Читать книгу Порто-Ленто. Пропавшая чаша (Евгений Павлов) онлайн бесплатно на Bookz
Порто-Ленто. Пропавшая чаша
Порто-Ленто. Пропавшая чаша
Оценить:

5

Полная версия:

Порто-Ленто. Пропавшая чаша

Порто-Ленто. Пропавшая чаша

Глава 1. Первый u Scetino

Я тогда ещё не умел писать и поэтому видел всё точнее. Сейчас, когда перечитываю свои старые тетради, я понимаю: весна 1958-го началась не с цветения и не с рыбы. Она началась с ветра.

В Порто-Ленто весенний ветер имеет имя — u Scetino. Это не бора, не мистраль и даже не тот тёплый libeccio, который гонит тучи. U Scetino— это пробуждение. Он приходит с юго-запада, несёт запах моря, но не тот солёный, зимний, а смешанный с чем-то зелёным, ещё не различимым. Первый u Scetinoгода — это город открывает окна. И в тот вторник, пятнадцатого апреля, окна в Порто-Ленто открылись все, хотя я этого сразу не заметил.

Я закончил почтовый обход к шести. В апреле солнце садится позже, чем осенью, но сумерки уже длинные — косой свет, который старики называют «зелёным». Я стоял у дверей пансиона Ольги, пересчитывая письма, когда услышал за спиной:

— Микеле. Вы всё ещё носите чужие слова?

Я обернулся. Она стояла на тротуаре, придерживая шляпу, хотя ветер был лёгкий — уже не зимний порыв, а что-то вроде приглашения. Элеонора Вигевано. Нора. Второй раз в Порто-Ленто, и впервые весной.

— А вы всё ещё приезжаете в не своё время, — сказал я.

Она улыбнулась. Это была наша старая игра — она приезжала осенью, когда город принадлежал штормам, а теперь приехала в апреле, когда город ещё не знал, что с ним делать. Между сезонами. Между зимой и первой паламидой.

— Я приехала посмотреть на дрок, — сказала она.

— Дрок цветёт на террасах. Вы это знаете лучше меня.

— Я приехала посмотреть, как высмотрите на дрок.

Ольга появилась в дверях с полотенцем на плече. Она увидела Нору, кивнула — не как хозяйка пансиона, а как человек, который уже получил письмо о приезде и успел всё приготовить. В Порто-Ленто письма приходят раньше людей. Это я обеспечивал.

— Окно ваше останется, — сказала Ольга. — Только теперь на восток. Утром солнце.

Нора вошла, чтобы оставить сумку. Я ждал на улице, пересчитывая оставшиеся письма. Мне оставалось разнести три конверта — один для казначея артели, два для дома у фонтана. Но я знал, что сегодня их не разнесу. Сегодня я нёс другое.

Когда Нора вышла, ветер усилился. Это был тот самый первый u Scetino— я понял это по тому, как закачались вывески. Они закачиваются иначе, чем зимой: не бьются, а качаются, как люди в очереди, которые знают, что их время пришло.

— Голодны? — спросил я.

— Я голодна всегда. Вы знаете.

— Тогда пойдёмте к Джино. Сегодня вторник, а во вторник у него бобы с пекорино. Это не меню — это устав.

Мы пошли по площади. В апреле она пустеет раньше, чем осенью, но иначе: не от шторма, а от сытости. Люди ужинают дома, рано ложатся, потому что завтра снова ждут рыбу. А рыба в том году не шла. Это было в воздухе — привычно, как ожидание дождя в засуху.

— Рыба не пошла? — спросила Нора.

— Вы читаете мысли, или я говорю вслух?

— Вы молчите. Но молчите по-разному, когда рыба есть и когда её нет.

Джино стоял у жаровни, хотя жарить было пока нечего. Он размешивал бобы в большом медном котле — не для продажи, а для тех, кто придёт. Увидев Нору, он не удивился. В Порто-Ленто удивляются только долгому отсутствию.

