Не отвечай горнисту

Когда грузовик уехал, начальник лагеря попросил нас не разносить слухи. Взрослые, сказал он, разбираются. Нервное переутомление бывает у вполне здоровых людей, особенно после дороги и смены обстановки. Аня спросила про Женю. Роман Борисович ответил, что мальчик уехал с отцом и чувствует себя удовлетворительно. Я спросил, почему Валерий Павлович проверял Лёню ещё ночью, до всякого переутомления. Начальник поправил ворот свитера, хотя вечер был тёплый. Сказал, что музыкальный руководитель мнительный человек и нам с ним лучше сейчас не обсуждать медицинские вопросы.

У конторы ждал мальчик с перевязанным ухом. Он слышал весь разговор. Когда начальник ушёл, спросил, может ли от чужого крика заболеть голова. Я хотел ответить, что нет, потом остановился. После вчерашней ночи мне было трудно уверенно говорить даже о простых вещах. Спросил, что у него случилось. Оказалось, в спальне ребята весь день дразнили друг друга горном: прикладывали кулаки ко рту и тянули одну ноту. Маленький боялся, что уже ответил, потому что засмеялся. Я объяснил, что они слышали обычных детей. Он долго смотрел на меня, решая, можно ли верить. Тогда я отвёл его к Ире и попросил поговорить с младшими без страшных подробностей. Мне стало ясно, как быстро из настоящей беды получается игра, в которой каждому достаётся свой лишний страх. Одними запретами теперь было не обойтись. Нужно было ещё вернуть детям возможность различать шутку и то, что случилось с Лёней.

Валерия Павловича мы встретили возле клуба. Он нёс новый горн Кости, а в другой руке держал ключ от музыкальной комнаты. Я рассказал про разговор у ворот. Мужчина выслушал, сел на ступеньку и спросил, что Лёня говорил перед отъездом. Ему нужны были подробности: узнавал ли кровать, понимал ли, что едет домой, как обращался к матери. Аня передала всё почти дословно. Валерий Павлович снял очки, потёр глаза. Он сказал, что утром разрешили пользоваться только новым горном, а старый убран. Я спросил, убран ли он надёжно. Мужчина посмотрел на ключ в своей ладони и кивнул, но взгляд у него был такой, словно вопрос я задал не о замке.

Мы разошлись до вечернего построения. Я забрал Сашу у маленьких и повёл к реке, на верхнюю дорожку, откуда был виден пляж. Пообещал, что послушаем радио после ужина. Брат спросил про рыжего мальчика, который нёс чемодан. Я сказал, что заболел. Саша сжал мой рукав и долго шёл молча. Потом вспомнил, как весной я лежал с температурой, и начал пересказывать, что приносил мне в кровать. Назвал чашку с отбитой ручкой, яблоко, мокрую тряпку. От этой точности у меня сдавило горло. Я впервые за день взял его за руку сам и не отпустил, пока мы не вернулись к корпусам.

Глава 5

Вторая линейка

К вечеру налетел короткий дождь. Земля не успела промокнуть, но на крыше столовой ещё долго щёлкали капли с веток. Радио мы слушали под крыльцом. Саша сел между мной и Федей, вытянув худые ноги в чужих сандалиях: свои оставил сушиться после лужи. Федя крутил ручку, ловил музыку, возмущался каждой помехой. Брат смотрел на него с восторгом. Он не понимал, зачем можно сердиться на маленькую коробку, из которой доносится настоящий оркестр. Я прикрыл ладонью ржавое пятно на сетке динамика, чтобы не было видно, какой у меня старый приёмник. Федя заметил и перестал жаловаться.

Аня принесла нам две непроданные открытки из киоска. На одной был цветок, на другой корабль. Их испортил дождь, и продавщица отдала бумагу для рисунков. Саша выбрал корабль. На обратной стороне Аня нарисовала ему маленького человечка в шлеме. Брат сразу решил, что это я, потому что шлем был похож на мой велосипедный. Аня спросила, умею ли я ездить без рук. Я хотел соврать, что умею, но Саша уже рассказал, как я въехал в забор и погнул переднее крыло. Все смеялись. Я тоже, хотя ещё утром разозлился бы на него за этот рассказ.

