Девочка со сломанным пикселем в груди

Евгений Павлов

Девочка со сломанным пикселем в груди

Пролог: Искра

Стены пели тишину. Цифровую, полную дыхания и скрипа. Тишину «Оптимизированной акустической среды №3», заглушавшую гул вентиляторов и далёкий рёв шаттлов. Зоя отключила её одним мысленным щелчком своего импланта. Наступила настоящая тишина – тяжёлая, густая, в которой отчётливо слышался тонкий писк какого-то прибора за стеной и стук её собственного сердца. Слишком ровный стук.

Она провела пальцем по гладкой поверхности смарт-панели. Холодный, мёртвый материал. Её холст. Она надела очки – старые, аналоговые, с потёртой переносицей. В них мир не становился умнее или эффективнее. Он просто обрастал слоями призрачного света.

Её руки поднялись в воздух, и комната ожила.

Из её пальцев, как из разломов в реальности, поползли щупальца света. Это были не просто линии. Это были паттерны. Данные её сегодняшней «сессии калибровки» – скука, измеренная в герцах мозговых волн, – выплеснулись мазками тусклой охры. Пульс, учащённый от мимолётной вспышки гнева на безликого ИИ-тьютора, пропел алыми точками по стене, будто кровоизлияние в пикселях. Она вызвала из памяти свою генетическую карту – тот самый «шедевр», что Вектор показывал инвесторам. Идеальная двойная спираль поплыла в центре, но Зоя взяла её пальцами-кистями и разорвала. Нить распуталась, превратилась в хаотичный клубок, в котором бессмысленно блуждали маркеры «улучшенной когнитивной функции» и «повышенной регенерации».

Она была внутри этого клубка. Силуэт её тела, отсканированный и наложенный поверх, был соткан из того же материала: зелёные линии термограммы, синие импульсы нейроинтерфейса, жёлтые контуры скелета с маркерами «оптимальная плотность». Она видела себя насквозь. И видела свою клетку.

На внешнем мониторе в двери бесстрастно светилось: «Субъект Зоя. Креативная активность. Эмоциональный фон: стабильный. Продолжительность: 00:07:15».

«Врут, – прошептала она беззвучно. – Всегда врут».

И тогда она создала изъян.

В левой части груди своего цифрового двойника, там, где у людей – сердце, а у неё – тихий, эффективный насос-регулятор, она остановила паттерн. Создала пустоту. Потом вдохнула в эту пустоту не цвет, не данные, а отсутствие. Маленькую, ядовитую точку чёрного шума. Статическую вселенную в одном пикселе. Сломанный пиксель на картине совершенства. Он пульсировал, как живой, поглощая окружающий свет.

Голос. Нужен был голос. Она открыла аудиоинтерфейс.

Первая дорожка. Её официальный голос. Тот, что слышали все.

– Сессия самоанализа завершена. Показатели в пределах прогнозируемых параметров. Рекомендовано продолжение когнитивных упражнений, – проговорила она ровно, как синтезатор. Идеально.

Вторая дорожка. Секретная. Звук, записанный прошлой ночью, когда основные датчики спали. Её собственное дыхание. В нём – предательская пауза перед вдохом, микроскопическое подрагивание. Паттерн тоски. И далеко-далеко, сквозь тройное стекло, – протяжный крик ночной птицы с болот. Настоящий, несимулированный звук боли извне.

Она наложила тихое, дрожащее дыхание на бесстрастный отчёт. Получился диссонанс, от которого свело зубы. Цифровая шизофрения. Правда, зажатая в тиски лжи.

«Дневник. Запись 147. Не для системы».

Она сохранила файл. Не в облако, не в защищённую память импланта. На планшет с отключённым Wi-Fi. Кусок пластика и стекла, подаренный человеком, который смотрел на неё не как на экспонат. Её ковчег.

Зоя сняла очки. На стене снова была лишь серая, немая панель. Но у неё внутри горел тот сломанный пиксель. Он жёг её изнутри.

Она подошла к окну, которое не открывалось. Внизу, в искусственном куполе, сияли бутафорские болота. Лилия-гибрид медленно поворачивалась к фальшивой луне. За этим куполом – город, опутанный сетями и неоном. И где-то там – тот, кто взял с неё слово: «Если будет невмоготу – отправь. В мир».

Её пальцы, всё ещё чувствовавшие призрачное тепло от света, коснулись планшета. Одно движение. Один контакт из списка «Лекс. Не доверять, но слушает».

