Человек на подмену

Евгений Пинчук

Человек на подмену

Человек на подмену

1

Очередь начиналась у моей двери и заканчивалась на кухне. Люди стояли в зимней одежде. С подолов капало на линолеум; картон, подложенный возле порога, размок и прилип к подошвам. Никто не раздевался. Между чужими спинами я видел свои обои, угол шкафа, полотенце на гвозде. Дверь в ванную была открыта, но внутрь никто не заходил.

Мне хотелось спросить, что здесь происходит. Вместо этого я занял место за мужчиной в дублёнке. Он оглянулся и подвинулся, пропуская меня ближе к батарее. Время от времени на кухне произносили фамилию. Очередь делала шаг. Назад никто не возвращался. Я знал, что опаздываю. Не помнил куда, но опоздание уже нельзя было исправить. Нужно было только дождаться, чтобы стало известно, насколько всё плохо.

Когда дошла моя очередь, на кухне сидела женщина. Стол застелили клеёнкой, которой у меня никогда не было. На клеёнке лежали мой паспорт, телефон и ключи. Всё мокрое. Из-под паспорта расплывалось небольшое тёмное пятно.

— Кто вас заберёт?

Я назвал Марину. Женщина не подняла головы.

— Номер.

Я открыл рот. Первые три цифры помнил, остальные никак не соединялись.

— Телефон дайте, — сказал я.

— Здесь ничего вашего нет.

Я показал на ключи. На связке висел синий брелок с отколотым краем. Женщина подвинула ко мне бланк.

— Кто вас заберёт?

Сзади кто-то вздохнул. Я почувствовал ладонь между лопатками. Не толчок, пока только предупреждение. Назвал мать. Сразу вспомнил и попытался объяснить, что ошибся. Женщина зачеркнула что-то в бланке. За моей спиной начали переминаться. Я искал ещё одно имя и не находил. Людей было много. В школе, на работе, в телефоне. Нужно было только выбрать одного, который сейчас поднимет трубку.

— Подождите, — сказал я.

Меня взяли за плечо.

— Подождите.

Проснулся от собственного голоса и не сразу понял, где нахожусь. Затёкшая правая рука лежала под головой; когда я попытался её вытащить, футболка холодно отлипла от груди. В сером пятне окна пока ничего не было видно. За стеной кашлянули, по трубе прошла вода. Телефон нашёлся между матрасом и стеной. Я вытащил его за провод, обжёг глаза экраном и несколько секунд смотрел на время, не понимая, утро это или вечер.

Сейчас май. Я записываю это за тем же столом. Даты проверяю по сообщениям и переводам. С остальным хуже: иногда помню, что думал тогда, иногда — что потом рассказывал. Переписки пока не удаляю.

В то февральское утро во рту было сухо и кисло. Тот вкус, от которого хочется выпить воды, хотя знаешь: после воды станет тошнить. Без двадцати девять. Слава написал в восемь ноль шесть: «К одиннадцати можешь? Разгрузка. 500 час, часа на два-три». Ответил «да» и опустил ноги на пол, наступив пяткой на что-то твёрдое. Комната медленно обретала обычный вид. На стуле лежали джинсы, поверх джинсов полотенце, под полотенцем коробка от телефона. Возле кровати стояла пустая бутылка. Ещё одна, с водой, лежала на боку. Воду я наливал ночью и не закрутил крышку как следует. На линолеуме натекло прозрачное пятно. Из-за него, наверное, и приснилось. Я вытер пол футболкой, которую снял, а футболку бросил в ванную. Она упала возле корзины с бельём. Поднимать не стал.

В зеркале на меня смотрел человек, которого хотелось оставить дома. Под бровями белела кожа. От мокрых пальцев кожа покраснела, а чешуйки никуда не делись. На стиральной машине лежали две половины тюбика. Выскреб остатки крема из той, где было горлышко, размазал по лицу. В бровях крем собрался комочками. Пришлось убирать туалетной бумагой. Тридцать восемь лет. Когда произносишь это вслух, получается ещё немного. Когда смотришь на себя утром — уже слишком много.