Вожатая младших позвала Сашу надевать сухие сандалии. Он ушёл с открыткой, прижимая её к груди под рубашкой. Я остался с Аней. Она спросила, умею ли я вырезать из дерева, и показала сломанный карандаш. По её словам, грифель внутри раскрошился, точить больше нельзя. У меня был короткий запасной, я принёс из спальни. Вернувшись, увидел возле музыкальной комнаты Романа Борисовича. Начальник говорил с Валерием Павловичем и держал в руке старый горн, завёрнутый уже в другую тряпку. Ткань была белая, с синим больничным краем.

- Заберу к себе, - сказал он. - Хватит вокруг него ходить.

Валерий Павлович хотел что-то возразить. Начальник не дал: сказал, что инструмент пролежал в кладовой неизвестно сколько лет, что никакой справки о связи горна с самочувствием детей нет и что о заражении его спрашивать бесполезно. В конце разговора назвал музыкального руководителя Валерием, без отчества. От этого их разница в возрасте внезапно стала заметнее. Валерий Павлович опустил руки и пропустил его в контору. Мне показалось, он сейчас пойдёт следом. Вместо этого остался на дорожке, глядя на мокрую ткань, исчезнувшую за дверью.

Ира подошла к нам и сказала, что вечернюю линейку перенесли: после дождя нужно проверить территорию, старшие помогут малышам собрать вещи с верёвок. Мы ходили между корпусами с охапками полотенец. На листьях блестела вода, запах сосновой коры стал резким. Саша из своего окна показал мне открытку, уже приколотую над кроватью. Я поднял палец: хорошо. Он открыл форточку, хотел что-то спросить, но вожатая позвала его переодеваться. Тогда он просто улыбнулся. Позже я много раз возвращался к этой минуте и пытался придумать, что сделал бы, задержись у окна. В ту минуту я только хотел поскорее отнести полотенца и сесть рядом с Аней.

У веранды младшего корпуса на скамейке лежали вырезанные из картона кружки. Их собирались раздать дежурным по столовой: красный означал, что стол накрыт, белый, что нужно принести воду. Вожатая просила детей поднимать кружок и отвечать, если старший зовёт из дверей. Я проходил мимо и почти не слушал, потому что торопился к нашему корпусу. Только вечером вспомнил этот разговор. Сашу весь день учили замечать обращение к нему и отзываться вовремя. Он очень старался, боялся оказаться невнимательным при остальных. Я предупреждал его про ночную шутку, а потом обычный лагерный день снова делал ответ естественным, правильным поступком. Это никого не оправдывало и не объясняло самого горна. Но мне пришлось перестать задавать брату вопрос, который хотелось повторять без конца: зачем он всё-таки отозвался? Он был ребёнком среди взрослых правил. В тот вечер одно из них оказалось важнее моего невнятного предупреждения.

Построения не было и в девять. Флаг опустили без музыки, детей начали разводить по корпусам. Из младшего отряда ещё слышались голоса: они заканчивали настольную игру на веранде. Я помогал Феде чинить замок чемодана. Он попытался открыть его ножом, соскользнул и порезал ладонь. Крови было мало, зато на светлом одеяле осталось пятно. Мы побежали к Галине Фёдоровне. Медсестра перевязывала руку, когда за открытой дверью послышался горн. Звук был негромкий, словно доносился издали, с речного берега. Я сразу узнал ночную дрожь, хотя мелодия теперь походила на обычный сбор.

Галина Фёдоровна уронила ножницы. Не наклоняясь за ними, спросила, где дети. Федя показал рукой на корпус, но она уже бежала к двери. Я бросился следом. Вдалеке между соснами шли маленькие, ещё не строем, просто выходили с веранды на дорожку. Их вожатая пыталась остановить. Костя выбежал из спортивной с пустыми руками. Он кричал, что не играл. У меня в голове всё ещё держалась мысль о перенесённой линейке. Даже теперь, когда я знал, что это за звук, я несколько шагов бежал к площади, потому что туда полагалось идти на сбор.

Сашу увидел возле щита с бегуном. Он стоял один, босой: сандалии так и остались в комнате. Я схватил его за плечи и спросил, отвечал ли он. Брат удивился. Сказал, что сказал «сейчас», потому что думал, снова собирают. Ведь отбоя ещё не было. Я закрыл ему рот ладонью, слишком сильно, он отпрянул и заплакал. Соседняя девочка остановилась возле нас. Я хотел накричать на неё, велеть уйти, хотя она ничего не сделала. Саша держался обеими руками за мою рубашку и просил, чтобы я перестал. Тогда я понял, что пугаю его сильнее горна.

