Не отвечай горнисту

Евгений Пинчук

Не отвечай горнисту

Пинчук Евгений

Страшилка нашего двора

Книга 3

Не отвечай горнисту

Повесть

Подмосковье 1977 год

Глава 1

Медная вмятина

Саша всю дорогу держал на коленях пакет с моими ботинками. Свои вещи он сдал в багаж, а эти забрал в автобус в последнюю минуту: боялся, что шнурки зацепятся за чужую сумку. Я несколько раз предложил поставить пакет под сиденье. Брат мотал головой и прижимал его локтями, будто внутри сидело что-нибудь живое. На поворотах ботинки стукались о железную стенку, и сидевший впереди мальчик всякий раз оборачивался.

Дома мама сказала, что мы будем в разных отрядах. Сказала при Саше, хотя я просил обсудить это отдельно. Мне пятнадцать, ему девять, он вечно ходит за мной по квартире и без спроса трогает проигрыватель. На четыре недели я хотел от него отдохнуть. Мама работала в две смены на почте, отец уехал с геологами до сентября. Она посмотрела на меня поверх раскрытого чемодана и попросила только одного: иногда узнавать, как у него дела. Саша в это время усердно завязывал пояс халата, который ему в лагере не понадобится. Я сказал, что узнаю, и сразу пожалел о своём раздражённом голосе.

На остановке перед автобусом он попросил меня поменяться значками. У него был круглый, с нарисованным мишкой, у меня металлический самолёт. Самолёт подарил отец, я дорожил им и даже не стал слушать, зачем Саше нужен обмен. Он объяснил всё равно: если значки останутся друг у друга, мы будем помнить, что приехали вместе. Я сказал, что и без мишки не забуду. Брат засмеялся, будто это была шутка, и приколол свой значок к внутреннему карману. Мама видела разговор. Поправила мне воротник и ничего не сказала, хотя я ждал, что заставит уступить. Теперь я думаю, она тоже хотела отпустить меня в лагерь отдельным человеком, хотя бы на несколько часов. В автобусе я не заметил, как Саша снял мишку и положил в пакет с ботинками. Нашёл его только потом, разбирая вещи. Значок так и ездил со мной всё лето, не спросив моего разрешения.

Лагерь назывался «Рябиновый берег». Автобус долго тащился мимо дачных заборов, потом свернул с шоссе. В открытые окна полезла пыль. Сквозь деревья я увидел маленькую реку с узким пляжем и деревянную лестницу, на которой сушились перевёрнутые лодки. За воротами стояли щиты с нарисованными спортсменами. У бегуна на крайнем щите откололась щека, и из белой дырки торчала пакля. Саша первым заметил бегуна, но ничего не сказал. У него было такое серьёзное лицо, что я забрал наконец пакет и разрешил ему нести мой транзистор.

Нас высадили у столовой. Вожатые перекрикивали друг друга, чемоданы складывали прямо на траву. Низкая женщина в белом халате трогала детям лбы и спрашивала про горло. Мальчик передо мной попытался скрыть кашель. Женщина дождалась, пока он выкашляется, и увела к столу под навесом. Сашу тоже попросили подойти: в дороге его укачало. Я остался рядом, хотя наш отряд уже двигался к корпусу. Из автобуса вытаскивали последнюю сумку, кто-то потерял панамку. Мне казалось, все видят, что я опять приставлен к маленькому.

Женщину звали Галина Фёдоровна. Она дала брату воды, послушала его и сказала, что всё пройдёт после обеда. Потом спросила, не теряется ли он в незнакомых местах. Я ответил за него: не теряется. Саша посмотрел на меня с благодарностью, от которой стало ещё неприятнее. Медсестра велела нам обоим показать руки. У меня под ногтями оставалась чёрная краска: вчера помогал соседу красить велосипед. Она попыталась оттереть пятно влажной ваткой, безуспешно, и махнула рукой. Только тогда я заметил у неё на запястье узкий кожаный ремешок без часов. На внутренней стороне ремешка было что-то выдавлено, но прочесть я не успел.