Она не думала о последствиях. Она думала о том, что если этот крик, закодированный в пикселях и паттернах, навсегда останется здесь, в этой комнате с поющей тишиной, то она и сама перестанет быть чем-то большим, чем идеальной тишиной.

Палец дрогнул. Не от страха. От нетерпения.

Файл «Дневник_147_NFS.psi» исчез с экрана, превратившись в пакет данных. На мгновение в воздухе повисла невидимая нить – одноразовый квантовый туннель. Затем нить порвалась.

Искра была выпущена в ночь.

Зоя откинулась на подушки, чувствуя странную, ледяную пустоту. Монитор на двери сменил статус: «Субъект Зоя. Период покоя. Показатели: стабильные. Рекомендация: сон.»

Она посмотрела на место у себя на груди, где в цифровом двойнике пульсировала чёрная точка.

«Уже нет, – прошептала она системе, миру, себе. – Ничего стабильного. Больше никогда».

И закрыла глаза, уже представляя, как её цифровые слёзы, летя сквозь тёмные сети, находят глаза, которые захотят их увидеть. Или использовать. Или разбить.

Но это было уже не в её власти. Впервые за долгое время что-то было не в её власти. И в этой беспомощности было больше свободы, чем во всей её предыдущей жизни.

Глава 1: Вирус

Стрим горел адским пламенем.

На шести мониторах Лекса лились параллельные потоки говна: на первом – дебаты парламентских големов о квотах на выбросы, на втором – боевые роботы кромсали друг друга в грязном ангаре, на третьем – девушка с сияющими кибернетическими руками собирала нейросеть из спагетти-кода. В ушах шипел и трещал микшированный звук, а в груди, под рёбрами, тупо ныло похмелье и вчерашний дешёвый кофе.

– Ну и где тут, блять, правда? – прошипел он в микрофон, замирающий на гибкой штанге. – Где тот самый сочный, жирный кусок настоящего, который не подадут ни в одном официальном пресс-релизе? Где трещина в их идеальном мире?

Его голос в наушниках звучал хрипло и устало. Слишком устало, поправил он себя мысленно. Нужно больше энергии. Больше ярости. Публика покупала не информацию, а эмоцию. Особенно – праведный гнев.

Чат справа от экрана полз, как рассерженный муравейник. «Лекс, включи уже боев!», «Скучно!», «Расскажи про новые импланты от Вектора, договорился с ними что ли?». Он ухмыльнулся. Договориться? Он был не журналист, а проводник. Он просто показывал дыры в заборе, а зрители сами решали, лезть в них или нет. Его мораль заключалась в одном: покажи всё. Последствия – проблема зрителей.

Внезапно, поверх всех окон, в правом нижнем углу основного монитора, всплыло прерывистое, мигающее уведомление. Не из обычной почты. Из слепого дропа. Анонимный зашифрованный канал, который знали единицы. Уведомление было пустым. Только иконка файла – нестандартная, самодельная. И метка: «Плач. NFS.»

NFS. Not For System. Не для системы.

Лекс почувствовал, как в желудке ёкнуло. Не страх. Азарт. Он одним движением вырубил звук во всех стримах и замер.

– Эй, эй, народ, – его голос внезапно стал на полтона ниже, доверительнее. – Похоже, к нам в гости пришло что-то… незваное. Давайте-ка глянем, что нам принесли на порог.

Он щёлкнул по уведомлению. Файл был упакован в странный контейнер – гибрид аудио, видео и метаданных, завязанный в узел биометрических паттернов. Его защищённый плеер заёрзал, пытаясь распаковать. Лекс на лету скинул файл в песочницу – изолированную среду, откуда ни одна зараза не могла сбежать.

На чёрном экране плеера заплясали числа, загружаясь. Потом тишину разорвал звук.

Сначала – голос. Девушки. Ровный, чистый, мертвенный. Дикторский. «Показатели креативной сессии находятся в прогнозируемом диапазоне. Эмоциональная лабильность: минимальная.»

Лекс уже хотел вырубить скуку, но тут по стерильному голосу поползла, как трещина, вторая дорожка. Шёпот. Дыхание. Настоящее, прерывистое, с дрожью. И под этот диссонанс на экране начал проступать образ.

Это не было видео. Это был взрыв. Взрыв цвета, линий, боли. Плывущие цепи ДНК, опутанные проводами. Силуэт тела, расчерченный, как карта, сеткой координат. И глаза. Огромные, немые, отражающие не лицо, а бегущие строки кода. А в центре груди – чёрная, пульсирующая точка, которая, казалось, высасывала свет из всего вокруг.

Лекс перестал дышать.

Его мозг, отточенный на поиске вирального, отключил эмоции и начал работу.