Галина Фёдоровна посадила брата на скамейку. Он ещё икал от слёз. Она попросила назвать имя, домашнюю улицу, любимую еду. Саша ответил правильно, но я видел, как медсестра вслушивается в каждое слово. Валерий Павлович прибежал от конторы. В руке у него была та самая белая тряпка. Роман Борисович вышел следом и приказал всем разойтись. Он говорил, что звук шёл от дороги, что за лагерем могли играть туристы. Музыкальный руководитель повернулся к нему, хотел показать ткань, но увидел Сашу и подошёл к нам. Тряпка была пустой, с круглым влажным следом посредине.

Брата оставили на ночь в медпункте. Я просил поставить мне раскладушку рядом, но Роман Борисович велел идти к своим: в палате нужен покой. Галина Фёдоровна сказала, что посидит с ним до утра. Она дала Саше карандаш и лист бумаги. Он нарисовал наш дом, маму у окна, маленькую собаку, которую мы однажды подобрали и не смогли оставить. Потом написал своё имя. Я наблюдал из дверей. Брат посмотрел на надпись, добавил внизу мою и спросил, правильно ли у меня получается большая буква. Он никогда не умел писать её красиво. Я сказал, что правильно, и попросил не ложиться, пока я не вернусь. Мне нужно было только принести ему корабль с человечком.

Глава 6

Утро без Саши

Ира нашла меня в спальне, когда я вытряхивал из Сашиного мешка с бельём всё подряд. Открытки там не было. Она висела над его кроватью, но я успел забыть это от волнения. Вожатая остановила меня, сама сходила к младшим и принесла бумажный корабль с нарисованным человечком. Снизу Саша успел дописать: «Мой брат». Слова шли вверх, не помещаясь в строку. Ира посмотрела на надпись, отвернулась к окну и сказала, что проводит меня в медпункт. Уже на дорожке предупредила: если Галина Фёдоровна не пустит, спорить не надо. Я сказал, что буду спорить.

Медсестра пустила. Саша сидел на высокой кровати, болтая ногами. Ему дали рубашку из изолятора, белую, с оборванной завязкой. Он ждал открытку. Когда я вошёл, улыбнулся и сказал: «Ты долго». Мне стало так хорошо, что я чуть не засмеялся. Я сел рядом, показал корабль, поправил ему ворот. Он стал рассказывать, что медсестра разрешила не есть манную кашу, если утром не захочется. За стеклом в двери стояла Ира. Галина Фёдоровна перебирала пузырьки у стола, но, думаю, не читала ни одной этикетки. Мы все слушали брата.

Я спросил, как его зовут. Он поднял глаза, улыбка сползла с лица. Сказал: «Ты же знаешь». Я повторил вопрос. Саша взял открытку обеими руками и долго смотрел на буквы. Потом спросил, можно ли сказать фамилию. Я кивнул, хотя она мне была не нужна. Он назвал нашу фамилию правильно и сразу добавил, что это мы так говорим дома. В имени он уже сомневался. Галина Фёдоровна подошла, положила ладонь ему на макушку и сказала, что сейчас не нужно стараться. Я едва сдержался, чтобы не оттолкнуть её руку. Брат чувствовал мою злость и опять начинал плакать.

Ночью я лежал на раскладушке в соседнем кабинете. Мне разрешили остаться после того, как Саша отказался отпускать мою рубашку. Через приоткрытую дверь я видел край его одеяла. Медсестра сидела с вязанием, которое почти не продвигалось. Ни горна, ни шагов снаружи больше не было. В полночь брат попросил воды и назвал меня по имени. Я встал слишком быстро, ударился коленом о стол. Он засмеялся сонно, так же, как дома. Я хотел сесть возле него и говорить до утра, но он уже заснул с чашкой в руке. Галина Фёдоровна взяла чашку, укрыла его и попросила дать поспать.

Утром он меня не узнал. Вернее, узнал лицо, помнил, что я вчера приносил открытку, однако от слова «брат» отвёл глаза. Ему было неловко: я ждал чего-то важного, а он не мог мне этого дать. Он знал, как зовут маму, мог описать кухню, помнил таблицу умножения, но рассказывал обо всём без прежних остановок и маленьких обид. Сказал, что мальчик на корабле, наверное, космонавт. Я напомнил про велосипедный шлем, про забор. Он внимательно выслушал, даже улыбнулся. Я почувствовал желание ударить его, чтобы услышать настоящее возмущённое «Димка». От этой мысли меня затошнило. Пришлось выйти к умывальнику.