В старшем отряде оказалось несколько знакомых по прошлому лету. Федя встретил меня у крыльца и сразу спросил, привёз ли я батарейки. Я привёз четыре, спрятанные в носках. Мы договорились никому не давать радио до вечера. Вожатая Ира провела нас в спальню, где пахло краской, влажными матрасами и сиренью из банки. Сирень уже засохла, листья скрутились, но банку забыли убрать с подоконника. Я выбрал кровать возле двери. Федя занял соседнюю, а третью успел захватить незнакомый рыжеватый парень с длинными пальцами. Он представился Лёней и спросил, можно ли у нас курить за корпусом. Федя сказал, что можно, если есть лишняя путёвка на случай выселения. Лёня обиделся и долго расправлял одеяло, показывая, что шутка ему безразлична.

После обеда нам поручили вынести из кладовой сломанные декорации. К завтрашнему открытию смены собирались освободить клуб. Два старших мальчика таскали фанерные волны, я с Федей разбирал ящик с проводами. В глубине стоял чемодан без ручки. Его открыли, чтобы проверить, не остались ли внутри гвозди, и сверху вывалился красный шнур с кистями. Под ним лежал горн. На раструбе была вмятина, похожая на след большого пальца, а медь покрывали тёмные пятна. Лёня поднял его двумя руками и тут же поднёс к губам.

- Не дуй, - сказал мужчина от двери. - Там мыши зимовали.

Лёня отнял мундштук. Мужчина подошёл, взял горн и заглянул внутрь. У него были коротко остриженные волосы и рубашка с закатанными рукавами. Ира назвала его Валерием Павловичем и спросила, годится ли находка для линейки. Он ответил, что сначала вымоет. Я заметил, как он провёл пальцем по вмятине и задержался на ней. Потом обернул горн старой занавеской, отнёс на сцену и положил возле пианино. Из инструмента высыпались сухие крошки, хотя мышиного гнезда я не увидел.

Вечером я нашёл Сашу у умывальников. Он держал чужое полотенце и ждал, когда придёт хозяин. Своё уже успел повесить на крючок с номером кровати. Мне пришлось выслушать, кто спит рядом с ним, кому не хватило подушки и какая у них вожатая. Потом он спросил, приду ли я после отбоя. Я сказал, что после отбоя ходить нельзя. Он кивнул и сразу начал рассказывать про ласточку под крышей. Я видел, что ему трудно остановиться: пока он говорил, я стоял рядом. В конце концов я сослался на Иру и ушёл, хотя она меня не звала.

У клуба на ступеньках сидела девочка и рисовала на обратной стороне шахматной таблицы. Её звали Аня, мы были из одной школы, но прежде почти не разговаривали. На рисунке стоял наш корпус, только окна она оставила пустыми. Я спросил, почему нет занавесок. Она показала карандаш с обломанным грифелем и попросила нож. Пока я точил, из клуба донёсся короткий хриплый звук. Валерий Павлович пробовал вымытый горн. Аня поморщилась, прижала таблицу к коленям. На втором звуке из-под козырька слетела ласточка и, ударившись о стекло, упала на ступеньку.

Мы наклонились одновременно. Птица дышала открытым клювом, на белой грудке выступила красная точка. Аня подставила ладони. Валерий Павлович вышел на крыльцо с горном, посмотрел на нас и велел положить ласточку в коробку. Ира принесла коробку из-под печенья. Пока Аня выстилала её травой, птица перестала двигаться. Мне хотелось сказать что-нибудь об обычных случаях, о чистом стекле, которого она не заметила. Слова получались глупыми. Валерий Павлович стоял с горном под мышкой и смотрел на темнеющий лес за футбольным полем. Вдавленная медь тускло поблёскивала возле его локтя. Я запомнил этот блеск, хотя тогда ещё не понимал, зачем смотрю.

