Читать книгу Порто-Ленто. Пропавшая чаша (Евгений Павлов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Порто-Ленто. Пропавшая чаша
Порто-Ленто. Пропавшая чаша
Оценить:

5

Полная версия:

Порто-Ленто. Пропавшая чаша

Воскресенье, двадцать седьмое апреля. В Порто-Ленто последнее воскресенье апреля имеет имя — Sagra del Pesce, праздник рыбы, хотя рыба в том году не шла. Но праздник не отменяется из-за отсутствия рыбы. Праздник отменяется только из-за отсутствия города.

Я проснулся рано, до колоколов. В апреле солнце встаёт раньше, чем в октябре, и свет просачивается через ставни раньше, чем ты решаешь, что пора вставать. Мать уже ходила по кухне — в воскресенье она ходила тише, потому что воскресенье было её днём, а не моим. Я оделся и вышел, пока она не успела спросить, куда.

Площадь встречала меня запахом дыма. Не трубочного и не печного — дыма от жаровен, которые Джино и два помощника разводили с пяти утра. Жаровни стояли в ряд у стены церкви, большие, чёрные от сажи, с длинными ручками, которыми мешали угли. В них ещё не жарили — просто грели угли, чтобы к одиннадцати всё было готово.

— Микеле! — крикнул Джино. — Неси дрова, если хочешь есть.

— Я хочу есть всегда.

— Тогда неси.

Я нёс. Это был мой неофициальный долг — в дни сагры я был не почтальоном, а человеком, который носит. В Порто-Ленто это не унижение. Носить — значит быть нужным.

К одиннадцати площадь наполнилась. Не до краёв — в апреле не бывает до краёв, это не август, когда туристы заполняют каждую щель. Но наполнилась своими: старики на скамейках, женщины с детьми, рыбаки в лучших сортах, хотя лучшие сорта рыбаков отличались от лучших сортов земляных только запахом. Все были в праздничном — не новом, а чистом. Том, который стирали к празднику.

Нора пришла, когда колокола начали звонить к мессе. Она стояла у фонтана, в том же платье, что и вчера, но с другой шляпой — белой, с широкими полями, которую ветер срывал, и она придерживала её обеими руками, как держат тарелку.

— Вы идёте в церковь? — спросила она.

— Я иду туда, куда идёт город, — сказал я. — Сегодня это церковь.

Мы вошли вместе. Внутри пахло не воском — воском пахло всегда. Сегодня пахло воском, ладаном и чем-то ещё, чего не было в обычные дни. Праздничным. Может быть, это был запах людей, которых было больше, чем вмещала церковь. Может быть, это был запах ожидания.

Дон Джакомо служил мессу. Он служил простым сосудом — таким, каким служил всегда, без театра и без скуки. Но сегодня на престоле, в луче, который падал через то же высокое окно, что и вечером пятнадцатого апреля, стояла чаша.

Она стояла на бархате — тёмно-зелёном, почти чёрном, с выцветшими краями. Свет падал на неё так, что рыба на ножке казалась живой — не плывущей, а готовой к прыжку. Кюре поднимал её обеими руками, и я видел, как его пальцы обхватывали чашу — не как священник, а как человек, который знает вес каждой вещи в этом здании.

Нора смотрела. Она смотрела не на кюре, а на чашу. На руки кюре. На то, как свет ложился на золото.

— Вы видите? — шепнула она.

— Вижу чашу.

— Вы видите, как он держит?

— Он держит, как всегда.

— Нет. Сегодня он держит, как прощается.

Я посмотрел на кюре. Он поднимал чашу над головами, и его лицо было тем же, что всегда — спокойным, уставшим, добрым в том смысле, в котором доброта — это привычка, а не выбор. Но Нора видела иначе. Она видела то, что я увижу только через месяц.

Месса кончилась. Люди выходили на площадь, где Джино уже жарил. Но не рыбу — рыбы не было. Жарились бобы, артишоки, куски хлеба, смазанные чесноком и маслом. Это была сагра без рыбы, но никто не называл её иначе. Название важнее содержания — это тоже устав.

Я стоял у жаровни, помогая перекладывать, когда подошёл Дори. Старшина артели, тот самый, который в понедельник говорил про крышу.

— Микеле, — сказал он тихо. — Ты видел кюре после мессы?

— Он в ризнице. Убирает сосуды.

— Он убирает долго. Скажи ему, что старшины ждут. Не сегодня — завтра. Но скажи.

Я кивнул. Дори ушёл к своим — к Терезе, к Нино, к тем, кто стоял у жаровни и делал вид, что ест. Я знал, о чём речь. О чаше. О двух миллионах. О крыше, которая течёт.

