногенной катастрофы кто-то пытается выстроить канал вывода стратегических ресурсов. Мы должны вскрыть эту схему первыми. Если узнаю, что ты спустил это на тормозах или работаешь формально, погоны сниму вместе с головой. Понял личную ответственность?

Я сглотнул. Давление генерала ощущалось физически даже в отсутствие самого Тургумбаева.

— Так точно, товарищ подполковник.

— Сроков не ставлю, — продолжил Зимин уже своим, обычным голосом, чуть смягчаясь. — Эта работа долгая, тут спешкой только людей спугнешь. Будешь собирать фактуру по крупицам. Каждый чих, каждая кража кабеля, каждый задержанный таксист с багажником, полным латуни, всё подшиваешь туда. Нам нужно знать систему. Понять, кто держит руль. Как только поймешь структуру, придешь докладывать напрямую мне. Всё, иди.

Я вышел из кабинета Зимина.

Кабинет Жукова встретил меня тишиной. Самого Старого не было, видимо, уже уехал на объект проверять посты. На моем рабочем столе теперь стояла эта пустая серая папка. Надпись на обложке, сделанная моим почерком — «Литерное дело №С-44/90. Металлисты», казалась приговором.

После взрыва на бериллиевом во рту всё еще стоял этот привкус — сладковатый, металлический, словно лизнул свинцовую пластину аккумулятора. Он не смывался ни водопроводной водой, ни крепким чаем из граненого стакана.

Первый документ — мятая машинописная копия на серой оберточной бумаге с кривым синим штампом Октябрьского РОВД. Два дня назад на выезде из промзоны инспектор ГАИ остановил желтый таксомотор «Волга» с шашечками на двери. В багажнике и на заднем сиденье под старым брезентом лежали двенадцать латунных втулок от прокатного стана и три бухты медной шины, порубленной топором на куски по сорок сантиметров. Общий вес — почти двести килограммов. Водитель, некий Седых, утверждал, что взял груз у незнакомого мужика возле пивного ларька на Прохладной за десять рублей и четвертинку водки, чтобы отвезти «на базу вторсырья на Красина». Милиция оформила изъятие по линии хищения социалистической собственности, отобрала права и отпустила шофера под подписку.

Второй лист был короче. Справка наружки седьмого отдела. В поле зрения попал кооператив «Меркурий», арендовавший бывший склад райпищеторга за железнодорожным переездом. В справке фигурировал некто Махсуд, выходец с Кавказа, распоряжавшийся на складе без всяких бумаг, но с пачками сторублевок в кармане вельветового пиджака.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Жуков.

Он выглядел так, будто весь день разгружал цементные мешки вручную. Серая рубашка промокла на спине и под мышками, воротник расстегнут, галстук сбит набок. На скуле темнело свежее пятно графитовой смазки, а глаза набрякли красными прожилками от недосыпа и едкого дыма заводских пожарищ. Капитан молча швырнул кепку на подоконник, подошел к графину в углу, налил мутной теплой воды и выпил залпом, шумно стукнув донышком стакана о полировку.

— Зимин отбыл? — спросил он хрипло, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Полчаса назад. Оставил распоряжения по внешнему контуру.

— Распоряжения... — Жуков скривился, словно надкусил зеленый лимон, и тяжело опустился на скрипнувший стул напротив меня. — У Александра Александровича всегда гладко на бумаге. А у меня на четвертом складе караул ВОХР ходит по струнке и трясется, как овцы. В блоке «Г» комиссия из Москвы ковыряет обгоревшие датчики газоочистки. И знаешь, что они нарыли к вечеру, Алексей?

— Что?

— Блокировку автоматики не взрывом вышибло. Ее выключили вручную за сорок минут до хлопка. Тумблер аварийной продувки был заклинен деревянным клинышком. Обычной сосновой щепкой, срезанной перочинным ножом.

Жуков закурил, не глядя вытащив папиросу из измятой пачки. Сизый дым пополз к потолку, смешиваясь с запахом казенного сукна.

— Кто-то из своих, — тихо сказал я, глядя на тлеющий уголек. — Кто знал расклад смен и расположение приборных щитов.

— Именно, — капитан прищурился сквозь дым. — И пока я не перетряхну всех до единого — от начальника караула до последней уборщицы в санпропускнике, — мы сидим на пороховой бочке. А ты что тут разложил? Пасьянс?

Я пододвинул к нему оба листа.

— Нам нужно начинать с города, Виталия Леонидович. Не с забора. За забором они уже все спрятали. Вот протокол: таксист с двумя сотнями килограммов заводской латуни. Вот пункт на Красина, куда он этот металл вез. А вот кооператив «Меркурий», где оседают оптовые партии перед отправкой на Запад. Цепочка начинается на земле: спившиеся слесари, приемщики лома, шабашники, частники с прицепами. Если мы зацепим приемщика на Красина, он назовет скупщика. Скупщик выведет на Махсуда. А от Махсуда тянется нитка к тем, кто дает коридор на железной дороге.

Жуков даже не прикоснулся к бумаге. Он медленно выпустил струю дыма мне прямо в лицо, не мигая глядя воспаленными глазами.

— Ты в своем уме, инженер? — голос его прозвучал тихо, но в нем лязгнуло железо. — Какой город? Какие скупщики? Ты понимаешь, что произойдет, если ты сейчас сунешь свой нос в эти кооперативные помойки?