Глава 2

Ответ из спальни

Ира разрешила нам оставить окна открытыми. За день спальня нагрелась, на стене над выключателем темнели отпечатки ладоней. Кто-то сдвинул кровати, чтобы играть в карты, и теперь приходилось переставлять их обратно, стараясь не греметь ножками. Лёня оказался рядом со мной. Он выложил на тумбочку расчёску, часы, маленькую жестяную коробку и паспортную фотографию в прозрачном кармашке. Я успел увидеть женщину в очках. Лёня заметил мой взгляд, перевернул фотографию и сказал, что это для анкеты. Я не стал спрашивать, почему на анкету нужна фотография матери.

Потом он всё-таки открыл жестяную коробку. Внутри оказались две засохшие ириски, запасной ремешок от часов и маленькая плоская отвёртка. Федя попросил инструмент для радио. Лёня дал, сначала предупредив, чтобы не сломали, потом сам подошёл помогать. Мы сидели на полу между кроватями, потому что на одеяле терялись винтики. Он долго рассказывал, как научился паять, путал названия деталей и сердился, если его поправляли. Я думал, что он, наверное, будет надоедать нам всю смену. Только когда всё началось, вспомнил, как он придерживал пальцем крышку, пока я закручивал винт. Палец у него скользил, но Лёня не отнимал руку: хотел быть полезным, хотел остаться рядом. Я тоже когда-то так знакомился, просто успел забыть собственную неловкость. В тот вечер не попросил его отойти. Мы собрали радио втроём, и Лёня принял это за обещание дружбы, которое я ещё не успел ему дать.

Федя спрятал радио под подушку. Передавали концерт, сквозь музыку сыпался треск. Мы слушали вчетвером, наклонившись к его кровати. Лёня сначала делал вид, что ему неинтересно, потом попросил повернуть регулятор. Он умел находить станцию без долгого свиста. По его словам, дома у них стояла большая радиола, которую отец привёз из командировки. Через пять минут выяснилось, что командировка была у дяди, а радиола стояла в комнате двоюродной сестры. Никто его не уличал. Он сам поправлял подробности, всё больше путаясь, и я начал рассказывать, как однажды спалил соседский усилитель, чтобы разговор наконец перешёл на другое.

За окном шуршала трава. Вдоль стены проходили маленькие с фонариком: их вожатая вела к туалету. Саша шёл последним. Я узнал его по привычке держать руку на животе, когда мёрзнет. Он увидел меня у окна и поднял ладонь. Я показал на дверь: иди со всеми. Федя спросил, кто это, и я сказал, что брат. Лёня тут же начал объяснять, как трудно иметь младшего. Сам он был единственным ребёнком. Я почувствовал злость и с неожиданным удовольствием перебил его: иметь младшего не трудно, трудно слушать чужие советы. Он замолчал. Мне стало легче ровно на секунду.

Ира заглянула перед отбоем, проверила, нет ли мокрых полотенец на батареях, и забрала карты. Они всё равно были казённые, с печатью на рубашке, поэтому спорить никто не стал. Радио мы успели выключить. Она села на крайнюю кровать и сказала, что завтра будет тяжёлый день: открытие, осмотр комнат, распределение дежурств. Костю из соседней спальни назначили горнистом. Тот явился к нам с новым блестящим горном, выданным из спортивной, и потребовал уважения. Федя предложил уважать его утром, с полным желудком. Костя рассмеялся и ушёл. Старый горн, из чемодана, оставался у музыкального руководителя.

После выключения света говорили ещё долго. Кто-то жаловался на простыню, кто-то просил не скрипеть пружинами. За стеной смеялись девочки. Я положил под подушку наручные часы: без ремешка они терялись на тумбочке. Мама отдала их перед отъездом, потому что мне вечно не хватало времени собраться. На стекле шла длинная царапина, стрелку минут иногда закрывала. Я поднёс часы к полоске света из окна. Было без четверти одиннадцать. Саша, должно быть, уже спал. Я обещал себе сходить к нему утром до зарядки.