Но я не пошёл к кюре. Я пошёл к Норе, которая стояла у фонтана и смотрела на воду.

— Вы не едите? — спросил я.

— Я смотрю, — сказала она. — Сегодня все смотрят. На что — не важно.

— На чашу?

— На то, как город смотрит на чашу. Это разные вещи.

Она была права. Город смотрел на чашу не как на золото. Город смотрел на неё как на счёт — на то, что можно потерять, но нельзя продать. Я это понял тогда, хотя не знал, как назвать.

✦

Вечер сагры — это не вечер, а затухание. Жаровни гаснут к одиннадцати, потому что угли не вечны, и дрова стоят денег. Площадь пустеет к одиннадцати тридцати, потому что в апреле холодно сидеть на скамейках после заката, даже если закат был тёплым.

Я помогал Джино гасить угли. Нора ушла в пансион после девяти — она устала, сказала, и я поверил. В те дни я верил всему, что говорили женщины, особенно если они говорили тихо.

Когда мы закончили, площадь была пуста. Только фонтан плескался, как всегда, и четыре фонаря горели — один у начала каруджо, три на площади. Я сел на скамейку, где сидел кюре в субботу, и смотрел на церковь.

Дверь ризницы открылась. Дон Джакомо вышел. Он был в сутане, но без наплечника — вечерняя, домашняя сутана. Он запер дверь ризницы ключом. Потом стоял у двери, держа ключ в руке, и смотрел на площадь.

Я хотел подойти, спросить про старшин. Но он стоял так, что подходить было невозможно — не потому что он был священником, а потому что он был человеком, который стоит один, и это его право.

Он повернулся и пошёл к бару «Roma». Я знал, что он пойдёт туда — в дни сагры он всегда прощался с последними у бара. Это был его ритуал: стакан воды, разговор о погоде, рукопожатие. Потом — домой.

Я пошёл домой. Мать уже спала. Я лёг, не раздеваясь полностью — в апреле ночи ещё прохладные, и одежда на теле — это тепло, которое не нужно добывать из одеяла.

✦

Ночь двадцать седьмого — двадцать восьмого апреля. Я спал. Это важно: я спал. Я не видел ничего, не слышал ничего, не знал ничего. И если бы кто-то спросил меня утром, я бы сказал: ночь была тихая. Потому что все ночи тихие, когда ты спишь.

Но потом, когда я узнал, я стал вспоминать. И вспоминал не то, что слышал, а то, что не слышал. Я не слышал колоколов после аве-марии — но в апреле аве-мария позже, и я мог бы не услышать. Я не слышал шагов на каруджо — но каруджо далеко от нашего дома, и шаги там не слышны. Я не слышал, как открывается ризница — но ризница заперта, и кто бы её открыл?

Я проснулся в шесть. Мать уже ходила по кухне, но тиже, чем вчера — в понедельник она ходила тиже, потому что понедельник был днём тишины после сагры.

Я вышел в семь. Почта открывалась в восемь, но я выходил рано, потому что любил утро — особенно понедельничное, когда город был сыт и устав, и улицы пахли пеплом от жаровен.

Фортунато бежал по площади.

Я видел его издалека — маленький, согнутый, в пальто, которое носил зимой и весной, потому что лето в Порто-Ленто короткое. Он бежал от церкви, к дому кюре. Бежал быстро, как бегут старики, когда боятся опоздать — не бегом, а скачком, с руками, которые не знают, что делать.

— Фортунато! — крикнул я.

Он остановился. Повернулся. Я увидел его лицо — оно было не испуганным, оно было пустым. Тот вид пустоты, который бывает, когда человек уже сказал себе всё, что можно сказать, и теперь идёт говорить другому.

— Микеле, — сказал он. — Чаши нет.

— Какой чаши?

— Чаши. Золотой. Она пропала.

Я побежал за ним. Мы пришли к дому кюре — маленькому, за церковью, с дверью, которую я никогда не замечал, хотя проходил мимо тысячу раз. Фортунато постучал. Дверь открылась сразу — кюре уже был одет, хотя было только семь утра.

— Отец, — сказал Фортунато. — Чаши нет. Я открыл ризницу — её нет.

Дон Джакомо вышел. Он был бледен — как бывают после новости, которую уже ждали. Он посмотрел на меня. На Фортунато. На церковь.

— Когда вы открыли? — спросил он.

— Только что. К мессе. Я запер вчера вечером, как всегда. Открыл сегодня — и нет.

— Вы заперли? — кюре посмотрел на Фортунато. — Вчера?

— В день сагры я запираю, отец. Вы знаете. Устав.