Аня нашла меня там. Я сидел на корточках, спрятав лицо в мокрое полотенце. Она не стала утешать. Поставила рядом стакан воды, принесённый из столовой, и села на пустой ящик. Я рассказал ей про злую мысль, сам не понимая зачем. Она сказала, что однажды во время болезни матери злилась на неё за то, что та долго ходит по коридору и не даёт спать. Мне стало немного легче от чужого признания. Потом я рассердился и на это облегчение: мой брат сидел в палате, а я радовался, что оказался не самым плохим человеком на свете. Аня дала мне допить воду и забрала мокрое полотенце, потому что я начал тереть им губы до крови.

Я пошёл к младшим собрать его вещи. На Сашиной кровати лежала чужая панамка, под подушкой нашлась вторая, его собственная. Брат прятал её туда, чтобы утром не искать. В мешке с бельём оказались два одинаковых левых носка. Я хотел попросить вожатую найти пару, потом понял, что сам накануне складывал всё в темноте. Девочка с соседней веранды принесла Сашин красный карандаш, мальчик отдал кусок мела: они строили город на асфальте. Каждый знал о нём что-нибудь маленькое, чего я прежде не замечал. Один сказал, что Саша умеет долго стоять на одной ноге, другой пожаловался, что он всё время загораживает солнце, когда рисуют. Я слушал и впервые представлял брата без себя: как он знакомится, спорит, старается понравиться. Эта жизнь успела начаться всего за полтора дня. Теперь я складывал её остатки в мешок и не знал, вернётся ли он когда-нибудь продолжать. Панамку положил сверху: солнце уже пригревало, и она могла понадобиться.

Роман Борисович вызвал машину и обещал сообщить маме. Я настоял, чтобы позвонили при мне. Из конторы долго пытались дозвониться до почтового отделения. Наконец начальнику ответили. Он назвал фамилию, попросил заведующую, потом сказал, что у ребёнка возникло болезненное состояние и необходима консультация. От этих слов я дёрнул телефонный провод. Он повернулся, прикрыл трубку и велел не мешать. Я отобрал её всё равно. На другом конце была незнакомая женщина. Она обещала найти маму: та разносила пенсии на дальнем участке и вернётся к обеду. Я продиктовал номер лагеря и сказал, что Саша не помнит нас. Начальник выдернул трубку из моей руки только после того, как я это произнёс.

В медпункт вернулись вместе с Валерием Павловичем. Музыкальный руководитель рассказал Галине Фёдоровне, что контору ночью закрывали. Начальник утверждал, будто сам перенёс горн в сейф, но сейф оказался занят документами, поэтому оставил его в шкафу. Утром шкаф открыли, внутри была одна ткань. Окно кабинета выходило на дорожку, форточка открывалась наружу. Следов взлома не нашли. Я слушал и понимал, что никто из взрослых больше не ищет шутника среди детей. Даже Роман Борисович, вошедший следом, не стал повторять про туристов.

Саша сидел у окна и завязывал на простыне узел. Дома он так делал, когда боялся заснуть в незнакомом месте: привязывал край одеяла к ножке кровати. Сейчас руки повторяли старое движение, а лицо оставалось спокойным. Я положил ладонь на узел и спросил, зачем он нужен. Брат пожал плечами. Сказал, что так надёжнее. Я ждал продолжения, объяснения, в котором мог бы его узнать. Он разгладил простыню, поднял на меня глаза и спросил, не мешает ли узел другим больным. Тогда Галина Фёдоровна вышла из палаты. Я впервые увидел, как она закрывает за собой дверь, чтобы мы не услышали её плач.

Глава 7

Ремешок без часов

Пока Галина Фёдоровна была в кабинете, я пытался разговорить брата. Начал с того, что мы знали вдвоём: зимой он разбил стекло в двери буфета и спрятал осколок под ванной. Мама заметила дырку только вечером. Я взял вину на себя, и потом Саша несколько дней приносил мне свои конфеты. Брат слушал внимательно. Спросил, не порезался ли мальчик. Я сказал, что мальчик был он. Саша посмотрел на пальцы, словно искал рубец, и ответил, что, наверное, нет, раз я не сказал про кровь. Он всё ещё умел рассуждать. Всё ещё боялся боли. Я цеплялся за эти мелочи, хотя понимал: они есть у любого ребёнка.

Аня принесла из столовой суп. Саша взял ложку, попробовал, потом осторожно отодвинул тарелку. Он не любил укроп, вылавливал зелень губами, делал вид, что ничего особенного. Сейчас проглотил первую ложку и только тогда поморщился. Я сказал, что можно не есть зелень. Брат удивился: как я узнал? Аня опустила глаза, начала собирать хлебные крошки в ладонь. Я попросил его ещё попробовать. Хотел доказать себе, что отвращение к укропу принадлежит именно ему. Он послушался и съел почти всё, хотя лицо у него было несчастное. После этого я перестал устраивать проверки.

Галина Фёдоровна вернулась с красными глазами, но говорила ровно. Нам с Аней она разрешила побыть ещё полчаса. Валерия Павловича попросила остаться в кабинете. Я слышал оттуда обрывки: «в семьдесят первом», «не тот случай», «тогда увезли». Потом дверь закрыли плотнее. Саша задремал. Я подложил ему под щёку край полотенца. Аня рисовала сидевшую на подоконнике муху: карандаш у неё почти не касался бумаги, рисунок выходил бледный. Я смотрел на её руку и пытался не слушать взрослых. Всё равно слышал медсестру. Она спрашивала, кто именно достал горн из чемодана и был ли внутри шнур.

Когда нас позвали, у Галины Фёдоровны на столе лежала тетрадь в коричневой обложке. Музыкальный руководитель держал её раскрытой, но сразу перевернул вниз страницами. Медсестра попросила меня сесть. Я ответил, что уже сижу, хотя стоял у двери. Она не поправила. Рассказала про мальчика, который отдыхал здесь шесть лет назад. Его привезли здоровым, а через неделю он перестал отзываться на имя. Родители забрали домой, возили к врачам. Часть памяти вернулась, но он долго считал свою жизнь чужой. Его мать присылала Галине Фёдоровне письма, последнее пришло прошлой зимой. В нём было написано, что сын впервые сам обнял отца.

- Шесть лет? - переспросил я.

Она кивнула. Я посмотрел на дверь палаты. В коридоре валялись Сашины мокрые сандалии, которые кто-то принёс из корпуса. От них пахло сырой кожей. Вдруг я понял, что брат может вернуться домой точно таким же, как сейчас, и мы будем ходить с ним по одной кухне год за годом. Он вырастет, научится не задавать вопросов, станет вежливым человеком. А тот, кто прятал осколок под ванной, так и не вернётся. Я начал спрашивать, где живёт этот мальчик, можно ли позвонить его родителям, что помогло. Галина Фёдоровна отвечала не на всё. Адрес обещала дать матери, а про помощь сказала, что важнее всего было не оставлять ребёнка одного.

Валерий Павлович рассказал, что прочитал тетрадь ещё прошлым летом. Это были записи прежнего завхоза. Между расходом белья и ремонтом крыши тот отмечал ночные сигналы. Сначала жаловался на хулиганов из посёлка. Потом писал о мальчике без имени, который появился возле сушилки. Из записи нельзя было понять, имел ли он в виду больного ребёнка или незнакомца. Галина Фёдоровна работала здесь уже тогда, но саму тетрадь нашла прошлым летом, при разборе старых бумаг. Горн сочли потерянным. Чемодан с декорациями годами перекладывали с места на место и наконец вынесли из закрытого сарая.

Я спросил, почему медсестра не предупредила всех. Она посмотрела на меня долго, прямо. Сказала, что предупреждала начальника и врача комбината. Сама сомневалась, можно ли связывать болезнь со звуком. В прошлый раз горн больше не слышали после отъезда пострадавшего, и ей хотелось поверить, что всё объясняется иначе. Пока она говорила, я видел, как Валерий Павлович сжимает угол тетради. Он тоже хотел верить в болезнь. Я вдруг рассердился на их осторожность. Сказал, что они могут сколько угодно сомневаться, а я знаю, какой Саша был вчера.

Галина Фёдоровна не стала защищаться. Она сняла ремешок и положила передо мной. На внутренней стороне были выжжены две буквы: «Г. Ф.». Часы когда-то сломались, ремешок остался. Она носила его, чтобы не терять привычное ощущение на руке. Буквы выжгла сама много лет назад. Мне показалось, она собирается рассказать ещё что-то, но из палаты позвал Саша. Он спросил, можно ли встать. Медсестра взяла ремешок, застегнула и ответила ему уже обычным деловым голосом. Разговор закончился, хотя мы остались сидеть на своих местах.