Когда прозвучал первый сигнал, я решил, что Костя репетирует. Горн тянул одну ноту слишком долго. Она начиналась с дрожи и никак не заканчивалась, хотя у человека давно должен был кончиться воздух. Звук шёл со стороны футбольного поля. Разговоры стихли. На соседней кровати кто-то сел. В комнате стало слышно, как хлопает незакреплённая створка. Потом горн замолчал, и от этой внезапной тишины у меня заложило уши.

- Костя, ты дурак? - крикнул Лёня в окно. - Мы уже лежим!

Федя зашипел на него. За стеной открыли дверь, по коридору прошли быстрые шаги. Ира велела всем лечь. Она говорила шёпотом, но так резко, что даже Лёня не стал спорить. Через минуту появилась у нас и прикрыла оконные створки. Я спросил, почему закрывает, если жарко. Она сказала, что в соседнем отряде ребёнок испугался. При этом сама оглядывалась на стекло. Руку на ручке она держала до тех пор, пока я не отвернулся.

Второй сигнал прозвучал дальше, у умывальников. Теперь нота обрывалась на трёх коротких толчках. Я слышал, как из младшего корпуса кто-то ответил протяжным свистом. Ира выбежала в коридор. На её месте у нашей двери оказался Валерий Павлович. Он был в брюках и майке, без очков, которые носил днём. В руке держал связку ключей. Несколько секунд слушал, потом спросил, кто кричал в окно. Лёня признался с готовностью: ему хотелось, чтобы взрослый тоже рассердился на горниста. Валерий Павлович подошёл к его кровати и опустился на корточки.

- Как тебя зовут?

- Леонид. А что?

- Полностью.

Лёня назвал фамилию и отчество. Музыкальный руководитель заставил повторить, потом попросил показать язык. Мы засмеялись: решили, что он проверяет, не пил ли Лёня одеколон. Валерий Павлович не улыбнулся. Он велел тому лечь, укрыл одеялом, хотя Лёня возражал, и сказал, что утром зайдёт. Возле двери задержался, попросил нас больше никому не отвечать. Даже если будет казаться, что зовут именно нас. Объяснил это ночной игрой, которую кто-то затеял без разрешения.

Мне не понравилось слово «казаться». До тех пор я думал только о вредном Косте. Теперь представил, как он стоит за корпусом и примеривается к нашему окну. Лёня лежал на спине, разглядывая потолок. Я спросил, не страшно ли ему. Он сказал, что страшно ему было на прививке в первом классе, а сейчас просто хочется спать. Мы поговорили ещё немного. Он рассказал про женщину на фотографии: мать работала в парикмахерской и всегда стригла его слишком коротко. В лагерь он впервые поехал без двоюродной сестры. Я слушал, чтобы не оставлять его в тишине, и незаметно уснул.

Утром Лёня первым поднялся с кровати. Он долго искал тапочки, хотя они стояли под ногами. Я поздоровался. Он повернулся ко мне, улыбнулся вежливо, как вчера в автобусе, и спросил, не знаю ли я, кому принадлежит фотография на его тумбочке. Я решил, что он продолжает ночную шутку. Напомнил про парикмахерскую, про сестру. Он взял фотографию, приблизил к глазам. Пальцы его слегка дрожали. Из коридора Ира крикнула, чтобы Грачёв не задерживался. Лёня не отозвался. Я дотронулся до его плеча и сказал, что зовут его. Тогда он посмотрел на меня с такой растерянностью, что я сам встал с кровати.