Кюре кивнул. Он кивнул медленно, как кивают, когда считают.

— Я видел её вчера вечером, — сказал он тихо. — Когда запирал ризницу. Она была там. Я сам положил её в футляр.

Фортунато замер. Я замер. Мы смотрели на кюре, и он смотрел на церковь.

— Вы запирали? — спросил Фортунато. — Вчера вечером?

— Я запирал, — сказал кюре. — Я видел её. Я положил её в футляр, на полку, где всегда. И запер.

Он говорил тихо, уверенно. Он говорил, как говорит человек, который повторяет то, что помнит. Или то, что решил помнить.

— Но в день сагры, — начал Фортунато.

— Я знаю устав, — перебил кюре. — Но вчера я запирал. После мессы. Фортунато, вы устали. Вчера была сагра. Вы заперли рано, а я вернулся и проверил. Это было поздно. Вы уже спали.

Фортунато замолчал. Он был стар, и в его глазах было смешение — усталость, сомнение, и что-то ещё. Что-то, что я тогда не понял. Сейчас я знаю: это был страх за внука. Нино был на воде в ту ночь. Фортунато знал это, и это знание мешало ему думать о чаше. Он думал о Нино, а не о ключах.

— Пойдёмте, — сказал кюре. — Посмотрим.

Мы пошли. Ризница была заперта — на замке, который Фортунато только что открыл. Внутри пахло воском и пылью. На полке, где стоял футляр, был пустой бархат — тёмно-зелёный, почти чёрный, с выцветшими краями. Футляр лежал открытым, как ракушка без жемчужины.

— Футляр, — сказал Фортунато. — Он здесь.

— Он здесь, — подтвердил кюре. — А чаши нет.

Я стоял у двери и смотрел. Я смотрел на пустой футляр, на бархат, на руки кюре, которые держались за край стола. Я смотрел и думал: вчера она была здесь. Вчера весь город видел её. А сегодня — нет.

— Это кража, — сказал Фортунато.

— Это пропажа, — сказал кюре. — Пока — пропажа. Кража — это когда знаешь, кто взял. А мы не знаем.

Он повернулся ко мне.

— Микеле. Ты — почта. Ты знаешь, когда приходят письма. Приходило ли что-нибудь... необычное?

Я подумал о письме из Генуи. О письме, которое кюре читал у фонтана. О письме, после которого он сидел, как статуя.

— Нет, — сказал я. — Ничего необычного.

Я солгал. Не потому что хотел защитить кюре. Я солгал, потому что не знал, что это значит. Письмо из Генуи — это было деловое письмо. Деловые письма не воруют чаши.

Кюре кивнул. Он кивнул, как кивают, когда получают ответ, который ожидали.

— Тогда — пропажа, — сказал он. — Сообщим старшинам. И помолимся.

Мы вышли. Солнце уже стояло над горами, и свет был не зелёный, как вечером, а белый, утренний, безжалостный. Я шёл к почте, а Фортунато шёл к Дори. Кюре остался у церкви — стоял у двери, смотрел на площадь, на жаровни, на то, что вчера было праздником, а сегодня стало местом преступления.

Я дошёл до почты к восьми. Дверь была ещё заперта — я открывал её сам, ключом, который висел у меня на шее. Я сел за стол, взял чистый лист бумаги и написал: «Пропала чаша. Nostra Signora del Rosario. Порто-Ленто. 28 апреля 1958.»

Это был не дневник — дневник я начну только в мае. Это был телеграф. Я написал его, потому что почтальон должен сообщать. Даже когда не знает, что сообщать.

Я сидел и смотрел на лист. Потом добавил: «Кража без взлома. Ключи на месте. Никто не видел.»

Я вычеркнул последнюю строку. Потому что это было неправдой. Кто-то видел. Кто-то всегда видит. Просто не говорит.

Я сложил лист и положил его в ящик стола. Он лежал там до мая, когда я начал дневник и переписал его. Но тогда, в тот понедельник, я просто сидел и смотрел на пустую площадь.

Нора пришла к десяти. Она стояла в дверях почты, в том же платье, что и вчера, но без шляпы. Волосы были растрёпаны, как будто она не расчёсывалась утром — или как будто ветер, который вчера срывал шляпу, теперь трепал волосы.

— Вы знаете? — спросила она.

— Знаю.

— Когда?

— Утром. Фортунато нашёл.

— А вы?

— Я ничего не нашёл. Я спал.

Она вошла. Села на стул напротив. Посмотрела на мои руки — на ладони, которые вчера ещё несли дрова для жаровен.

— Вы спали, — повторила она. Не вопрос.