На счету оставалось четыреста восемнадцать рублей, хотя вчера было больше. В истории операций обнаружились сигареты и списание за кино. За кино было особенно обидно. Я не смотрел ничего до конца несколько недель, только выбирал. Приложение терпеливо запоминало мои недосмотренные фильмы. На каждой обложке оставалась короткая полоска, точно я всё-таки начал жить и сразу передумал. В браузере открылась женщина, которую я видел перед сном. Я закрыл её, потом ещё одну. За ними был калькулятор. Шесть тысяч за квартиру. Шестьсот интернет. Шестьсот телефон. Две тысячи за ChatGPT. Триста за кино. Девять с половиной тысяч за право сидеть дома и знать, что происходит где-то ещё. Вчера ночью я пытался прибавить еду и сигареты. На каком-то месте расчёт перестал иметь смысл, потому что платить было нечем.

Набирал воду в пустой чайник, отводя струю от кастрюли с засохшей гречкой. На остальную посуду старался не смотреть. На кухне пахло тряпкой. Тряпка висела на кране и выглядела чистой с одной стороны. Хлеб был ещё нормальный. Я отрезал два куска, посыпал солью. Пока ел, прочитал ответ, который ChatGPT дал мне ночью. Он предлагал составить список навыков. Я написал: «Я ничего не умею». Он ответил слишком быстро. Не было даже короткой паузы, в которой другой человек мог бы согласиться. На кухне я долго смотрел на хлеб. Крошки прилипали к губам. От соли хотелось пить, но чай был ещё горячий. Я отливал его в блюдце, как делала мать, когда я был маленьким, и каждый раз чувствовал себя глупо: чашка уже остыла бы, пока я переливал.

Под столом стояла картонная коробка с её посудой. Я убрал её туда после похорон, собираясь перебрать. В верхнем слое лежали маленькие чашки с золотыми ободками. На одной сохранился кусок скотча: мать отмечала трещину, чтобы не давать гостям. Гости не приходили уже тогда, но чашку она всё равно берегла. Квартиру я получил после матери. Люди иногда говорили: «Тебе повезло». Не надо снимать, это верно. Я открывал очередную квитанцию и думал, как она умудрялась платить со своей пенсии. У меня ещё не было её возраста, а уже не хватало её денег. Я открыл квитанцию. На обороте были мои расчёты. Числа написаны разными ручками, некоторые зачёркнуты с такой силой, что бумага порвалась. На кухне я всё время что-нибудь считал. В комнате обычно уже не хотелось.

Слава прислал точный адрес. Я проверил маршрут. По Советской, потом дворами; если не стоять на каждом переходе, успею пешком. Автобус туда и обратно обошёлся бы в семьдесят рублей по карте. На хлеб хватило бы. Я решил, что обратно поеду: после разгрузки ноги уже не свои. Пока убирал телефон, ещё раз посмотрел на остаток — четыреста восемнадцать. Под сообщением Славы оставалась переписка за прошлый месяц. «Сможешь?», «Ты где?», «Будешь?» Давление. Живот. Температура. Один раз температура действительно была. Я открыл то сообщение, посмотрел дату и зачем-то оставил его на экране. Однажды он попросил прислать фотографию градусника. Я написал, что градусника нет. Он ответил смеющимся значком. Я до сих пор не знал, посмеялся он вместе со мной или надо мной. В телефонной книге Слава был записан как «Разгрузки». Другой номер — «Мусор вынос». Ещё один — «Сергей деньги». Кто такой Сергей, я уже не помнил. Возможно, я ему задолжал. Возможно, он мне. При мысли позвонить и уточнить неизменно становилось проще оставить как есть.