— Синьора Нора, — сказал он, как будто видел её вчера. — Бобы с пекорино. Артишоки, если хотите. Паламиды нет. Анчоусов нет. Ветер есть.

— Ветер достаточно, — сказала она.

Мы сели за столик у окна. Джино принёс бобы — тёплые, в оливковом масле, с листьями мяты, которую он выращивал в жестяной банке за спиной. Пекорино был резкий, молодой, апрельский. Нора ела медленно, как всегда, рассматривая каждую вещь.

— Вы изменились, — сказала она.

— Я постарел на два года. Это закон.

— Нет. Вы смотрите иначе.

Я не знал, что ответить. Тогда я ещё не знал, что она имеет в виду. Сейчас, спустя тридцать лет, я понимаю: она видела, что я начал смотреть не как почтальон, который носит, а как человек, который записывает. Но записывать я начал только в мае. В апреле я ещё просто носил.

После ужина мы вышли на площадь. Солнце село за горами, но свет ещё стоял — длинный, зелёный, весенний. Колокола пробили аве-марию, хотя в апреле они звонят позже, чем осенью. Я всегда знал время по колоколам. Это было моё расписание.

— Пойдёмте, — сказал я. — Я покажу вам кое-что, что не цветёт.

Церковь Nostra Signora del Rosario стояла открытой. В Порто-Ленто церковь не запирают до темноты — она работает, как фонтан, как пекарня, как почта. Мы вошли тихо, как входят в чужую кухню. Внутри пахло воском, мокрой известью и чем-то металлическим, тяжёлым — запахом старого золота, который я тогда ещё не умел различать.

Дон Джакомо стоял у престола, спиной к нам. Он что-то убирал — или готовил, или просто стоял, как он часто стоял, разговаривая с пустотой. Но на престоле, в луче вечернего солнца, который падал через высокое окно над алтарём, лежала чаша.

Я видел её сотни раз. Но в тот вечер, с Норой рядом, я увидел её вновь.

Она была небольшая — по масштабу тех времён, когда золото ценилось иначе. Тяжёлая, но не громоздкая. На ножке, в месте, где ножка переходила в чашу, была выгравирована рыба — простая, как детский рисунок, и при этом точная. Рыба, которая четыреста лет смотрела на море и ни разу не поплыла.

— Это чаша Паради, — шепнул я. — Дар капитана Бенедетто. XV век, если верить дону Джакомо. На ней присягали. На ней причащались. Она принадлежит приходу, но приход считает, что она принадлежит городу.

Нора не двигалась. Она смотрела на чашу так, как смотрела на растения — не с благоговением, а с вниманием. С тем вниманием, которое потом делало её опасной.

— Рыба, — сказала она.

— Ихтис. Древний знак.

— Нет. Просто рыба. Она не плавала.

Я не понял тогда, что она имеет в виду. Сейчас я понимаю: она говорила о названии. О книге. О нас.

Дон Джакомо повернулся. Он увидел нас, кивнул — не как священник прихожанам, а как сторож, который проверяет, заперта ли дверь. Потом он взял чашу обеими руками и ушёл в ризницу. Дверь ризницы захлопнулась тихо, по-весеннему, без эха.

Мы вышли на площадь. Свет всё ещё стоял — не дневной и не ночной, а какой-то третий, весенний. Ласточки носились под сводами старых домов, строя гнёзда в щелях, которые зимний шторм открыл, а весенний ветер не успел закрыть.

— Крыша течёт? — спросила Нора.

— Крыша всегда течёт. Это тоже устав.

— А чаша? Она тоже течёт?

— Чаша держит. Четыреста лет.

Мы сели на скамейку у фонтана. Вода в фонтане была ещё холодная, зимняя, но уже не ледяная. Нора протянула руку и коснулась струи.

— Я приехала посмотреть на дрок, — повторила она.

— А я думал, вы приехали посмотреть на нас.