— Я спал. Весь город спал.

— Нет, — сказала она. — Не весь.

Она посмотрела на окно. На церковь. На площадь, где жаровни уже остыли, и пепел развевался ветром, который с утра дул с моря — не u Scetino, а обычный, рабочий ветер.

— Кто-то не спал, — сказала она. — И он оставил подпись. Мы её ещё не видим. Но она здесь.

— Где?

— Где-то. На чём-то. В пыльце, в воске, в бархате. На руках. На словах.

Я посмотрел на неё. Она была не испугана. Она была... сосредоточена. Как тогда, на террасах, когда смотрела на cisto.

— Вы думаете, её найдут? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Не сразу. Но я думаю, что она оставила след. И я думаю, что этот след — не золото. Это то, что золото не стирает.

Она встала. Поправила волосы — не расчёсывая, просто поправила, как поправляют шляпу.

— Я пойду к часовне, — сказала она. — Не потому что она там. А потому что оттуда видно всё.

— Что видно?

— Куда уходит вода, — сказала она. — И куда уходит свет.

Она ушла. Я сидел за столом и смотрел на пустой лист, который так и остался пустым. Потом я взял его, выбросил в печку, и начал раскладывать письма для утреннего обхода.

Потому что почта не ждёт. Почта несёт. Даже когда пропадает чаша. Даже когда город перестаёт быть своим. Даже когда свет, который вчера ещё стоял, сегодня уже — не тот.

А был ли он когда-нибудь тот?

Это я спрошу себя через тридцать лет. А тогда, в тот понедельник, я просто нёс письма — тяжёлые, лёгкие, чужие, свои — и чувствовал, что каждое из них теперь весит больше. Потому что в городе, где пропала чаша, каждое письмо — это вопрос. И каждый конверт — это тайна, которую кто-то уже открыл, а кто-то — ещё нет.

✦

Записка 1. Сагра del Pesce (1946–1957)

История одной жаровни и спора, который не кончился никогда, пока не кончился сам праздник, но это уже другая история, и она не для этой записки, потому что эта записка заканчивается 1957-м, и точка — так завещал мне сам себе, когда садился писать её в 1988-м, потому что 1958-й уже принадлежит другому дневнику, и пусть остаётся там, где он есть, в своей тетради с кораблём на обложке, который тогда ещё не знал, куда плывёт, а я уже знал, но молчал, как молчат все, кто доплыл и не хочет портить плавание тем, кто ещё в море.

Но это — лирическое отступление, а записка должна быть точной. Как сковорода Джино. Но об этом ниже. А пока — начало. Точнее — послевоенное начало. 1946-й.

Когда рыба была, а жаровен — нет. Или почти нет. Или была одна, и она принадлежала не городу, а человеку по имени Баттиста Паради, деду нынешнего Баттисты-младшего, который тогда ещё не родился, а его дед был жив и держал единственную сковороду в Порто-Ленто, потому что до войны он был кузнецом в Специи, и когда вернулся — вернулся с сковородой, а не с женой, потому что жена умерла от тифа в сорок третьем, и он не говорил об этом, но сковороду чистил каждый вечер, как другие чистят фотографии.

Сковорода была большая — метр двадцать в диаметре, чугунная, с ручками, для которых нужны были двое мужчин, и с дном, которое помнило рыбу ещё с тех времён, когда рыба не была редкостью, а была просто рыбой.

И в 1946-м, в первое послевоенное весеннее воскресенье, которое случилось быть последним апрельским (потому что праздник тогда ещё не имел устава и даты, и просто совпало), Баттиста-старший пожарил на своей сковороде анчоусов.

Первых после войны. Первых, которых поймали не для рынка, а для праздника. И город собрался — не весь, но те, кто помнил, что такое праздник без голода.

И тогда кто-то сказал: «Надо делать каждый год». И кто-то другой сказал: «Но сковорода — одна». И Баттиста ответил: «Сковорода — моя.

Но рыба — ваша. Приносите рыбу — я жарю. Не приносите — жарю воздух. Я кузнец. Я умею жарить всё». Так появилась Сагра del Pesce.

Не по указу, не по благословению, а по сковороде. И последнее воскресенье апреля стало датой не потому, что кто-то выбрал, а потому что в 1946-м оно так выпало, и в 1947-м повторилось, и к 1950-му уже стало уставом, который никто не записывал, но все помнили, как помнят, когда жаровня.

В 1952-м Баттиста умер. Сковорода осталась. Но оказалось, что никто не знает, чья она теперь — по закону, по наследству, по праву кузнеца, который умер, не оставив завещания, кроме сковороды, которая стояла в его сарае и ржавела, потому что сын его, отец нынешнего Баттисты-младшего, был пьяницей и не чистил её.

