Кто сидит за последней партой

Она села рядом, поставила термос на пол. Миша показал ей царапины на внутренней стороне крышки. Там были буквы, перевёрнутые к сидящему: «П З» и ниже две даты, одна зачёркнутая. Он нашёл их, когда искал колпачок. Нина провела пальцем по бороздкам. В дерево забилась белая пыль. В этот момент из коридора донёсся звонок, гораздо тише обычного, будто звонили за несколькими закрытыми дверями. Миша резко схватил её за запястье. Она попыталась подняться, но колени упёрлись в нижнюю доску. Вчера под этой партой такой доски не было.

Открытая дверь теперь вела в коридор, освещённый жёлтой лампой. Бориса Ефимовича не было видно. Снаружи медсестра громко сказала кому-то: «Сейчас вернусь», и её голос оборвался посередине последнего слова. Нина потянула руку, Миша отпустил сразу, объясняя, что хотел предупредить. На учительском столе стоял стеклянный графин с гранёной пробкой. Вместо плаката с правилами пунктуации висел лист в рамке: «ПРОВЕРКА ДОМАШНЕГО ЗАДАНИЯ». Нина помнила, как утром Ольга Викторовна просила их принести ватман для нового стенда. Рамки прежде не было.

- У меня ничего не задано, - прошептал Миша. - Всё сделал. А она опять начинает.

Из-за стола донёсся шорох перелистываемых страниц. Нина видела пустой стул с продавленной обивкой. На сиденье лежала длинная белая нитка. Она попыталась встать боком, высвободила одно колено и услышала, как кто-то глубоко вздохнул у неё за спиной. Голос был женский, усталый. Он спросил, почему Сорокина разговаривает, когда уже начался урок. Девочка выпрямилась машинально, по знакомой школьной привычке, и только потом поняла, что здесь ещё никто не называл её фамилию.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Рита с Борисом Ефимовичем, у завхоза в руке горела переноска. Свет качнулся, попал Нине в глаза. Она успела увидеть Мишу рядом с собой, его белые пальцы на краю крышки, а за ним сидящего мальчика в сером пиджаке. У того была такая маленькая голова, будто пиджак надели на ребёнка младше Сашки из соседнего подъезда. Нина дёрнулась к проходу. Нижней доски больше не было. Она выскочила из-за парты и столкнулась с Ритой возле двери. На рукаве школьного платья остался меловой отпечаток пяти пальцев.

Глава 5

Четыре окна

Рита вытерла меловой след влажным платком. Под ним кожа была цела. Нина сидела на подоконнике в основном здании, прижимая портфель к коленям, и не могла согреть зубы: они стучали, хотя в коридоре было душно. Борис Ефимович несколько раз спросил, не ударилась ли она головой. Он видел, как девочка долго сидела рядом с Беловым, потом вдруг вскочила и побежала к двери. Никакого звонка завхоз не слышал. Его удивляло только одно: переноска в руке погасла, хотя провод оставался в розетке. Когда он вошёл в кабинет, лампа снова загорелась.

Медсестра вернулась с крыльца и застала девочек уже в коридоре. Она рассердилась, что её не предупредили. Борис Ефимович не стал спорить. Отправил Нину с Ритой домой и закрыл дверь в пристройку на ключ. Перед этим спросил у Белова, нужно ли чего-нибудь. Миша попросил часы: настенные снова показывали без десяти час, а по радио в коридоре уже передавали дневные новости. Завхоз снял с запястья свои, положил на учительский стол и велел больше не смотреть на школьные. Это был единственный взрослый совет за два дня, который не пытался объяснить происходящее болезнью.