Она посмотрела на меня. В её взгляде было то, что потом станет привычным: она видела меня, Микеле Гаравенту, почтальона, который носит письма и не умеет писать. И ей этого было достаточно.

— На вас тоже, — сказала она. — На вас тоже.

Свет стоял долго. Когда мы расходились — она в пансион Ольги, я домой, к матери, — небо ещё держало синеву на западе, над морем. Я шёл по каруджо и думал: вот она, весна. Не цветение, не рыба, не даже чаша. А то, что свет стоит дольше, чем ты ожидаешь. И ты идёшь домой не в темноте, а в этом ожидании.

Я тогда ещё не знал, что через две недели чаша исчезнет. Что Нора останется. Что я начну записывать.

Но это было потом. А сейчас — апрель. Сейчас — u Scetino. Сейчас свет ещё стоит.

✦

Глава 2. Лекция о пыльце

Среда, двадцать третье апреля. Ярмарка в Сан-Джорджо отняла у города полдня, и теперь город возвращал себе вечер — не спеша, с привычной жадностью к собственному времени.

Я не ездил на ярмарку. Почта не ездит на ярмарки, почта ждёт, когда ярмарка вернётся. А она возвращалась на автобусе Пепе — в шесть вечера, переполненная, дребезжащая, с пакетами на коленях и запахом сладкой ваты, которую там продавали, но не покупали: в Порто-Ленто сладкое считали детским, а дети уже выросли. Я стоял у почты и видел, как автобус поднимает пыль на повороте. В окнах мелькали лица — чужие и наши. Среди них, говорили потом, был и тот самый археолог. Римский. Приехал посмотреть на Торре Веккью, а заодно, как выяснится, и на наше серебро. Но в тот вечер он был просто чужаком с блокнотом, которого толпа на ярмарке не заметила. Город не замечает чужаков, пока они не начинают мерить.

Нора тоже не ездила. Когда я пришёл к пансиону Ольги в половине седьмого, она сидела на ступеньках, заправляя штанину в ботинок. Рядом — плоская корзина, какие носят для грибов, но в ней лежали не грибы.

— Вы опять собираете то, что не едят, — сказал я.

— А вы опять приходите вовремя, — ответила она. — Это редкость в Порто-Ленто.

— Я почтальон. Время — моя профессия.

— Тогда пойдёмте. У нас есть два часа света. После заката cistoне пахнет — он прячет запах вместе с цветом.

Я не знал слова cisto. Но я знал, что Нора использует итальянизмы только когда они точнее русских слов. Значит, это было растение, которое по-русски звучало хуже.

Мы пошли на террасы. Путь от площади к часовне занимает двенадцать минут в гору — я знал это по почте, по ногам, по дыханию. Нора шла быстрее меня, хотя ей было за пятьдесят, а мне двадцать четыре. Она шла, как идут те, кто смотрит вниз, а не вперёд: следила за тропой, за камнями, за тем, что росло между ними.

На полпути мы встретили Момо Бруно.

Момо был старше меня на двадцать лет, но в городе его называли «мальчиком» — не из-за ума, а из-за того, как он смотрел на вещи. Он помнил все места, где что цветёт, и всем местам радовался, как будто видел их впервые. В томе 1 он нашёл Тито. Теперь он нашёл ладанник.

— Синьора Нора! — крикнул он с тропы выше. — Вы идёте к cisto? Я вам покажу. Там, где камень с тремя полосками — помните, Микеле? Мы там в сорок четвёртом прятались от дождя.

Я помнил. Но не то, что там рос ладанник.

Момо повёл нас к камню. Под ним, в расщелине, рос куст — невысокий, серовато-зелёный, с листьями, похожими на оливковые, но мельче, суше. Цветы были уже отсветшие, остались только тёмные бутоны и жёлтые пятна на камне вокруг.

— Cisto, — сказал Момо, и в его голосе не было научного тона, был домашний, как будто он представлял родственницу. — Он пахнет только днём. Сейчас уже не пахнет. Но если потрогать — останется.