Нужно было уже одеваться. Свитер пах под мышками. Я посмотрел на второй, висевший на спинке стула, и надел первый. Волосы на затылке отросли, заворачивались за ворот. Я пригладил их мокрой ладонью. На плечи посыпалось белое. Умываясь второй раз, я заметил кровь возле зубной щётки. Дёсны кровили, когда чистил слишком сильно. Я провёл языком по зубам. Справа внизу один давно реагировал на холодное. В интернете можно было узнать стоимость приёма. Я знал её примерно и поэтому не открывал сайт: точность ничего бы не улучшила. На стиральной машине лежала пустая упаковка от средства для желудка. В углу ещё держалась одна таблетка. Я выдавил, положил рядом с телефоном, потом убрал в карман. На работе будет нужнее. Боль ещё не началась, но я уже распределял, в какой час смогу позволить ей пройти.

Ключи искал, уже одевшись и вспотев в куртке. Всё время тянулся к столу: во сне они лежали там. Нашлись в кармане надетых джинсов. Перед выходом проверил кран. Потрогал ручку плиты, хотя ничего не готовил. Вернулся к крану, потом разозлился на себя и ушёл, не глядя. На площадке пришлось остановиться: не помнил, погасил ли свет в ванной. Возвращаться из-за одной лампочки было бы совсем жалко. Я всё-таки вернулся. Свет не горел. На лестнице встретилась соседка снизу.

— Евгений, вы опять курите в квартире?

— Нет.

Ответил сразу, хотя она ещё не закончила.

— У меня в ванной пахнет. Вытяжка общая.

На ней был пуховик, а на голове шерстяная шапка, придавившая волосы к вискам. В руке ключи, пакет с пустыми бутылками из-под молока.

— Может, не от меня.

— А от кого?

Я пожал плечами. Мне действительно было всё равно, от кого у неё пахнет. У меня пахло всегда. Она посторонилась. Я спустился мимо, чувствуя, что она смотрит на затылок.

Во дворе возле мусорных баков лежала ёлка. Не свежая, новогодняя; кто-то дотерпел до февраля. На нижней ветке болтался шар, под ним в снегу темнели собачьи экскременты. Дворник посыпал дорожку песком, двигаясь от подъезда к подъезду. В местах, где песок уже успел втоптаться, снег был похож на мокрый хлеб. До разгрузки можно было дойти пешком. Оставалось сорок минут. Я пошёл быстро, потом сбавил шаг: под ложечкой начало жечь. Я вышел к Советской, потом свернул во дворы, чтобы сократить. До центра сегодня идти не требовалось. Дорожки между домами были продавлены одним узким следом. Навстречу попалась женщина с коляской; кому-то из нас нужно было сойти в рыхлый снег. Я сошёл. Она сказала спасибо, не посмотрев. В ботинок сразу попала вода.

В одном дворе двое мужчин пытались завести машину. Один сидел за рулём, второй толкал сзади, проскальзывая подошвами по льду. Когда я проходил, тот, который толкал, оглянулся.

— Мужик, помоги чуть-чуть.

Я посмотрел на время. До работы ещё успевал.

— Спина, — сказал я и показал рукой.

Он сразу отвернулся. Не стал ни просить дальше, ни ругаться. Я прошёл мимо, чувствуя раздражение от того, как легко меня отпустили. Спина действительно болела часто. Сегодня пока не болела. Через несколько минут я мысленно уже объяснял, что рисковать здоровьем ради чужой машины было бы глупо: мне ещё зарабатывать. На остановке женщина в длинном пуховике прижимала к уху телефон. Говорила, что автобус снова не пришёл. Я подумал: хорошо, что пошёл пешком.