— Мы поймем каналы сбыта...

— Мы шум поднимем! — Жуков подался вперед, опершись кулаками о стол. Бумаги под его тяжелыми руками зашелестели. — Грохот на всю область! Стоит тебе взять за шкирку одного вонючего приемщика на Красина, как через два часа об этом будет знать весь базар. А через три — тот подонок на заводе, который вбил щепку в автомат защиты, бросит пропуск в унитаз и уйдет на барнаульском поезде. Ты распугаешь их, Громов! Пока я не запечатал периметр, пока не вычислил крысу среди караульных — ни единого движения наружу быть не должно.

Я не отвел взгляда. Внутри поднималось сухое, упрямое бешенство человека, который видит принципиальную ошибку в расчете конструкции, но старший мастер упорно требует варить шов мимо трещины.

— Леонидыч, периметр уже пуст, — жестко произнес я. — Вы ловите сквозняк в настежь распахнутом сарае. Датчики отключили не для того, чтобы украсть ящик бериллия в темноте. Взрыв — это дымовая завеса. Пока вы трое суток оцепляете руины и строите караульных на плацу, из города металл уходит эшелонами. Медь, титан, тантал. Если мы закроемся внутри завода, они просто вывезут все, что накопили на промежуточных базах, и растворятся в Прибалтике или Китае. Мы останемся с чистыми протоколами допроса стрелков ВОХР и пустой областью.

Жуков замер. Папироса дотлела почти до пальцев, но он не стряхивал пепел. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из серого песчаника — старое, усталое лицо офицера, чья страна разваливалась на куски быстрее, чем он успевал подшивать рапорты.

— Ты думаешь, ты самый умный, Алексей? — глухо спросил он. — Думаешь, я не вижу, что вокруг творится? Вижу. Я эту грязь носом чую за версту. Но послушай меня внимательно и запомни раз и навсегда. Это дело — наша общая яма. Личная. Моя и твоя.

Он затушил окурок в жестяной крышке из-под фотопленки с такой силой, что смял металл.

— Генерал Тургумбаев. Зимин. Я. И ты. Больше об этой разработке никто не знает. Ни Москва, ни Алма-Ата, ни партийный комитет области. Если мы сорвем операцию, если начнется перестрелка на трассе или утечка в прессу — нас не просто уволят. Нас закопают без суда. Спишут на измену Родине и не поморщатся, потому что прикрывать задницы генералам в такое время некому. Любой твой лишний шаг в городе — несанкционированный, кривой, глупый — стоит свободы всем четверым. Ты готов сесть на пятнадцать лет по шестьдесят четвертой статье из-за ржавой латунной втулки?

В комнате снова повисла тишина. Часы-ходики на стене отщелкивали секунды с сухим механическим треском. Десять вечера. Где-то там, в пяти кварталах отсюда, Лена укладывала спать Аню, а за окном город продолжал дышать ядовитым воздухом недавней катастрофы.

— Я не собираюсь устраивать перестрелок, — сказал я ровно. — И под шестьдесят четвертую статью никого подводить не стану. Но и сидеть в караулке сложа руки — это верная смерть для дела. Предлагаю разделить работу.

Жуков поднял брови, смерив меня тяжелым, оценивающим взглядом:

— Разделить?

— Именно. Вы остаетесь на объекте. Вы знаете, систему охраны, вас там боится каждый прапорщик. Вы зажимаете ВОХР, проверяете график дежурств, ковыряете первичные акты списания и держите склад номер четыре. Это внутренний контур. А я беру внешнюю сторону.

— Ты один пойдешь против городской своры? — в голосе капитана прозвучала злая усмешка. — Да тебя там на первом же переулке пером под ребро встретят. Ты для них чужой. У тебя на лбу печать отличника висит.

— Не встретят, — я покачал головой. — Я не буду размахивать красной книжкой. Начну с низов. С приемных пунктов, куда алкаши тащат ворованное с заводов. С таксистов, которые возят ночные грузы. С кладовщиков, с которыми пять лет курил за компрессорной. Они знают меня как инженера, которого поперли с производства за язык. Эту легенду Плетнев в кадрах уже утвердил.

Жуков молчал. Он достал вторую папиросу, повертел ее в загрубевших пальцах, но прикуривать не стал. Взгляд его уперся в угол стола, где лежала раскрытая серая папка.

Минута. Две. Тишина стала почти осязаемой, холодной и вязкой.

— Ладно, — наконец произнес он с расстановкой. — Допустим. Но слушай мои условия, лейтенант. И не дай бог тебе нарушить хоть одно.

Он ткнул пальцем во второй лист — справку наружки.

— Первое. К «Меркурию» и к этому Махсуду ты не подходишь на пушечный выстрел. Никаких разведок на месте, никаких расспросов вокруг гаражей. Даже мимо на трамвае не езди. Если они заметят наблюдение — хвост обрубят мгновенно. К крупной рыбе пойдем только тогда, когда у нас будет железная фактура с номерами вагонов и фамилиями отправителей.

— Согласен, — кивнул я.

— Второе. Никакой милиции. Никакого ОБХСС. В городском УВД сидят люди, которые с этих приемных пунктов ежемесячно получают конверты с четвертным содержанием. Если сунешься к участковому или побежишь координироваться с уголовным розыском — нас сдадут к утру. Всю информацию несешь только мне. Лично. На бумаге без грифов, под мою роспись.