Тогда Джино — которому было тогда двадцать пять, и который ещё не был Джино у жаровни, а просто Джино, сын погибшего на войне рыбака, — взял деньги, которые скопил на лодку (которую так и не купил), и заказал в Специи свою сковороду.

Меньше, чем у Баттисты. Метр ровно. Но новая. С блестящим дном. С ручками, которые мог держать один человек, если он сильный.

И в 1953-м, на Сагре, стояли две жаровни. Баттистина — ржавая, большая, пустая, потому что никто не знал, кому она принадлежит, и боялись трогать.

И Джино — новая, меньшая, но с анчоусами, которых хватило на полгорода. И тогда начался спор. Спор, который не кончился никогда, потому что он был не про сковороды, а про то, чья рыба вкуснее, чья жаровня честнее, чья память длиннее.

Старики говорили: «Баттистина сковорода — история. Она помнит войну. Она помнит голод. Джино — ничего не помнит. Она новая». Джино отвечал: «Ваша сковорода ржавая.

Моя — чистая. Ваша — пустая. Моя — полная. История не кормит. А я кормлю». И каждый год, с 1953 по 1957, спор повторялся.

Каждое последнее воскресенье апреля. Две жаровни. Два лагеря. Город, который делился не надвое — а на тех, кто помнил, и тех, кто хотел есть.

В 1955-м ржавая сковорода Баттисты наконец проржавела насквозь. Её выбросили в море ночью, без свидетелей, чтобы не было скандала.

Но утром все знали — потому что в Порто-Ленто ночью никто не выбрасывает ничего без свидетелей, просто свидетели молчат, и это тоже устав. Джино остался единственным.

Но спор не умер. Потому что теперь старики говорили: «Джино, твоя сковорода — хорошая. Но она не Баттистина. Ты не кузнец.

Ты — сын рыбака. Рыбак жарит иначе, чем кузнец. Кузнец жарит железо. Рыбак жарит рыбу. Ты — жаришь рыбу. Но не как кузнец».

И Джино молчал. И жарил. И каждый год добавлял в огонь что-то своё — веточку розмарина, каплю уксуса, щепотку соли, которую он варил сам, из морской воды, в той самой жестяной банке за спиной.

И в 1957-м, в последнее воскресенье апреля, когда рыба ещё шла, и анчоусы были, и паламида подходила к берегу, и город праздновал как прежде — не зная, что это последний раз, — тогда Джино пожарил анчоусов, и старик по имени Дори (да, тот самый, который потом стал старшиной артели и говорил про крышу) подошёл к жаровне, взял анчоуса, съел, и сказал: «Джино.

Твоя сковорода — меньше. Но твоя рыба — больше. Я запомню». И Джино ответил: «Запоминайте. Потому что сковорода — это железо.

А рыба — это память. И память не ржавеет». Это было в 1957-м. Последнем настоящем году Сагры del Pesce. Последнем, когда рыба была. Последнем, когда спор имел смысл.

Последнем, когда две сковороды — одна ржавая, другая новая — ещё могли стоять рядом и не стыдиться друг друга.

В 1958-м рыба не пошла. Сагра состоялась — но без рыбы. С бобами. С артишоками. С хлебом, смазанным чесноком. И спор умер.

Потому что спорить о сковороде, в которой нет рыбы, — это спорить о гробе, в котором нет тела. Джино жарил. Но уже не спорил.

А я — я тогда стоял у жаровни и помогал ему. И не знал, что это конец. Не знал, что через две недели чаша исчезнет. Не знал, что сагра без рыбы — это не просто плохой год.

Это знак. Знак того, что город меняется. Что железо остаётся, а рыба уходит. Что память ржавеет, если её не кормить. Но это — из другого дневника. Из того, где корабль уже уплыл.

А эта записка — про сковороды. Про спор. Про первый жареный анчоус после войны, который я ел в 1946-м, когда мне было двенадцать, и который я помню лучше, чем все анчоусы, что были после.

Потому что первый — это не вкус. Это время. А время — не ржавеет. Даже в сковороде, которую выбросили в море ночью, без свидетелей, и которая теперь лежит на дне, покрытая водорослями, и, может быть, кормит рыбу, которую когда-то жарила.

И это — справедливость. Своя. Сковородная. 1988, октябрь. Микеле Гаравента, бывший почтальон, ныне — писатель, который всё ещё не знает, куда плывёт его корабль, но уже знает, что море — бесконечно, и что это не плохо.

Просто — долго.

✦

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner