Человек на подмену

Открыл переписку. Последнее сообщение было полтора года назад: «Ты документы мои не находил?» Я тогда ответил «нет». На самом деле нашёл позже, в ящике под телевизором, но так и не написал. Документы были старые, неважные, какие-то справки. Наверное, она их уже восстановила. Пока вода закипала, посмотрел, не написала ли Марина. Она не должна была писать, и я это понимал. Всё равно проверил. Её фотография в профиле была сделана у воды. Не разобрать, где. Я увеличил, пытаясь увидеть, кто снимал. На стекле очков отразилось небо, больше ничего. Я вспомнил последний наш совместный поход в магазин. Она тогда положила на ленту шампунь, я спросил, зачем такой дорогой. Через несколько минут поставил рядом алкоголь. Она ничего не сказала, только посмотрела. Я заметил взгляд и устроил ссору уже на улице. Заявил, что своими деньгами имею право распоряжаться сам. Мы ещё жили вместе, но деньги уже называли своими по отдельности. Теперь я не мог вспомнить, какой это был шампунь. Помнил только взгляд, из которого потом сделал множество обвинений в её адрес.

Написал Марине «Хорошо выглядишь», но отправить не решился. Вместо этого пожелал здоровья её матери. Ответ пришёл через несколько минут. «Спасибо». Холодильник загудел. На стене возле стола была маленькая вмятина. Когда-то я с силой отодвинул стул, спинка ударила по штукатурке. Марина ещё жила здесь. Я собирался заделать. Потом думал повесить картинку. Теперь вмятина стала частью стены. Пока не смотришь специально, её нет. Я ждал, что появится ещё что-нибудь. Когда вода закипела, я всыпал макароны и вернулся к телефону.

Макароны начали пахнуть. Вода выкипела почти полностью. Я снял кастрюлю, налил немного масла из бутылки, в которой оно ещё оставалось на дне, и перемешал. На столе пришлось отодвинуть квитанции. Я ел и читал новости. Где-то открыли предприятие, кому-то повысили выплаты. Под фотографией чиновника люди ругались из-за зарплат. Я поставил палец на поле комментария и долго подбирал слова, которые объяснили бы всё разом. Почему одному вода в тележке и Марина, а другому мокрые подмышки за тысячу двести пятьдесят. Я открыл ноутбук. Сайт с вакансиями помнил старые фильтры: без опыта, ежедневная оплата. Большая часть объявлений обещала больше, чем я видел хоть раз. Нужно было куда-то ехать, оформляться, звонить. В одном требовалось собственное авто, в другом самозанятость, в третьем аккуратность и желание развиваться. Я снял фильтр ежедневной оплаты. Появились суммы выше, но между мной и ними лежал целый месяц, который тоже требовал денег. На секунду захотелось просто выбить экран. Представил удар, треснувшее стекло, потом стоимость ремонта. Злость остановилась об эту цену. Я закрыл вкладку аккуратно, чтобы не задеть соседнюю.

Снаружи кто-то хлопнул дверью машины. Я выглянул. У подъезда стоял тот самый сосед с рекламной газетой. Теперь у него в руках был пакет из магазина. Он говорил с женщиной, жестикулировал, улыбался. Я не слышал слов и решил, что жалуется на цены. Хотелось, чтобы хотя бы он был недоволен так же, как я. Написал: «А вы сами на эти деньги поживите». Отправил. Сразу захотелось посмотреть, кто согласится. Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я потянулся к пульту, хотя телевизор не был включён. Видео играло в ноутбуке; остановил его и ответил.

— Евгений?

Женский голос. Немолодой.

— Да.

— Мне Вячеслав дал ваш номер. Сказал, вам можно позвонить.

Я поставил рюмку за ноутбук.

— Смотря что надо.

— Давайте я объясню. Вы сейчас можете говорить?

— Могу.

Она помолчала. В трубке послышался звук посуды.

— Нужно посидеть со мной за ужином. Несколько часов. Я заплачу пять тысяч.

Я посмотрел на экран. На видео замерла женщина, которая показывала, как отмыть духовку.

— Просто посидеть?

— Нужно будет надеть одежду моего мужа.

В квартире стало очень тихо. Даже холодильник перестал гудеть.

— А он где?

— Умер.

Я потёр бровь. На палец попал крем.

— Понятно.

Хотя понятно не было ничего.

— Завтра день рождения. Я не хочу сидеть одна. Ничего особенного от вас не потребуется. И, Евгений…

— Что?