Нора наклонилась. Она не рвала ветки — она касалась. Кончиками пальцев, как касаются старых вещей в музее. Потом потёрла пальцы и понюхала.

— Сухая, — сказала она. — Каменная. Как будто пахнет самим склоном, а не цветком.

— Это потому что он растёт из камня, — объяснил Момо. — Из трещины. У него корни — не в земле, а в том, что держит землю.

Он ушёл так же внезапно, как появился — спустился к своему дому, к ужину, к вечерней молитве, которую он читал вслух, хотя жил один. Одна сцена. Одна рифма. Больше Момо к делу не приблизится — так завещала Библия, и так случилось.

Мы остались у камня. Свет стоял косой, зелёный — тот самый апрельский свет, который длится дольше, чем положено. Нора достала из корзины листок бумаги, пинцет и маленькую стеклянную баночку с пробкой.

— Теперь лекция, — сказала она.

— Я не просил.

— Вы не просили. Но вы принесли мне письмо из Милана с описанием нового вида Erica, и я должна расплатиться. В Порто-Ленто платят знаниями.

Она взяла мою руку — ладонью вверх, как гадалка. Потрясла над ней свежесорваный цветок акации, которую мы прошли минуту назад. На моей ладони осыпались жёлтые точки, едва видимые, но ощутимые — липкие, как пыльца, которую я знал по весенним лодкам. Рыбаки не пускали на борт «с горы» без обтряхивания — это была пыльцевая неделя.

— Polline, — сказала Нора. — Пыльца. Каждое растение пишет своё слово. Вот это — акация. Медовая, крупная, она летит за три дома и садится на всё, что встретит. А вот это — ладанник.

Она потёрла мою ладонь пальцами, и жёлтый налёт превратился в полосу — более тёмную, более грубую.

— Ладанник тяжелее. Он не летит за три дома. Он падает рядом, на камни, на одежду, на руки. Если вы найдёте этот налёт на вещи — вы знаете: вещь была у ладанника. Не у акации, не у дрока. У ладанника. На этом склоне.

— Это как дактилоскопия? — спросил я.

— Нет. Дактилоскопия — это след. А пыльца — это подпись. След говорит: кто прошёл. Подпись говорит: где был. Каждое растение цветёт в своё время, и каждое оставляет свою пыльцу в свою неделю. Значит, пыльца — это ещё и календарь.

Она отпустила мою руку. Я посмотрел на ладонь — жёлтое пятно, которое не отмылось бы сразу.

— Зачем мне это знать? — спросил я.

— Затем, что вы живёте в городе, где всё растёт, и никто не смотрит. А я смотрю. И записываю.

Она достала из кармана дневник — маленький, в клетку, с жёсткой обложкой. Открыла на последней записи: таблица с датами, названиями, маленькими крестиками.

— Дрок — с пятого по двадцать пятого апреля. Акация — с двадцатого. Ладанник — с двадцать третьего. Сегодня первый день ладанника. Я записала.

— А если что-то пропадёт? — спросил я, шутя. — Вы найдёте его по пыльце?

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было шутки — было то, что потом, в мае, я назову «её методом». Но тогда я просто подумал: она смотрит слишком пристально для ботаника.

— Если что-то пропадёт, — сказала она, — и на нём останется пыльца, я скажу вам: где оно было. Не кто его взял. Где оно было. Это разные вещи, Микеле. Помните об этом.

Мы спускались вниз, когда солнце уже село, но свет ещё стоял — длинный, зелёный, как старый разговор, который не кончается, а просто затихает. На площади Джино закрывал жаровню — сегодня без рыбы, снова без рыбы. Он кивнул нам, не спрашивая, что мы делали на террасах. В Порто-Ленто не спрашивают, куда ходят вечером.

У дверей пансиона Нора остановилась.

— Ваше пятно, — сказала она.