В кармане лежала пачка с одной сигаретой. Эту я оставил на после работы. На остановке мужчина курил под навесом. Я заметил его раньше, чем название маршрута на подъезжавшем автобусе. Мужчина выбросил сигарету, не докурив, и вошёл в среднюю дверь. Окурок лежал на сухом бетоне возле урны. Почти половина. Я прошёл мимо. Через несколько шагов вернулся, будто забыл проверить расписание. Возле остановки никого не было. Поднял окурок, покрутил в пальцах. Фильтр был немного приплюснут, на бумаге след от зуба. Не хотелось думать о чужом рте. Я прикурил и пошёл, держа сигарету низко. На перекрёстке выплюнул крошку табака. Жжение в желудке усилилось. Нога в мокром ботинке уже замёрзла. Я шёл, стараясь ставить её на носок. Окурок пах иначе, чем мои сигареты. Вкус был резче, и я пытался решить, дело в марке или в том, о чём не хотелось думать.

К складу успел вовремя, но Слава издалека меня не узнал. Посмотрел на куртку, потом на лицо. На секунду возникло желание пройти мимо, как будто я тоже мог оказаться другим человеком. Потом он кивнул, и возможность закончилась. Слава разговаривал по телефону возле грузовика. Показал мне пальцами: подожди. Я подождал. Потом подождал ещё. В кабине что-то жевал молодой парень с красными от холода ушами.

— Руслан, — сказал он, когда вышел.

Я назвал себя. Мы пожали руки. У него ладонь была тёплая, у меня влажная.

— Работал здесь?

— Нет.

— Нормально. Только коробки не переворачивай. Там стрелки.

Я видел стрелки. Пока он разговаривал, я прочитал объявления на двери. Требовался сотрудник на постоянную работу. Требования были короткие: ответственность, пунктуальность, отсутствие вредных привычек. Последнее раздражало. Можно было иметь вредные привычки и нормально выполнять работу, если не ставить их рядом в одном предложении. Я сам знал людей, которые выпивали и работали годами. Про то, что эти люди вставали по будильнику, думать было неудобно. За стеклом кабинета сидела женщина в очках. Перед ней стояла кружка с крышкой, рядом обогреватель. Она что-то печатала. Я представлял, как хорошо было бы работать сидя. Потом вспоминал таблицы, звонки, необходимость понимать, что происходит на экране, и кабинет сразу переставал казаться доступным. Руслан вытер рот рукавом и спросил, не надо ли в туалет, пока не начали. Я сказал нет. Через полчаса захотелось, но прерывать работу уже было неловко. Слава закончил разговор.

— Давайте, мужики. По-быстрому. Потом ещё машина, может, будет.

Мы начали носить. Внутри пахло стиральным порошком и влажным картоном. У стены стояли упаковки туалетной бумаги, замотанные плёнкой. Руслан снимал коробки с кузова, я относил. Через полчаса вспотел. Через час заболела поясница. Я переносил вес с одной ноги на другую, стараясь не останавливаться на виду. В кузове стояли коробки в несколько рядов. На вид одинаковые, на деле одни оказались почти пустыми, другие сразу тянули руки вниз. Руслан объяснил, что тяжёлые лучше ставить на край, чтобы я не тянулся. Я кивнул, будто знал. Вся работа состояла из вещей, которые легко объяснить и трудно делать несколько часов подряд. Когда мы перенесли первый ряд, из кабинета вышла женщина и попросила одну коробку отнести отдельно. На бумажке, приклеенной сверху, стояла другая фамилия. Я взял коробку, Руслан сказал, что лучше вдвоём. Мне не хотелось, чтобы он каждый раз решал, что я могу. Поднял сам. Через три шага пришлось остановиться.

— Подхвачу, — сказал он.

Подхватил без усмешки, и стало ещё противнее. Я поблагодарил, стараясь придать голосу деловой тон. Мы поставили коробку на маленькую тележку. Женщина сказала:

— Только аккуратно. Там стекло.

Внутри было моющее средство в пластиковых бутылках. Я увидел через прорезь упаковки. Не стал поправлять. Даже здесь она могла ошибаться вслух, а я должен был сначала убедиться, что мне разрешат это заметить. Руслан всё время что-нибудь рассказывал. Про комнату, которую снимал с другом. Про хозяйку, приезжавшую смотреть счётчики. Про девушку, которой не нравилось, что он после работы долго отвечает.