Девочки вышли через главный вход и обогнули школу. Нина хотела убедиться, что в кабинете горит свет. Рита поддерживала её под руку, но постепенно хватка стала раздражать. Нина высвободилась слишком резко, подруга отступила. Они молча прошли вдоль забора, мимо мусорных бачков и старой теплицы. Пристройка была ниже основного здания, крыша покато уходила к двору. В стене виднелись четыре окна с одинаковыми решётками для цветочных ящиков. Последнее закрывали доски, прибитые крест-накрест. Нина остановилась. Она знала двадцать четвёртый кабинет с пятого класса. Внутри у него было четыре окна, все открытые.

Возле теплицы валялась длинная рейка. Рита подняла её, стряхнула мокрый снег и стала отмечать расстояния шагами. Нина сначала раздражённо спросила, не собирается ли подруга теперь измерить всю школу. Та ответила, что лучше измерить, чем снова рассказывать о впечатлениях. Они прошли вдоль стены дважды, поменявшись местами. Шаги получались разными, поэтому Рита попросила Нину ставить ногу к ноге, как в детской игре. У четвёртого простенка девочка поскользнулась и уцепилась за кирпич. Ладонь испачкалась известью. На стене, почти у земли, обнаружилась старая горизонтальная черта, замазанная другим раствором. Она продолжалась до торца пристройки, словно когда-то обозначали уровень пола. Внутри класса пол находился выше. Девочки не знали, имеет ли это значение, но отметили на рисунке Риты. Подруга обвела место простым кружком и подписала вопросительный знак. Нина протянула рейку через решётку теплицы, чтобы не оставлять на дорожке. Теперь предмет лежал там, где не мог случайно ударить по ногам проходящего ребёнка. Эта маленькая предосторожность почему-то немного вернула ей силы.

Рита пересчитала кирпичные простенки. Соседние окна пристройки принадлежали коридору с одеялом, трудовой мастерской и маленькой кладовой. С этой стороны невозможно было понять, где начинается одна комната и кончается другая. На стыке старой и новой кладки тянулась вертикальная трещина. Борис Ефимович ежегодно замазывал её раствором, и каждый год она проступала снова. Рита достала из сумки фотоаппарат, школьную «Смену», принадлежавшую кружку. Проверила счётчик и сделала два снимка стены. Нина спросила, зачем. Подруга ответила, что завтра окна могут оказаться другими, а спорить на память она больше не хочет.

В третьем окне показался Миша. Он прижал ладонь к стеклу, показал им завхозовы часы. Рита махнула, попросила открыть форточку. Мальчик покачал головой и указал на шпингалет, обмотанный проволокой. Это сделал Борис Ефимович, пока приезжали врачи: никто не хотел, чтобы перепуганный подросток полез наружу. Нина показала на четвёртое окно, забитое досками. Миша обернулся туда, куда она указывала. За его плечом виднелась четвёртая светлая рама. Он постучал по ней кулаком. Снаружи в том месте лежала сплошная кирпичная стена между третьим окном и досками.

Нина отступила до теплицы. Земля под ногой хрустнула, каблук провалился в пустую консервную банку. Она выдернула ботинок, чуть не упала. Рита помогла удержаться, на этот раз не касаясь руки, только подставив плечо. Девочки менялись местами, смотрели вдоль стены, пробовали соединить внутреннюю раму с наружным проёмом. Не получалось. Миша терпеливо ходил от окна к окну. В одном он появлялся нормально, в соседнем его лицо уходило за кирпич. Там, где должны были стоять доски, внутри класса висела таблица с окончаниями прилагательных. Белов показал им её край и развёл руками.

Из школы вышла его мать. Женщина несла пакет с постельным бельём и куртку в руках. Борис Ефимович догнал её у крыльца, что-то объяснял, показывал на окна. Она слушала плохо. Увидев девочек, сама подошла и спросила, давно ли они смотрят на сына. Нина испугалась, что их сейчас обвинят в любопытстве, но мать хотела знать другое: Миша не звал ли её, пока она ходила домой? Девочка ответила, что не звал. Женщина прислонилась к теплице, достала сигарету, долго искала спички. Рита протянула коробок, взятый для проявочной лампы, и сразу покраснела. Мать Белова даже не заметила.

- Он мне вчера сказал: иди уже, опоздаешь на работу, - произнесла она. - Будто я его на продлёнке оставила. А ночью начал просить домой. Тихо, чтобы остальные не слышали.

Нина спросила, как её зовут. Женщина посмотрела с удивлением, потом ответила: Светлана Аркадьевна. Раньше для класса она существовала только как Мишина мама, строгая, в клетчатом пальто, иногда приносившая рулоны ткани на школьные спектакли. Нина повторила имя про себя. Ей казалось важным удержать его отдельно от кабинета, потому что внутри всё превращалось в школьные обозначения: больной ученик, мать учащегося, оставлен под наблюдением. Светлана Аркадьевна докурила до самого фильтра и спрятала окурок в пустой спичечный коробок.

Дома Нина рассказала деду про дверь. Он сначала перебивал, потом отложил хлебный нож и сел рядом. Сегодня на столе были макароны, но девочке всё равно мерещился вчерашний газетный шорох. Семён велел ей показать рукав. Меловой след почти сошёл, оставив грязный ободок у локтя. Дед долго ощупывал ткань, затем спросил, почему она не позвала его сразу. Нина ответила, что не знала, что говорить. Он нахмурился, достал из шкафа пальто и пошёл в школу, не дожидаясь дочери со смены.

Вернулся через час. Его пустили к директору, к Мише не пустили: в кабинете работали приезжие медики. Семён говорил, что теперь всем занимаются серьёзные люди, надо дать им время. При этом он не снял пальто до конца разговора, сидел в прихожей на табурете и держал шапку на коленях. Нина спросила, поверил ли он. Дед посмотрел на неё с досадой, словно вопрос был несправедлив. Потом расстегнул верхнюю пуговицу и признался, что у двери в пристройку слышал детский голос. Мальчик повторял одну фразу: «Я принёс, проверьте». Врач сказал Семёну, что Белов в это время молчал.

Глава 6

Мать Белова

В среду утром во двор школы приехала пожарная машина. Детей оттеснили от забора, хотя огня не было. Директор стояла возле пристройки вместе с мужчиной в кожаном пальто. Светлана Аркадьевна спорила с ним, показывая на третье окно. Нина с Ритой остановились возле теплицы. Миша был виден за стеклом, он держал наготове портфель и свою куртку, которую мать забрала у двоюродного брата. Надевать её не спешил: в заёмной было теплее. На этот раз она решила вывести его через окно. Вчера вечером об этом говорили как о крайней мере. Сегодня лестница уже лежала на земле, и Борис Ефимович разгибал проволоку на шпингалете.

Рите разрешили остаться: в школе знали, что она занимается фотографией, и мужчина в кожаном пальто попросил снять стену перед работой. Нине велели идти на урок. Она отошла к крыльцу, но не вошла. Из окна донёсся Мишин голос, бодрый, нарочно громкий: он просил не сломать раму, а то потом повесят на родителей. Пожарный поднялся по лестнице и рассмеялся. Светлана Аркадьевна не смеялась. Она сняла пальто, осталась в кофте, будто сама собиралась лезть следом. Нина заметила у неё на плече широкую белую нитку и вспомнила туфли под партой.

Раму открыли внутрь. Белов сел на подоконник, свесил ноги наружу. Нина видела его ботинки над лестницей. Всё выглядело так просто, что хотелось обидеться на взрослых за потерянные двое суток. Пожарный протянул руку. Миша взял её, повернулся боком. Его правая нога встала на ступеньку. Лестница коротко задрожала, пожарный выругался и прижался к раме. Мальчик исчез. Из класса донёсся тяжёлый удар. На подоконнике остался портфель, раздавленный одной створкой.

Светлана Аркадьевна бросилась в школу. Мужчина в пальто побежал следом, Борис Ефимович полез по лестнице. Рита опустила фотоаппарат. Нина стояла у крыльца, понимая, что надо тоже идти, но ноги не слушались. Пожарный продолжал висеть на верхней ступеньке и смотреть внутрь кабинета. Она подошла к стене и подняла голову. Через открытую раму было видно, как Миша лежит между последней партой и задней стеной. Он держался за предплечье. На щеке у него белела полоса, оставленная краем деревянной крышки.

Скорая приехала спустя двадцать минут. Врач осмотрел руку, наложил шину и сказал, что нужна рентгенография. Эту фразу Нина слышала из коридора: её наконец впустили в школу, и она устроилась у стены, пока остальные сидели на алгебре. Елена Марковна несколько раз просила объяснить, как вывезти ребёнка. Врач отвечал раздражённо, потом сам попытался пройти с Мишей к двери. Нина отвернулась раньше, чем они дошли до порога. Скрип стула всё равно раздался, как вчера. Когда она посмотрела снова, мальчик сидел за партой, а белая косынка поддерживала руку. Врач стоял в коридоре и смотрел на собственные носилки.

Пожарный спустился с лестницы и подошёл к директору снаружи. Нина слышала его через открытое окно коридора. Он не пытался оправдываться, просто повторил порядок движений: мальчик сел, подал правую руку, поставил ногу на ступеньку. Рука не выскользнула, не стала скользкой. В ней вдруг ничего не оказалось. Мужчина показал ладонь, где осталась красная полоса от Мишиного рукава. Коллега предложил записать, что ребёнок сорвался внутрь при выходе через окно. Пожарный покачал головой. Сказал, что внутрь тот не падал через раму, рама оставалась перед ним, он видел пустой подоконник. Директор попросила подписать объяснение. Мужчина согласился и пошёл в основное здание. Нина следила за ним, пока он не скрылся за углом. Его признание не помогло вытащить Мишу, но изменило то, что ещё минуту назад собирались назвать несчастным случаем по неосторожности ребёнка. Девочка вытерла ладонью запотевшее стекло. Ей хотелось запомнить лицо человека, который не выбрал самое удобное из доступных объяснений.

После этого врач перестал говорить громко. Вызвал по рации кого-то старшего, закрыл дверь перед учениками и попросил убрать толпу. Елена Марковна отправила девочек в библиотеку. Рита послушалась только после того, как директор пообещала записать, что произошло с окном. Нина подумала, что подруга вцепилась в записи от страха. Но когда они шли через вестибюль, заметила, как мужчина в кожаном пальто диктует секретарше: «При попытке самостоятельно покинуть помещение получил травму». Нина остановилась. Рита уже поворачивала обратно.

- Он не самостоятельно, - сказала она. - Его держал пожарный. Вы приказали. Мы все видели.

Мужчина спросил фамилию. Рита назвала полностью, добавила класс и отчество отца. Нина впервые увидела, как легко взрослая уверенность может дать трещину от знакомого имени. Мужчина зачеркнул несколько слов, начал диктовать заново. Она не успела услышать новую фразу: Елена Марковна увела их дальше, положив ладони на плечи обеим. В библиотеке директор попросила посидеть тихо и никому не рассказывать о травме до приезда родителей. Нина спросила, чьих родителей. Елена Марковна выдохнула и ответила: всех, кто был рядом.

Библиотекарь Вера Ильинична поставила перед ними тарелку сухарей. У неё всегда были сухари, которые она называла печеньем, и девочки обычно не поправляли. Сегодня Нина не могла откусить даже уголок. Женщина расспрашивала, что случилось, но, когда Рита начала говорить про третье окно, уронила ложку. Та ударилась о ножку стола и скользнула под шкаф. Вера Ильинична наклонилась, не нашла, выпрямилась с красным лицом. Нина заметила, что её руки дрожат. Библиотекарь отвернулась к полкам и спросила, какая парта у Белова.

Рита показала на пальцах третий ряд. Нина поправила: средний, последняя. Вера Ильинична медленно кивнула, словно услышала ожидаемый ответ. Достала из ящика старую читательскую карточку и тут же спрятала обратно. Нина успела увидеть только край, потемневший от частого перелистывания. Женщина сказала, что после ремонта мебель наверняка поставили неудобно, проход тесный, ребёнок ударился. Рита отодвинула тарелку. От сухаря на стол упала крошка, и библиотекарь принялась сметать её ладонью, хотя та прилипла к влажной клеёнке.

В обед пришёл Семён. Директор позвонила ему, потому что Тамара Петровна была на маршруте. Дед выслушал рассказ Нины, затем пошёл к секретарше и попросил лист бумаги. Он написал заявление от своего имени, перечислил всё, что внучка видела, и потребовал зарегистрировать. Нина смотрела на его согнутую спину и думала, что вчера зря злилась на него за слова о серьёзных людях. Теперь он старательно выводил каждую букву, чтобы никто не смог сказать, что старик неправильно понял. На слове «исчез» ручка остановилась. Семён поднял глаза на Нину, и она молча кивнула.

Глава 7

Переплетённый журнал

Веру Ильиничну девочки застали одну. После обеда библиотека пустела, и женщина обычно раскладывала по столам учебники для переплёта. Теперь перед ней лежали ножницы, полоски марли и раскрытая коробка с карточками. Увидев Риту, библиотекарь накрыла коробку журналом. Нина заметила жест, но говорить начала о другом: попросила телефон матери Белова. Они собирались принести ему магнитофон с наушниками, нужно было узнать, разрешает ли врач. Вера Ильинична записала номер на обороте ненужного формуляра, старательно оторвала нижнюю часть и протянула девочке. Сверху осталась чужая фамилия, которую женщина сразу убрала под ладонь.

Рита сказала, что парта стояла у среднего ряда, и спросила, кому она принадлежала раньше. Библиотекарь ответила, что не помнит мебель поштучно. Тогда Нина рассказала о буквах внутри крышки. Вера Ильинична перестала резать марлю. Некоторое время она смотрела на ножницы так, будто забыла, зачем взяла их. Потом поднялась, заперла дверь со стороны библиотеки и попросила девочек отойти от окна. Нина подчинилась. Рита осталась стоять, не желая показывать, что ей страшно. Женщина сказала ей почти сердито: «Лукина, сядь, пожалуйста», и в этом «пожалуйста» было больше просьбы, чем приказа.

Старые журналы хранили в тесной комнате за читальным залом. Часть уже передали в архив, но за несколько лет остались подшитые копии приказов, ведомости, личные дела выбывших. Вера Ильинична объяснила, что документы собирались увезти летом, потом не нашлось машины. Она не стала включать верхний свет, принесла настольную лампу. Под её зелёным абажуром кожа рук казалась серой. Нина помогла сдвинуть коробку с журналами мод. Рита села на корточки перед нижней полкой и прочитала надпись на корешке: «1981. Восьмые классы».

Переплёт был новый, красный, а внутри листы пожелтели по краям. Кто-то подшивал несколько тонких тетрадей в одну книгу, сохранив оригинальные обложки. Восьмой В начинался в середине. На первом листе перечислялись тридцать две фамилии. У седьмой Нина остановилась: Зуев Павел Константинович. Дата рождения указывала, что в ноябре восемьдесят первого ему было четырнадцать. На полях стояла запись «переведён», обведённая прямоугольником. Дата выбытия приходилась на девятнадцатое ноября. На соседнем листе в этот день шла проверочная работа по русскому языку.

Вера Ильинична сказала, что Павел перестал ходить в школу раньше, четырнадцатого. Его искали несколько дней, потом решили, что мать увезла к родственникам. Нина спросила, кто решил. Женщина провела ногтем по шву переплёта. Бывший завуч Николай Андреевич оформлял бумаги, директор тогда лежал в больнице. Павлова мать работала в прачечной, её постоянно видели возле школы. Нине показалось, что библиотекарь хочет объяснить, почему не поверила слухам, но вместо этого Вера Ильинична спросила, знают ли они улицу за старым хлебозаводом. Там Зуевы жили и до сих пор живут.

Рита подняла глаза. Если мать осталась здесь, почему говорили об отъезде? Вера Ильинична ответила, что сама она в тот год недавно устроилась и многого не знала. Рита уже приготовилась возразить, но Нина наступила ей на ботинок. Женщина показывала им документы, рискуя работой, и сейчас любой резкий вопрос мог закрыть коробку раньше, чем они прочтут остальное. Нина попросила разрешения выписать адрес. Библиотекарь кивнула и достала формуляр, который прятала при их появлении. На нём было написано, что Павел должен библиотеке «Два капитана».

Вера Ильинична отодвинула лампу, чтобы свет падал на страницу сбоку. Под тонкой бумагой виднелись вдавленные следы предыдущих записей. Рита попросила карандаш и чистый лист, хотела сделать оттиск, но библиотекарь запретила: графит может попасть на документ. Тогда девочка просто наклонилась ниже и прочитала ещё две фамилии, не связанные с Зуевым. Напротив обеих фамилий стояли обычные оценки за следующие месяцы. Нина почувствовала неожиданное облегчение: другие дети после того ноября продолжали учиться, получали тройки, болели, ходили в театр. Красный переплёт хранил целый год, в котором отсутствовала одна жизнь. Они нашли ведомость выдачи учебников. Павел получил все в начале сентября, рядом с его фамилией расписалась мать. Эта подпись была короткой, угловатой, совсем не похожей на плавные школьные росчерки. Нина зарисовала её форму на полях своего листка, не собираясь изображать настоящую подпись. Рита попросила поставить пометку, что это только наблюдение. Библиотекарь впервые одобрительно посмотрела на неё и подала второй чистый лист, чтобы запись не смешивалась с выписанным адресом.

Книгу он взял одиннадцатого ноября, вернуть должен был через две недели. Вера Ильинична сохранила карточку, потому что мать приходила с просьбой: если вернёт кто-нибудь другой, позвонить ей, обязательно спросить, где нашли. За семь лет книга так и не появилась. Нина представила маленькую серую карточку, пережившую переезд шкафов, смену директора, летние ремонты. Нельзя было понять, была ли она свидетельством надежды или вины. Библиотекарь взяла её обратно с таким облегчением, что Нина не стала просить подержать ещё.

На странице посещаемости четырнадцатого ноября у Зуева стояло «н». При этом за тот же день в предметном разделе была выставлена двойка. Ниже на полях учительским почерком значилось: «Оставлен до выполнения». Нина прочитала вслух. Вера Ильинична вздрогнула и попросила тише. Двойку поставили по русскому. Подпись учительницы разобрать не удавалось, но инициалы были «Е. Г.». Женщина назвала её: Екатерина Григорьевна, умерла в восемьдесят втором. Вела русский, заведовала кабинетом двадцать четыре. Нина вспомнила пустой стул, графин, голос, узнавший её фамилию.

Рита достала фотоаппарат. Вера Ильинична схватила её за запястье и тут же отпустила, испугавшись собственной резкости. Запретила снимать документы: если узнают, что она пустила школьниц в архив, придётся всё объяснять. Рита спросила, можно ли хотя бы переписать. Женщина согласилась. Пока Нина выводила фамилии и даты, подруга внимательно рассматривала страницу. В нижнем углу бумага была вытерта почти до дыр. Под зачёркнутой записью просматривалось другое слово, начинавшееся на «ос». Рита наклонила лист к свету, не касаясь пальцами, но прочитать не смогла.