Я посмотрел на ладонь. Жёлтый налёт оставался — тусклый, каменный, с запахом сухого склона.

— Оно смоется к утру?

— Нет, — сказала она. — Оно смоется, когда вы захотите. А пока — это ваша подпись. Вы были у ладанника. Двадцать третьего апреля. Запомните дату.

Я запомнил. Не потому что дата была важна. А потому что она сказала «запомните» так, как говорят о вещах, которые потом понадобятся.

Свет стоял долго. Когда я шёл домой по каруджо, ласточки всё ещё носились под сводами, и воздух пах акацией — медовой, далёкой, той, что летит за три дома. Я думал: вот она, весна. Не цветение, не рыба. А то, что на твоей руке остаётся жёлтое пятно, и ты не знаешь ещё, что это — след или подпись.

А было и то, и другое.

✦

Глава 3. Разговор о продаже

Четверг, двадцать четвёртое апреля. В Порто-Ленто четверг — это день, когда неделя уже устала, но ещё не видит конца. Рыба не пошла, и четверг пахнет ожиданием, которое перешло в привычку.

Я пришёл к Джино не за едой, а за разговором. В апреле 1958-го разговоры были важнее еды — потому что еда была, а вот уверенности в завтрашнем дне не было. Джино стоял у жаровни, хотя жарить было нечего, и чистил артишоки, которые привезли с утреннего рынка в Сан-Джорджо. Артишоки — это весенний знак: когда они появляются, значит, земля уже не зимняя, даже если море ещё не весеннее.

— Один? — спросил Джино. — Сегодня мелкие. Зато первые с рынка.

— Два. Нора придёт позже. Она на террасах.

— Она всегда на террасах. Город думает, что она там и ночует.

Я сел за столик у стены. Джино принёс вино — молодое, верментино нового года, ещё дерзкое, с запахом травы. Он налил себе тоже, хотя обычно не пил до вечера. Это было знаком.

— Слышал про реставратора? — спросил он.

— Какого?

— Генуэзского. Приезжал к кюре. Говорит: чаша старая, золотая, в частных руках стоит дороже, чем в церкви. Предлагает два миллиона.

Я не знал, сколько два миллиона лир. Но я знал, что Джино знает. Он вёл долговую книгу артели и считал быстрее, чем я пересчитывал письма.

— Два миллиона — это сколько? — спросил я.

— Это крыша. Вся крыша Nostra Signora. С запасом на колокол.

Я помнил крышу. Зимой 1957-го, после штормов, она протекала так, что в ризнице ставили вёдра. Дон Джакомо ходил по церкви с лестницей, подставляя тазы под струи, как будто ловил дождь внутри дома. Город смеялся, но тихо — потому что крыша была старше всех нас, и смеяться над старостью — это признавать свою.

— И кюре согласился? — спросил я.

— Кюре молчит. Но старшины знают. Дори говорил у жаровни в понедельник: «Если приход не может держать крышу, приход должен продать то, что держит вместо крыши». Все кивнули. Все поняли.

Я понял тоже. Но понял иначе, чем хотел бы. Я понял, что чаша — это не только золото. Это крыша. Это крыша над головой того, кто молится.

Нора пришла, когда солнце уже косило. Она принесла с собой запах террас — не цветов, а чего-то сухого, каменного, того самого cisto, который мы видели вчера.

— Вы говорите о деньгах, — сказала она, садясь. — Я слышала по дороге.

— В Порто-Ленто всё слышно по дороге, — сказал Джино. — Это не новость.

— Но вы говорите не о крыше. Вы говорите о чаше.

Она смотрела на меня, а не на Джино. Я пожал плечами.

— Чаша — это крыша. Крыша — это чаша. В этом городе всё равно.

— Нет, — сказала Нора. — В этом городе не всё равно. Вы просто ещё не знаете, чему равно.

Она взяла артишок, который Джино подал ей, и стала есть пальцами, как едят в деревне — не из деревни, а как деревенские, которые не боятся испачкать руки. Я смотрел на её руки и думал: она приехала посмотреть на дрок, а смотрит на нас. И видит то, что мы не видим сами.

Вечер прошёл тихо. Мы говорили о рыбе, о ветре, о том, что Ренцо копит на вторую лодку и что мать его беспокоится. Но под разговором лежал другой — о чаше, о двух миллионах, о крыше, которая течёт четыреста лет и которую никто не может починить, потому что чинить — значит признать, что она стара.

Когда мы вышли, площадь была пуста. Свет лежал длинный и зелёный, и откуда-то пахло акацией — она цвела за углом, не показывалась, но напоминала о себе каждым порывом ветра.

✦

Пятница, двадцать пятое апреля. День, когда всё должно было быть спокойно, но не было.

Я нёс письма мимо фонтана, когда услышал крики. Не громкие — не те крики, что на рынке, а те, что домашние, когда стены тонкие и слова режутся о камень.

Марко Сольдо и Элиза Сольдо стояли у фонтана лицом к лицу. Они были мужем и женой тридцать лет, а супруги в этом городе враждовали дольше, чем помнили причину, — и почти всегда кричали не про то, что болело.

— Ты знаешь, что это наша вода! — кричала Элиза. — Ты знаешь, что наш шланг!

— Наш шланг — это мой шланг, пока я его чиню! — кричал Марко. — Ты поливаешь свои бобы нашей водой тридцать лет, и вдруг весной 1958-го это стало воровством?

— Вдруг весной 1958-го ты стал считать капли!

Они не заметили меня. Или притворились, что не заметили — в Порто-Ленто это одно и то же. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Почтальон не вмешивается в ссоры. Почтальон несёт письма.

Но я запомнил. Запомнил, что ссора была громкой — громче, чем положено в апреле, когда все ждут рыбу и молчат о своём. Запомнил, что Марко кричал «тридцать лет», а Элиза кричала «капли». Запомнил, что Марко, когда кричал, держал ладонь у кармана рубахи — туда, где рыбаки держат деньги и бумаги. Я не видел, что там. Я видел, как он держит.

Запомнил ещё: на прошлой неделе Марко стоял у пристани с человеком, которого я не знал. Чужой пиджак, чужие ботинки, голос, как у тех, кто привык, что его слушают. В Порто-Ленто чужак виден за три улицы — почтальон знает, кому он должен принести письмо, а тому письма не было.

Они стояли у фонтана, а не во дворе — значит, ссора была не про воду. Значит, была про другое.

Я не знал тогда, про что. Сейчас я знаю: Марко уже догадывался. Он чувствовал, что Элиза что-то держит, и кричал про воду, потому что про чашу кричать нельзя. И знал, что в кармане рубахи лежит бумага, о которой нельзя кричать тем более. Это было прикрытие. Громкая дружба, которая выглядела как вражда.

Но тогда я просто прошёл мимо и отнёс письма.

✦

Суббота, двадцать шестое апреля. День, когда всё изменилось, но никто этого не заметил.

Утренний обход был коротким — суббота в Порто-Ленто это день, когда почта приходит рано и уходит рано. Но среди писем было одно, которое я сразу отметил: конверт из Генуи, с печатью канцелярии, адресованный дону Джакомо, кюре Nostra Signora del Rosario.

Я знал, что это письмо из Генуи. Я знал, что оно пришло после разговора о реставраторе. Я не знал, что в нём — но знал, что оно тяжёлое. Не по весу. По тому, как оно лежало в моей сумке.

Я нашёл кюре в ризнице. Он сидел за столом, где вели приходскую книгу, и что-то записывал — цифры, я видел цифры. Когда я вошёл, он закрыл книгу. Не быстро, не трусливо. Просто закрыл, как закрывают дверь, когда заходят.

— Письмо, отец, — сказал я.