— Она думает, я специально. А у меня руки заняты.

Я кивнул. Он ждал, что я что-то скажу.

— Ну напиши ей заранее.

— Пишу. А потом забуду, что написал.

Он засмеялся. Я тоже. В коробке, которую я держал, что-то перекатилось.

— Не так, — сказал он. — Стрелки.

Повернул коробку по стрелкам, чувствуя, как горят щёки. Ближе к часу Руслан предложил перекурить, и Слава отпустил нас взмахом руки. Мы стояли за углом, где не дуло. На снегу лежали круглые картонные прокладки. Руслан рассказал, что ему двадцать четыре. Я назвал свой возраст, и он сказал:

— Нормально.

Как будто я сообщил результат анализа.

— Ты один живёшь? — спросил он.

— Один.

— Хорошо. Я бы тоже. У нас трое на двушку. Один постоянно играет ночью, орёт. Наушники надевает и орёт.

Я представил троих взрослых мужчин на кухне. Чужие кружки, мокрые полотенца, запах еды. Сказал, что одному действительно лучше. Руслан спросил, не знаю ли я комнату подешевле. Я не знал. Доставать телефон и искать вместе с ним не хотелось. Это был его вопрос, не мой. Он выкурил половину и начал тушить.

— Не докуришь? — спросил я.

— Потом. Перекур же не на полчаса.

Я тоже затушил, хотя ещё хотел. Оставшуюся половину незаметно убрал обратно в пачку. Он делал то же самое, но мне всё равно было стыдно, что он мог это увидеть. К половине второго всё закончилось. Другой машины не было. Слава посмотрел на часы, сказал «два с половиной» и перевёл тысячу двести пятьдесят. Я думал, округлит до трёх. Он уже убрал телефон. Спрашивать не стал. Внутри мгновенно начался спор, в котором я перечислял, сколько прождал у машины, а он отвечал голосом, которого на самом деле ещё не было. Я выигрывал этот спор, пока Слава не спросил:

— Завтра с утра сможешь, если что?

— Смогу.

— Тогда напишу.

У ворот Руслан протянул мне сигарету; свою я оставил на потом. На снегу возле колеса лежала перчатка; пальцы вмёрзли, ладонь торчала вверх. Руслан рассказывал, как хочет уехать. Я смотрел на перчатку и считал деньги. Тысяча шестьсот шестьдесят восемь. Слава вышел, закурил и присоединился к нам.

— Женя, ты вечером тоже свободный?

Я насторожился.

— Сегодня?

— Не, вообще. Там женщина спрашивала, кого можно позвать. По дому помочь. Я не вникал.

— Я ремонт не делаю.

— Да не ремонт. Сама объяснит. Номер дать?

Я сказал: давай. Он посмотрел на меня, потом затянулся.

— Лучше твой дам. Если позвонит, по-человечески поговори.

Мне не понравилось «по-человечески». Я докурил сигарету и поблагодарил. После работы зашёл в туалет торгового центра. Там никто не спрашивал, покупал ли я что-нибудь. Сидел на закрытой крышке, пока не перестало тянуть живот. Потом вымыл руки и долго сушил под горячим воздухом. Вода из мокрого ботинка ещё не высохла. Я снял его в кабинке, выжал носок над унитазом и надел обратно. Так стало не теплее, только противнее. В зеркале над раковиной лицо было красное, на виске проступило шелушение. Крем остался дома. Я намочил кожу и пригладил волосы. У стойки с салфетками стоял мужчина с маленьким мальчиком. Он держал ребёнка под мышки, чтобы тот достал до крана. Мальчик смеялся, брызгал, отец ворчал без злости. Я обошёл их, не глядя.

Когда вышел на улицу, стало темнее. Ещё не вечер, но свет уже начал уходить. В Костроме зимой это происходило незаметно: сначала казалось, что просто пасмурно, потом обнаруживалось, что у всех машин горят фары и пора домой. Если весь день провёл в квартире, можно было не успеть увидеть ничего другого. На скамье у входа сидел мужчина с пакетом из продуктового магазина. Пакет был пустой, он складывал его в маленький прямоугольник. Я узнал себя в этом движении и сразу отвернулся. У магазина пожилая женщина пыталась поставить сумку на край ступеньки. Сумка не держалась. Женщина была маленькая, в длинной шубе, застёгнутой не на ту пуговицу. Она подтягивала ручки и каждый раз тяжело выдыхала. Я взял сумку.

— Вам куда?

Она испугалась, потом показала на соседний дом. Всего один двор. Я донёс до подъезда, она попросила поставить на скамью и начала благодарить. Перебирала в кошельке мелочь.

— Не надо, — сказал я.

— Купи хоть себе булочку.

— Да не надо, говорю.

Отказ прозвучал резче, чем я хотел. Она спрятала кошелёк. Я пошёл обратно к магазину, чувствуя, что сделал что-то хорошее и почему-то испортил. Внутри было тепло. От резкой смены температуры зачесалось лицо. Я взял корзину. Макароны, хлеб, десяток яиц. Постоял у мяса. Посмотрел на ценники, будто там можно было договориться, и пошёл дальше. В магазине хотел взять курицу. Целую покупать вроде выгоднее, но её надо было разделывать, хранить, мыть после неё доску. Небольшие упаковки стоили заметно дороже за килограмм. Я сравнил две, вернул обе. Сегодня макароны, а мясо куплю, когда будет нормальная цена. С яйцами тоже вышло не сразу. В одной коробке крайние были треснутые. Я открыл другую, проверил каждое. Рядом женщина делала то же самое. Мы молчали, осторожно поднимая крышки. Было что-то унизительное в том, как много внимания требовала покупка, которую обеспеченный человек взял бы не глядя.

Сначала потянулся к бутылке с привычной этикеткой. Рядом стояла другая, дешевле. Разница казалась маленькой, пока не прибавлял к ней хлеб. Я несколько раз переставлял, затем взял дешевле. Ненавидел обе одинаково ещё до покупки. Бутылку положил сбоку. Потом прикрыл хлебом, но хлеб всё время съезжал. Тогда разозлился и поставил бутылку прямо. Все покупают. Кому какое дело. У кассы меня назвали по фамилии. Я сначала решил, что это кассир. Марина стояла через проход, возле полки с батарейками. На ней была светлая куртка. Волосы короче, чем я помнил. В руке сетка мандаринов.

— Привет, — сказала она.

Я заметил её взгляд на моей корзине. Может быть, мне показалось.

— Привет.

Она улыбнулась, и на секунду я увидел, как она сидит у меня на кухне и разрезает ножницами пакет с молоком. Тогда ножницы всегда лежали в одном ящике.

— Как ты?

— Нормально. Работаю.

— Где сейчас?

— Да по складам. Разное.

Она кивнула. Мне захотелось добавить название компании, но ни одного подходящего не вспомнилось.

— А ты?

— Всё там же. Маму в больницу возили, сейчас дома уже.

Я сказал что-то про здоровье. Нужно было спросить, что случилось, но я думал о бутылке. Она стояла между нами, на уровне бедра, и мне казалось, Марина продолжает её видеть, даже когда смотрит в лицо. К ней подошёл мужчина с упаковкой воды.

— Эту взял, другой не было.

Марина повернулась.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня. Обычный мужчина. Примерно моего возраста, может, старше. На куртке возле молнии маленькое белое пятно, то ли краска, то ли засохшая еда.

— Женя, — сказала Марина. — Мы раньше вместе жили. Это Андрей.

Мы поздоровались. Он поставил воду в тележку и сказал, что посмотрит кофе. Мне стало неприятно, что он не остался.

— Ладно, — сказала Марина. — Рада была увидеть.

— Я тоже.

— Береги себя.

Она произнесла это без нажима. Мне всё равно захотелось спросить, что со мной не так. После встречи с Мариной некоторое время ходил между рядами без цели. Нужно было дать ей уйти. Андрей мог снова оказаться у кофе, она у кассы, и тогда пришлось бы здороваться второй раз или делать вид, что мы не видим друг друга. Я взял в руки пачку печенья и читал состав. Растительный жир, разрыхлитель. На обороте изображены люди, которые ели его за чистым столом. На кассе я купил ещё сигареты. Пакет был свой. Кассир спросила, нужна ли карта магазина. Я сказал, что есть, открыл приложение, оно начало обновляться. За спиной кто-то вздохнул. Я сразу вспомнил женщину из сна.

— Без карты, — сказал я.

Потом весь путь до дома думал, сколько мог сэкономить. Не знал точно и поэтому представлял больше, чем было на самом деле. В подъезде пахло капустой. Возле ящиков стоял мужчина из соседней квартиры, пытался вытянуть рекламную газету, зажатую дверцей. Он попросил придержать пакет. Я придержал. Он достал бумагу, посмотрел на обложку, бросил в коробку для мусора.

— Опять цены рисуют, — сказал он. — А придёшь, ничего нет.

Я согласился. Разговор мог закончиться, но он продолжил про пенсию, магазин, сына, которому на работе задерживали деньги. Я стоял с покупками и кивал. Когда он наконец взял пакет, я почувствовал облегчение, как будто получил обратно часть жизни, которую у меня на минуту отняли. Возле ящиков сосед всё-таки назвал себя. Юрий. Спросил, помню ли я его по собранию жильцов. Я на собрание не ходил, но кивнул: объяснять, что не помню людей из собственного подъезда, было неудобно.

— Там опять про крышу, — сказал он. — Подписи собирают.

Я ничего не знал про крышу. Жил ниже, вода до меня не доходила. Юрий начал объяснять, что если не сделать сейчас, потом будет дороже всем. Он достал из папки лист. Фамилии, квартиры, цифры. Возле моего номера пустая строка. Я поправил пакет на руке.

— А это обязательно всем?

— Подписывать? Нет. Прочитай сначала.

Он повернул лист ко мне. Мелкий текст плыл под лампочкой. Я сказал, что без очков не разберу. Очков у меня не было.

— Посмотришь? — спросил Юрий.

Я держал покупки, руки устали.

— Потом.

— Я копию в ящик положу.

Он ещё говорил, что сверху течёт, что женщина на последнем этаже ставит тазы. Я представлял тазы, мокрый потолок, капли ночью. Жалость мелькнула, но вместе с ней возникло другое: хорошо, что не у меня. Юрий спросил, не могу ли я помочь перенести вещи у той женщины, если приедут рабочие. Я сказал, что по времени сложно, работа. Он предложил написать заранее. Пришлось согласиться.

— Ты номер оставь, — сказал он. — Я напишу заранее.

Я продиктовал. Он записал «Евгений, квартира» и номер. Ни имени матери, ни фамилии. В чужом телефоне от меня осталось место, где живу, и возможность позвать, когда что-то надо. Поднимаясь, думал, что люди слишком легко решают за других, сколько у них свободного времени. Потом вспомнил перевод за разгрузку и понял, что если бы Юрий предложил оплату, время, наверное, нашлось бы.

Дома стянул мокрые носки и некоторое время разглядывал побелевшую, сморщенную кожу большого пальца. Я поставил ботинки возле батареи, потом вспомнил, что батарея почти холодная. Положил внутрь бумагу из квитанций. Самую свежую не тронул: по ней ещё нужно было платить. Выложил продукты. Яйца сразу убрал в холодильник, чтобы хотя бы они не разбились. Поставил воду для макарон. Потом налил. Первую выпил стоя, отвернувшись от окна, будто кто-то мог увидеть с улицы. После второй стало немного легче. Я всё ещё помнил Марину, но перестал видеть себя её глазами.