Глава 3

Чужая подпись

За завтраком Лёня держал ложку правильно, солил кашу без напоминания и первым заметил, что нам недодали хлеб. Он не казался больным. Когда Федя попросил подвинуть сахарницу, передал её и даже пошутил насчёт муравьёв в клубничном варенье. Но на своё имя поворачивался только после паузы. Смотрел сначала на человека, который произнёс его, потом по сторонам. Я успел проследить это несколько раз, прежде чем он заметил мой взгляд и попросил перестать. Попросил спокойно, от чего мне стало особенно неловко.

Федя попытался перевести разговор на вчерашний ремонт. Показал, как лежит отвёртка, спросил, не забыли ли вернуть. Лёня сразу полез в карман и достал её. Обрадовался, что вопрос оказался простой. Он знал, где инструмент, знал, кому давал, помнил нашу возню на полу. Федя хотел пошутить, что значит, всё помнит, но я толкнул его ногой. Лёня заметил и поблагодарил меня взглядом. Потом долго вертел отвёртку, проверяя ногтем зазубрину на ручке. Сказал, что вещь, наверное, хорошая, раз он взял её с собой. Я понял, чем отличаются его знания от памяти. Он мог назвать назначение любого предмета и объяснить вчерашние события. Только не мог почувствовать, почему выбрал именно эту отвёртку, зачем берёг коробку, кого хотел порадовать. Вокруг оставалось множество понятных вещей, с которыми его больше ничего не связывало. Я не сумел бы тогда объяснить это такими словами. Просто перестал просить его вспоминать посильнее.

Валерий Павлович пришёл к нашему столу, когда мы уже собирали тарелки. Рядом стояла Галина Фёдоровна. Она спросила Лёню, хорошо ли он спал, не болела ли голова, не падал ли вчера. Он ответил на всё по порядку. Медсестра положила перед ним листок и карандаш. Надо было написать домашний адрес. Лёня взял карандаш и сразу вывел название города. Дальше задержался, морща лоб. На бумаге появилась улица, потом дом и квартира. Я успел подумать, что всё обошлось. Он перечитал написанное и спросил, это ли ей было нужно. По его голосу было ясно: адрес он помнит как строчку из учебника, а представить дом не может.

Галина Фёдоровна увела его в медпункт. Валерий Павлович остался и попросил меня рассказать вчерашний разговор. Меня раздражало, что взрослые собираются сделать из нас свидетелей какой-то глупости, но я повторил слова Лёни в окно. Федя подтвердил. Музыкальный руководитель спросил, кто свистел в младшем корпусе. Этого мы не знали. Я сразу вспомнил Сашу, его неумение свистеть и красные губы после долгих попыток. В животе стало холодно. Мне хотелось побежать к маленьким, однако Валерий Павлович ещё спрашивал про время. Я показал часы. Они остановились ночью, стрелки стояли на одиннадцати. Я не завёл их перед сном. От собственной забывчивости почему-то стало стыдно.

Сашу я нашёл на спортивной площадке. Его отряд делился на команды для эстафеты. Брат стоял в конце шеренги и прятал в кулак зелёную сливу. Увидев меня, оживился. Сказал, что слива с земли, что есть её не собирается и что вожатая уже знает. Я спросил, слышал ли он ночью горн. Он кивнул и рассказал, как один мальчик пытался подражать сигналу. Его звали Женя, он занял кровать у окна. Потом пришла Галина Фёдоровна и увела его. Саша думал, у Жени заболело ухо. Я попросил брата никогда не отвечать ночью. Он спросил, даже если позову я. Мне пришлось сказать, что ночью я звать не буду.

Мы стояли у сетки. За ней старшие играли в волейбол, мяч то и дело ударялся о столб. Саша крутил сливу, оставляя на пальцах влажные следы. Он хотел знать, почему нельзя ответить, если человек зовёт. Я сказал, что кто-то разыгрывает детей. Брат сразу успокоился: в розыгрышах он привык полагаться на меня. Мне показалось, я его обманул, хотя другого объяснения у меня не было. Перед уходом я разрешил ему вечером прийти к нашему корпусу. Он спросил, можно ли будет послушать радио. Я обещал, если не пойдёт дождь.

Открытие смены началось позже обычного. Костя с блестящим горном стоял возле флагштока и непрерывно облизывал губы. Я подошёл и спросил, зачем он играл ночью. Он так удивился, что я сразу поверил: это был не он. Новый горн на ночь запирали в спортивной, ключ оставался у физрука. Костя не любил, когда кто-нибудь трогал его вещи, и предложил показать мундштук: на нём сохранилась бумажка, которой он обернул металл после обеда. Пока мы спорили, из столовой вышел начальник лагеря. Роман Борисович носил светлые брюки и тёмный свитер даже в жару. Он остановился возле нас и поправил Косте узел галстука.

- Утро у нас утро, вечер у нас вечер, - сказал он. - Ночью горнов быть не должно. Разберёмся.

Он произнёс это легко, как обещание починить кран. На линейке пожелал нам дружбы, смелости и хорошей погоды. Дети хлопали, Костя сыграл, флаг пополз вверх. Я смотрел на музыкального руководителя. Валерий Павлович стоял у края площадки и всё время трогал карман, в котором лежали ключи. Лёня на открытие не пришёл. Женю из младшего отряда я тоже не видел, хотя не был уверен, что узнал бы его среди остальных.

После линейки нам раздали поручения. Меня отправили в клуб рисовать вывеску для музыкальной комнаты. Аня уже сидела там на полу, расставив банки с гуашью. Ласточку мы вчера вынули из коробки и закопали за сценой, возле корней рябины. Теперь на её коробке лежали кисти. Я сказал, что коробку лучше выбросить. Аня посмотрела на неё, убрала кисти и вынесла в мусор. Вернувшись, спросила, что случилось с рыжим из нашей спальни. Слух уже прошёл по лагерю. Говорили, будто Лёня проснулся и заговорил на иностранном языке. Я рассказал правду, насколько сам понимал.

Аня долго отмывала одну кисть. Потом сказала, что видела его возле медпункта: он попросил у неё лист бумаги, написал имя и пытался повторить его шёпотом. Внутри собственного рассказа я впервые услышал, насколько это страшно. Человек мог сказать, как зовут соседей, назвать столицу, объяснить, как устроено радио, но имя на бумаге не возвращало ему себя. Мы сидели над вывеской, боясь произнести что-нибудь лишнее. В конце концов Аня предложила отнести ему альбом. В нём можно было рисовать то, что вспоминается.

Нас пустили в медпункт после обеда. Лёня сидел у окна с заправленным одеялом на коленях. Он узнал меня, вспомнил ночное радио, даже назвал передачу. Я успел обрадоваться. Потом он показал на кармашек с фотографией и сказал, что эта женщина, наверное, должна за ним приехать. Его рука сама разглаживала уголок снимка. На указательном пальце остался белый след от бумажного края. Аня дала ему альбом. Он поблагодарил и подписал первую страницу: «Леонид Грачёв». Буквы вышли уверенные, привычные, ни одной помарки. Он посмотрел на них и спросил у меня, похожа ли подпись на настоящую.

Глава 4

Мать Грачёва

Мать Лёни приехала после обеда во вторник. Её вызвали по телефону из конторы, и она успела на служебную машину комбината. Мы сидели на скамейке возле медпункта, когда по дорожке быстро прошла женщина в сером платье. Одну туфлю она несла в руке: на каблуке болтался оторванный ремешок. Вторую сняла уже на крыльце. Я узнал её по фотографии, хотя здесь она выглядела моложе. У неё были мокрые от пота виски и красный след от очков на переносице. Она даже не спросила, где сын. Вбежала внутрь, оставив туфли у ступеньки.

Мы с Аней собирались уйти, но из окна донёсся голос Лёни. Он сказал: «Здравствуйте». Следом что-то упало. Я услышал, как женщина переспросила, потом заговорила очень быстро, понижая голос. Разобрать можно было только ласковое «Лёнька» и название улицы, которую он писал утром. Он ответил тише. Я наклонился за туфлями и поставил их на край крыльца, чтобы не смотреть в окно. Аня отвернулась к дорожке. За кустами кто-то играл в бадминтон, волан то и дело перелетал через низкую ограду. Мы стояли рядом и ждали, хотя никто нас не просил.

Галина Фёдоровна вышла минут через десять. Велела нам идти на полдник, но я попросил поговорить с женщиной: я спал рядом с её сыном, знал, как всё началось. Медсестра посмотрела на меня устало. Сказала, что мать уже выслушала ночную историю, что Лёню нужно показать в больнице и что от рассказов ему сейчас лучше не станет. На белом кармане халата у неё темнела мокрая полоса. Я догадался, что это след чужих пальцев. Мне хотелось извиниться за то, что заставляю её стоять, однако я всё равно спросил, бывало ли такое раньше. Она потянула кожаный ремешок на запястье и не ответила.

Ближе к вечеру Лёня сам вышел к нам. В руке держал альбом Ани. Мать шла сзади, уже в починенных туфлях: кто-то стянул ремешок ниткой. На крыльце Лёня остановился и спросил, в каком корпусе оставил расчёску. Я предложил принести его вещи. Он сказал, что расчёска нужна сейчас: волосы лезут в глаза. Мать полезла в сумку за своей, выронила кошелёк и начала собирать монеты с земли. Лёня присел рядом, помог. Он делал всё бережно, подал ей сумку, стряхнул прилипший лист. Потом спросил, не тяжело ли ей будет нести его чемодан. По лицу женщины я понял, что эта вежливость причиняет ей боль сильнее любого крика.

Я пошёл с ним за вещами. Мать осталась у конторы подписывать бумаги. Роман Борисович не выпускал её без разговора: хотел дать адрес врача, объяснить дорогу, предложить машину на утро. Он говорил разумные вещи, а женщина всё время косилась на дверь. В спальне Лёня сразу нашёл свою кровать. Открыл чемодан, сложил рубашки, не забыв бумажку, которой перекладывал воротник. Я напомнил про фотографию. Он обрадовался: правда, чуть не оставил. Пока убирал кармашек, я спросил, чувствует ли он что-нибудь, когда смотрит на мать. Он несколько секунд молчал, потом сказал, что ему её жалко. Она старается держаться, а он не знает, как ей помочь.

- Ты вчера рассказывал, как она тебя стригла, - сказал я. - Сразу видно, что твоя мама.

- Я понимаю, что моя. Вы все говорите. Я же не спорю.

Он прижал ладони к чемодану, чтобы закрыть тугие замки. Под ногтем большого пальца была маленькая царапина. Я помнил, как ночью он чесал ею подбородок. Это казалось несправедливо: такая мелочь осталась, а женщина, которая вырастила его, сделалась незнакомой. Я предложил оставить радио у его кровати до приезда машины. Лёня сказал, что домой они поедут сегодня, на попутной. По голосу было слышно, что он говорит о поездке в какое-нибудь учреждение. Я не нашёл больше ничего полезного и понёс чемодан.

Мать ждала у ворот. Роман Борисович договаривался с водителем грузовика, который привёз хлеб. Женщина заметила нас, подошла к сыну и взяла его за руку. Лёня не отстранился. Спросил, где лучше сесть, у окна или посередине. Она сказала, что посадит его у окна, и внезапно заплакала. Не громко, почти сердито. Он неловко повернулся ко мне, будто я мог объяснить, как следует поступить. Потом погладил её ладонь тем же движением, каким ночью разглаживал фотографию. Женщина перестала говорить и прижала его пальцы к щеке.