— Только трезвым, пожалуйста.

Я посмотрел на бутылку. В ней оставалось больше половины.

— Конечно.

Она назвала адрес. Я попросил прислать сообщением.

— В семь, — сказала она. — Вас устроит?

Я согласился. После разговора сразу открыл калькулятор. Прибавил пять тысяч к остатку на карте. Вычел сигареты на завтра. Посмотрел на число. Потом снова налил, меньше обычного. Нужно было оставить на утро.

После разговора ещё долго держал телефон в руке. Хотелось кому-нибудь рассказать. Не про женщину и одежду, а про пять тысяч. Услышать, что удачно подвернулось. Похвастаться, не называя обстоятельств. Я открыл контакты, дошёл до Марины и закрыл. Потом нашёл Славу. «Звонила», — написал я. Он ответил: «Ну и хорошо». Я ждал, что спросит. Не спросил. На всякий случай написал: «Вроде договорились». Он поставил значок поднятого большого пальца.

Вечер на этом не кончился, но разговаривать уже было не с кем. Я доел макароны, поставил кастрюлю в раковину и лёг на кровать с телефоном. На экране снова появилась женщина. Некоторое время смотрел без интереса, потом всё-таки продолжил. После стало тихо и неприятно, как после разговора, в котором рассказал о себе лишнее. Перед сном поставил будильник. Не знал, на сколько: работа была только вечером, а целый день нужно было как-то прожить. Выбрал десять. Снял звук уведомлений, потом включил обратно. Вдруг Слава напишет утром, а я не услышу. На столе лежала бумажка с адресом. Я переписал его из сообщения, хотя мог просто открыть телефон. Под адресом написал «5000» и обвёл. Потом перевернул лист цифрой вниз. Не хотелось, чтобы утром первое, что увижу, было это обещание.

2

Утром деньги ещё были целы, и от этого предстоящая работа казалась не такой обязательной. Можно было отказаться, выйти завтра к Славе, потом ещё куда-нибудь. Но я уже представлял пятитысячную купюру настолько ясно, что отказаться означало потерять её. Хотел предложить приехать на час раньше, но остановился: ещё включит лишний час в уже оговорённую сумму. Вместо этого спросил, нужно ли что-то купить. Нина Андреевна ответила: «Ничего не надо, спасибо». Хорошо. До вечера хватит и того, что осталось.

На завтрак хотелось яичницу. Сковорода стояла на плите, в ней засохло масло. Протёр её бумажным полотенцем и, разбив яйцо, увидел, что на раскалённой поверхности остались чёрные крошки. Вынимать было поздно. Съел с хлебом, выбрав самые крупные. Потом сел за ноутбук проверить, нет ли новых сообщений о работе. На сайте с подработками мой отклик прочитали, но не ответили. В другом объявлении номер уже был недоступен. Я подумал, что люди сами не знают, чего хотят, и почувствовал некоторое облегчение: по крайней мере, сегодня это была не моя вина.

Открыл поиск и написал, нанимают ли люди человека вместо умершего родственника. Результаты оказались не про то. Статьи о горе, аренде знакомых, платном сопровождении, каких-то зарубежных услугах. Из каждого текста следовало, что человек может привыкнуть к чему угодно, если подобрать название и объяснить условия оплаты. Я искал историю, похожую на мою, чтобы понять, сколько обычно за это берут. Не нашёл.

Тогда задал вопрос ChatGPT. Написал: «Женщина предлагает деньги за ужин в одежде умершего мужа. Это нормально?» Он начал перечислять вопросы, которые стоит уточнить. Какие ожидания, каковы границы, могу ли уйти. Читать было неприятно: каждый пункт превращал лёгкие пять тысяч в работу, которую я ещё не обдумал. Я ответил, что меня интересует, не мошенничество ли это. Собеседник предложил не передавать документы и деньги, сообщить близкому адрес встречи. На слове «близкому» я остановился. Можно было написать Марине. Но тогда пришлось бы рассказать всё, а она уже видела бутылку в корзине. Я представил, как она спрашивает, зачем мне это нужно, и закрыл окно. На бумажке с адресом дописал имя и время. Оставил на столе. Если со мной что-то случится, найдут. Кто найдёт, когда и почему вообще начнут искать, я не стал уточнять.