Он взял конверт. Посмотрел на печать. Потом на меня.

— Спасибо, Микеле.

— Из Генуи, — сказал я, не спрашивая.

— Из Генуи, — подтвердил он.

Он не открывал письмо при мне. Это было не учтивое ожидание — это было что-то другое. Он ждал, пока я уйду, потому что письмо было для него одного. Или потому что он боялся того, что в нём. Или и то, и другое.

Я вышел. Стоял на площади, пересчитывая оставшиеся письма, и видел, как кюре вышел из церкви. Он шёл не домой — дом был за церковью, двадцать шагов. Он шёл к фонтану.

Он сел на скамейку у фонтана — ту самую, где мы с Норой сидели в первый вечер. Он сидел долго. Я видел его из окна почты, когда раскладывал конверты. Он сидел, держа письмо в руках, не открывая. Солнце падало на него косо, зелёным апрельским светом, и он сидел неподвижно, как статуя, которую забыли освятить.

Потом он открыл письмо. Прочитал быстро — один взгляд, два. Сложил. Положил в карман сутаны. И сидел дальше.

Я не знаю, сколько он сидел. Я ушёл с почты, а когда вернулся — его уже не было. Скамейка была пуста, и только вода в фонтане плескалась так же, как плескалась до него.

Нора пришла к Джино к вечеру. Я сидел там, потому что суббота — единственный день, когда Джино делает жареных анчоусов, если анчоусы есть. Их не было. Но мы сидели.

— Вы видели кюре? — спросила она.

— Видел. У фонтана. Читал письмо.

— Он читал или сидел?

— Сначала сидел. Потом читал. Потом снова сидел.

— И что потом?

— Потом ушёл. Не домой. Не знаю, куда.

Нора помолчала. Она взяла вино, которое Джино налил ей, и не пила — просто держала, смотря на прозрачную жидкость, как смотрят на воду в колодце, пытаясь увидеть дно.

— Он был не своим, — сказала она. Не вопрос.

— Он был кюре. Он всегда свой.

— Нет. Сегодня он был не своим. Я видела его у фонтана, когда шла с террас. Он сидел и смотрел на чашу, которой не было.

Я обернулся. Но кюре уже не было у фонтана. Там была только вода, падающая в воду, и свет, который стоял дольше, чем положено.

— Завтра сагра, — сказал я. — Последнее воскресенье апреля. Чаша будет на мессе. Весь город увидит.

— Весь город увидит, — повторила Нора. — А кто посмотрит?

Я не ответил. Мы сидели, пока свет не начал уходить — тихо, по-весеннему, оставляя за собой запах акации и что-то ещё. Что-то, что я тогда не мог назвать. Сейчас я знаю: это был запах решения. Решения, которое ещё не было принято, но уже пахло.

Когда мы расходились, Нора остановилась у дверей пансиона.

— Микеле. Вы помните, что я говорила про пыльцу?

— Помню. Подпись. Календарь.

— Завтра сагра. Будет много людей. Будет много рук. И на руках — пыльца. Всякая. Запомните: кто касается чаши, тот оставляет подпись.

— Вы думаете, кто-то коснётся чаши?

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было страха. Было то, что потом, в мае, я назову «её методом» — но тогда я просто подумал: она видит дальше, чем я.

— Всегда кто-то касается, — сказала она. — Вопрос — кто оставит подпись, которую мы потом прочитаем.

Она вошла в пансион. Я пошёл домой по каруджо. Свет ещё стоял — длинный, зелёный, с запахом акации и мокрой извести, которой побелили стены к празднику. Я думал: завтра сагра. Завтра чаша. Завтра весь город соберётся, чтобы увидеть, что у него есть.

А потом — потом, через ночь — чаша исчезнет.

А пока — суббота. Кюре сидит у фонтана, держа в кармане письмо, которое изменит всё. И никто об этом не знает. Даже я, который видел.

Особенно я.

✦

Глава 4. Сагра

bannerbanner