До душа было ещё далеко. Я прилёг, собираясь посмотреть один короткий ролик. Через полчаса не мог вспомнить первый. Люди показывали ремонты, покупки, поездки, рассказывали, как заработали, показывая ремонты, покупки и поездки. В каждой квартире, даже самой обычной, было место, куда можно поставить камеру. В моей пришлось бы сначала долго двигать вещи. Я тоже мог бы что-нибудь снимать. Мысль была старая. Иногда представлял начало: всем привет, меня зовут Евгений. Дальше возникал вопрос, что я сообщу людям после имени. В тридцать восемь лет материала должно было накопиться достаточно. Если начинал перечислять, получалось, что большую часть я предпочёл бы скрыть.

В голове ещё держалась встреча с Мариной. Я пытался представить Андрея утром. Встал, умылся, нашёл чистые носки. Может быть, тоже пил. Может быть, у него свои долги. От этого становилось легче, но ненадолго: даже если всё так, Марина теперь жила с ним, а не со мной.

В половине первого сосед начал сверлить. Я лежал и считал секунды. Пять, семь, двенадцать. Каждая пауза обещала, что закончил, и обманывала. Я начал представлять, как поднимаюсь к нему, забираю дрель и бью ею по стене над его головой, чтобы он понял звук с моей стороны. Представление было приятным. Потом подумал, что он может оказаться крепче и просто вытолкает меня на лестницу. Или я действительно ударю, а потом придётся объясняться. Вспомнил цену ремонта стены, возможный штраф, чужие руки на моих запястьях. Лежал, пока он не закончил сам. Когда тишина наступила, я уже не чувствовал благодарности. Начал ждать следующего звука.

Вышел в магазин за водой. По дороге встретил Валентину Павловну. Она несла сумку, но не тяжёлую, судя по тому, как держала. Я поздоровался первым, чтобы не получилось, будто убегаю от вчерашнего разговора.

— Уходишь? — спросила она.

— Пока в магазин.

— На работу устроился?

— Работа есть.

Я произнёс это так, что она не стала уточнять. В магазине купил воду и маленькую шоколадку. Съел шоколадку ещё на улице. На обёртке было написано, что она подойдёт для хорошего настроения. Подумал, что производитель мог бы хотя бы раз проверить. Дома начал искать приличную футболку. На белой было пятно возле ворота. На серой растянулась горловина. Чёрная нравилась, потому что всё скрывала, кроме перхоти. Я вытряхнул её над ванной, провёл ладонью по ткани и надел. Потом снова снял, чтобы помыться.

В душ залез со второй попытки. Первый раз включил воду, сунул ладонь, решил подождать, пока нагреется, и ушёл смотреть телефон. Вода текла минут десять. Я вспомнил про счётчик, рассердился и наконец разделся. Мылся долго. Вода стекала по животу, где резинка трусов оставила красную полосу. На кафеле держалась чужая на вид чёрная точка. Я соскоблил её ногтем, потом понял, что это плесень, и стал мыть ноготь. После душа пришлось сушить волосы полотенцем, которое висело на двери. Полотенце пахло сыростью. Я долго тёр голову, чтобы убрать следы этого запаха, потом понял, что только втираю его. Смочил волосы заново. На полу собралась лужа. Вытер тем же полотенцем, повесил обратно и несколько секунд смотрел на него, понимая, что завтра забуду. На ногтях правой руки была заметна грязь после вчерашней работы. Я вычистил, задел кожу. Выступила кровь. Наложил кусочек бумаги. В кино мужчина собирается к женщине иначе. У него обычно есть часы, рубашка, выбор парфюма. У меня на большом пальце засыхала туалетная бумага.

За полтора часа до выхода я уже сидел одетый и старался ни к чему не прислоняться, чтобы не испачкать футболку. От этого курить хотелось ещё сильнее, хотя после душа опять пропахнуть дымом было бы глупо. Закурил у форточки, вытягивая голову в холод. Дым всё равно возвращался в комнату. Я держал сигарету снаружи, стряхивал пепел далеко и злился на соседку: из-за неё даже дома приходилось чувствовать себя виноватым. Потом вспомнил, что она сейчас вообще ни при чём.

На лестнице встретился Юрий, который вчера говорил о ценах. Он кивнул и спустился раньше меня. Я вспомнил его имя с задержкой, хотя он назвал его только вчера. Он жил через стену несколько лет. Мы знали, кто где ставит пакеты, кто в какое время приходит, у кого заедает замок. До вчерашнего разговора этого почему-то хватало. По пути к Нине Андреевне я решил, что не буду рассказывать ей о себе. Если спросит, отвечу коротко. Лучше, чтобы думала, будто у меня полно работы и сегодня я просто нашёл время.

Оставшееся до встречи время пришлось пережидать в магазине возле её дома: прошёл между рядами и, ничего не выбрав, направился к выходу. Охранник посмотрел на меня. Сразу захотелось взять хотя бы воду, доказать, что пришёл за покупкой. Я удержался, вышел и снова проверил время.

Домофон щёлкнул, и я вошёл. Возле лифта была доска с объявлениями. Собрание собственников, ремонт лифта, фотография потерявшегося кота. Под фотографией номер телефона отрывали полосками; одна осталась. Я представил человека, который каждое утро проверяет, оторвали ли ещё, и на секунду стало жалко. В лифте хотел вытереть ботинки о коврик, но коврика не было. На полу лежал чистый кусок линолеума. Я поднял одну ногу, посмотрел на грязную подошву и поставил обратно. Хозяйка всё равно увидит грязь. Нина Андреевна ждала на пороге. Она была выше, чем я представлял. Не старая, хотя называть молодой было бы странно. Светлые волосы собраны сзади, на шее тонкая цепочка. Тёмное домашнее платье, плотное, с поясом. Когда она повернулась закрыть дверь, я посмотрел на её ноги.

Первое, что я заметил в квартире после запаха еды, был звук часов. Негромкий, ровный. У меня часы давно остановились, и я привык смотреть время только на экране. Здесь оно шло даже тогда, когда никто на него не смотрел. В прихожей стояли две пары мужских ботинок. Одни зимние, другие лёгкие, тщательно вымытые. На носке лёгкого ботинка маленькая царапина. Я представил, как их мыли после последнего раза и поставили сушиться. Потом человек уже никуда не пошёл, а ботинки остались чистыми. Нина Андреевна заметила мой взгляд и закрыла дверцу шкафа.

— Здесь всё вперемешку, — сказала она.

На полке ботинки стояли носками в одну сторону. Возле них щётка на сложенной газете. Я опустил глаза на свои. В комнате на стене висела большая фотография. Мужчина в рубашке, на даче, держит в руках рыбу. Лицо красное от солнца, рот полуоткрыт, как будто он собирается сказать что-то фотографу. Я попытался увидеть сходство с собой. Не нашёл. Только короткие волосы и не очень приветливый взгляд. На комоде лежала стопка квитанций, прижатая стеклянной фигуркой. Я заметил сумму на верхней и сразу отвёл глаза. В чужой квартире интересоваться деньгами было неловко, но не интересоваться у меня не получалось. На диване лежали брюки и рубашка.

— Размер примерно ваш. Слава сказал, вы некрупный.

Я не знал, что он говорил обо мне ещё.

— Ремень в брюках. Если что, подтянете. Я на кухне.

Когда за прикрытой дверью зазвенела посуда, я наконец решился снять джинсы. Переодеваться в чужой комнате было неприятно. Казалось, сейчас кто-нибудь войдёт, а я буду стоять в трусах и объяснять, что мне разрешили. Брюки оказались свободными в поясе, но короткими. Я сел, проверил. Носки видны. Рубашка пахла шкафом и стиральным порошком. На внутренней стороне воротника сохранилась жёлтая полоска. Переодевшись, я сел на диван и попробовал расслабить плечи. Рубашка тянула между лопатками. Мужчина на фотографии был шире, но рубашка всё равно тянула: возможно, лежала долго и ткань стала жёсткой. Я поправил манжеты. В одной пуговица держалась на длинной нитке. Нина Андреевна пришила бы за минуту. Я подумал сказать, потом решил, что это будет выглядеть претензией к выданной одежде. В зеркале на дверце шкафа я выглядел человеком, который пришёл устраиваться на работу и не знает, куда деть руки. Я позвал. Нина Андреевна остановилась в дверях. Посмотрела, не говоря ни слова. Я опустил глаза на брюки.

— Коротковаты.

— Ничего. Вы сидеть будете.

Она подошла и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. От её рук пахло мылом. Я увидел кожу возле ключиц и подумал, что она, наверное, ещё вполне. Потом она отступила, и мысль стала глупой, но не исчезла.

— Так он носил, — сказала она.

На кухне она сначала попросила поменять стулья местами. Один был ближе к батарее.

— Он всегда сюда, — объяснила она.

Я переставил. Внизу ножки потёрли линолеум одинаковыми дугами. Легко было понять, где сидел Виктор, даже без её слов. Нина Андреевна протёрла освободившееся место на полу, хотя там ничего не было, и убрала тряпку в раковину.

— Вилку справа или слева? — спросил я, сам не понимая зачем.

Она посмотрела на приборы.

— Как вам удобно.

Мне стало легче. Значит, не нужно помнить всё до мелочей. Она включила маленькую лампу над плитой и выключила верхний свет. На столе стало теплее, в углах темнее. Я подумал о свечах, которых не было, потом о том, что за вечер могут потребовать больше, чем я понял по телефону. Это одновременно пугало и нравилось. Нина Андреевна села и сказала, что никогда раньше так не делала.

— Я тоже, — ответил я.

Она коротко улыбнулась. Сразу стало проще смотреть на неё. В другом месте это могло бы быть обычным неловким знакомством, только на мне была рубашка человека, о котором мы собирались говорить.

— Если будет совсем… — начала она и остановилась. — Вы скажите.

Я хотел ответить, что за пять тысяч можно посидеть, но вовремя понял, что это прозвучит не как шутка. Сказал:

— Всё нормально.

Перед едой она спросила, не нужно ли открыть окно. Я боялся, что почувствовала запах сигарет, и ответил слишком быстро. Она всё равно приоткрыла форточку. Холодный воздух прошёл по щиколоткам. На кухне было накрыто на двоих. Картошка, мясо в стеклянной форме, солёные огурцы. Две рюмки. Я заметил их раньше тарелок.

— Вам нельзя, — сказала Нина Андреевна.

Я посмотрел на неё.

— Я же попросила трезвым. Мне нужно, чтобы вы понимали.

— Я понимаю.

Она налила себе немного. Моё место было спиной к окну. Возле тарелки лежала салфетка, сложенная треугольником. Я не понял, разворачивать её или положить на колени, и оставил как есть. Потом начался ужин. Я старался не брать слишком большие куски. Нож оказался острым, вилка тяжёлой. У себя ел дешёвыми приборами, купленными когда-то набором, и не думал, что разница ощущается рукой. Здесь даже предмет, которым отправляют еду в рот, лежал спокойнее. Она положила мясо, спросила, достаточно ли соли. Я сказал да, не попробовав. Это была удобная форма разговора: на любой вопрос можно отвечать, что всё хорошо, и человек будет доволен.

— Его звали Виктор.

— Хорошо.

— Вы можете не отвечать. Только иногда смотрите на меня.

Я взял вилку. Она следила, как я ем. От этого трудно было понять вкус. Картошка была горячая, с маслом. Мясо легко разделялось. Я старался есть медленнее, но всё равно закончил первым.

— Ещё положить?

— Если можно.

Она положила. Потом спросила:

— Почему ты не сказал про деньги?

Я поднял глаза. Нина Андреевна смотрела прямо на меня. Лицо почти не изменилось, но голос стал другим, ниже.

— Я же всё равно узнала. Можно было самому сказать.

Я перестал жевать.

— Не отвечайте, — добавила она обычным голосом. — Просто слушайте.

Потом снова посмотрела на меня и продолжила. Речь шла о каком-то счёте, о сыне Виктора от первого брака, о даче. Я пытался следить, но путался. У людей с деньгами было столько способов их друг от друга прятать, что приходилось помнить ещё и названия мест, где они лежали. За окном кто-то чистил машину. По стеклу кухни скользнул свет фар. Нина Андреевна говорила, что всегда считала их жизнь общей, а потом выяснилось, что общими были только покупки в магазине. Я подумал о пяти тысячах. Если бы она дала сейчас, можно было бы не слушать дальше так внимательно. Но деньги оставались в будущем, и я кивал.

— Ты даже ей сказал раньше, чем мне, — произнесла она.

Мне показалось, что ждёт ответа.

— Может, боялся, — сказал я.

Она замолчала. Я пожалел, что открыл рот.

— Чего?

— Ну… разговора.

Нина Андреевна поджала губы. Впервые за вечер я увидел, как она сердится.

— Он ничего не боялся. В этом и дело.

— Извините.

Она отодвинула тарелку. Я смотрел на кусок мяса у себя на вилке и не знал, можно ли его доесть. Через некоторое время она сама заговорила о больнице. Здесь я слушал лучше: слова стали понятнее. Как он не хотел ехать. Как ругался из-за тапочек. Как попросил принести зарядку, а через день она уже была не нужна. Она заплакала тихо, без закрытого руками лица. Я опустил вилку. Внутри не произошло ничего особенного. Мне было неловко и хотелось, чтобы она перестала. Я посмотрел на салфетницу, подвинул её ближе. Она взяла салфетку.

— Спасибо.

Я кивнул, стараясь выглядеть так, будто сделал больше, чем подвинул пластмассовую вещь на двадцать сантиметров. Когда Нина Андреевна перешла на «ты», мне сначала захотелось поправить. Мы ведь не договаривались, что она будет говорить со мной так. Потом вспомнил, зачем пришёл. Она смотрела не на меня целиком, а на отдельные части: рука возле тарелки, ворот рубашки, затылок, когда я поворачивался к окну. Как будто из совпавших деталей можно было собрать всё остальное. Мне стало интересно, что именно она видит вместо моего лица. Я посмотрел на неё, стараясь сидеть неподвижно. Некоторое время это даже удавалось. Потом захотелось почесать голову. Терпел, пока зуд не стал единственным, о чём мог думать. Когда она отвернулась к плите, быстро провёл пальцами по затылку и посмотрел на плечо. Чисто. Я снова начал слушать.

Она рассказывала о даче. О том, как муж заставлял ехать туда в дождь, потому что «уже договорились». О диване, который они покупали вместе и который он потом называл неудобным. О женщине с работы, чьё имя произнесла один раз, а дальше только «она». Истории выходили мелкими, почти скучными. Я ожидал чего-то большого: последней тайны, страшного признания. Она вспоминала сломанный кран и поездку за обоями. Постепенно понял, что именно это и нужно было кому-то рассказать. Но от понимания интереснее не становилось. Я смотрел на её рот и думал, что для своих лет она хорошо выглядит. Думал, был ли у них секс в последние годы. Потом ловил себя на этом и старался выглядеть внимательнее. Нина Андреевна говорила, что Виктор любил спорить о вещах, которые его не касались. Мог час обсуждать по телевизору чужие решения, потом забывал вынести мусор. Мне захотелось вступиться за него. Не потому, что знал. Просто описание было знакомым.

— Все устают, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Вы его защищаете?

— Нет. Так, вообще.

— Вообще не надо.

После этого я решил говорить только тогда, когда спрашивают прямо. Она долго держала ладонь возле своей рюмки и не пила. Моя оставалась пустой. Я смотрел на неё краем глаза, как смотрят на хлеб, когда ещё не предложили. В какой-то момент Нина Андреевна убрала её со стола. Мне стало обидно за жест, хотя я сам обещал прийти трезвым. Во время паузы она спросила:

— Вам не холодно?

Я сказал, что нет. На самом деле холодно было ногам. Чужие брюки не закрывали щиколотки, а носки тонкие. Она закрыла форточку и проверила, не тянет ли от рамы. Я смотрел, как она прижимает ладонь к щели, и думал, что за мной давно никто не проверял окна. Хотелось принять это за что-то личное. Было бы приятно. Чай она заваривала в отдельном чайнике, сначала обдав кипятком. Я следил за движениями. Они занимали время, но ей было не жалко. Она не торопилась убрать заварку из ситечка, протёрла край чашки, нашла вторую ложку. Дома я часто пил из той же кружки весь день и узнавал вчерашний чай по запаху.

— С сахаром?

— Две.

Она положила одну ложку, потом остановилась и добавила вторую. Я заметил. Она тоже заметила, что я заметил.

— Он одну клал, — сказала она.

Я кивнул. Помешал чай, попробовал. Две ложки были в самый раз. Нина Андреевна всё ещё смотрела на чашку.

— Вам тоже добавить? — спросил я.

— Нет. Мне нельзя.

Она отодвинула сахарницу и спросила, работаю ли я где-то постоянно. Я сказал, что пока нет. Спросила, есть ли семья. Я ответил: нет.

— Совсем никого?

— Почему никого. Родственники есть.

Был двоюродный брат, с которым мы переписывались на Новый год. Я вспомнил о нём только сейчас.

— Вам сколько?

— Тридцать восемь.

— Совсем молодой.

Мне захотелось спросить, что она имеет в виду. Вместо этого я улыбнулся. Она отвела глаза. Я сразу подумал, что, может быть, всё-таки. Живёт одна, сама позвала. Разговоры про мужа могут быть способом не чувствовать вины. Я видел достаточно видео, чтобы любой поворот казался возможным, и недостаточно настоящих людей, чтобы понимать, насколько редко они так живут.