Анализ:

1. Контент: Не технический слив. Не политический компромат. Это личность. Распятая на кресте данных. Совершенно новая форма исповеди.

2. Автор: Очевидно. Тот самый «трансребёнок» Вектора. Зоя. Её не показывали публично месяцев шесть. Говорили, «на глубокой доработке».

3. Эмоциональный заряд: Зашкаливающий. Это крик, завёрнутый в холодную упаковку. Идеальный коктейль: шокирующая откровенность + технологическая эстетика + моральная дилемма.

4. Риск: Вектор. Его юристы. Его частные армии пиарщиков и хакеров. Это был снаряд, выпущенный прямо по флагману корпоративной утопии.

Лекс чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От восторга. Это было больше, чем сенсация. Это был первородный акт бунта в мире, где бунт стал алгоритмом.

Он заглушил файл. В наушниках воцарилась гробовая тишина, которую тут же заполнил бешеный стук его сердца. В чате уже начинали бунтовать: «Лекс, ты где?», «Что там?».

Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, увешанный проводами. Перед его внутренним взором плясали цифры: просмотры, репосты, взрывной рост подписчиков, хайп, который перебросится на мейнстримные СМИ, его имя в каждом заголовке…

А потом он увидел другое. Лицо Вектора на всех экранах города, опровергающее «цифровую подделку». Лицо Кая Фэя, этого уставшего пророка, в котором наконец-то вспыхнет не философский, а настоящий огонь. Лицо всех тех, кого система перемолола в пыль.

И понял: он держит в руках не просто файл. Он держит детонатор.

Мораль? Её не было. Была только истина в её самом беспощадном, сыром виде. И его долг – донести её.

Он наклонился к микрофону. Голос его стал низким, проникновенным, тембром заговорщика, делящегося страшной тайной.

– Вы слышали, как плачет будущее? – начал он, и каждое слово было гвоздём, вбиваемым в гроб тишины. – Нет? Потому что его плач заглушают гимны прогрессу. Мне только что сбросили… нет, не слив. Исповедь. Исповедь того, кого называют нашим завтра. Того, кого создали, чтобы он был лучше нас. И знаете что? Он сломан. Он в агонии. И он просит о помощи. Но не у врачей. У нас.

Он запустил файл снова, сделав громче дорожку с дрожащим дыханием. Начал нарезать самые яркие кадры: сломанный пиксель, глаза-код, цепи ДНК в паутине проводов.

– Знакомьтесь. Это – голос из самой сердцевины «Проекта Прометей». Это – Зоя. И это – её единственный способ сказать миру, что она не хочет быть богом. Она хочет просто… не страдать.

Он нажал кнопку «публикация» в интерфейсе своего подкаста «Голос из Loop». Заголовок родился сам собой, ядовитый и точный: «ПЛАЧ СОВЕРШЕННОГО РЕБЁНКА: ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИЗВОДИТ «ГЕНЕЗИС-НЕКСТ»?»

Файл, весом в несколько гигабайт чужой боли, ушёл в сеть. Сначала в его чат. Потом в соцсети. Потом в новостные агрегаторы.

Лекс вырубил микрофон и откинулся. Первая волна комментариев уже накатывала на чат – сначала недоумение, потом шок, потом гнев, потом дикий, ненасытный интерес.

Он достал из ящика стола бутылку дешёвого виски, налил в грязную кружку. Рука дрожала. Он сделал большой глоток. Жжёная жидкость ударила в горло, прогнала последние сомнения.

Миссия выполнена. Истина – там. Теперь она будет жить своей жизнью.

Он посмотрел на заставку с логотипом Вектора – стилизованного дракона, обвивающего ДНК, – которую он держал на фоне для стрима.

– Ну что, дракон, – прошипел он в пустоту студии, поднимая кружку. – Получи. Твой идеальный мир только что икнул. И в икоте была кровь.

И где-то в глубине, под толщей цинизма и жажды хайпа, шевельнулось что-то холодное и тяжёлое, как камень. Предчувствие. Он только что выпустил не просто вирус. Он выпустил призрак. И призраки имеют привычку возвращаться.

Но было уже поздно. Искра, брошенная в ночь потерянной девочкой, упала в бензобак его амбиций. Первые языки пламени уже лизали экраны по всему городу. Пожар начинался.

Глава 2: Резонанс

Тишина в кабинете Айрис была иного рода – не отсутствием звука, а его тотальной фильтрацией. Сюда не долетал гул шаттлов, крики с улицы или даже шепот вентиляции. Здесь был только ровный, едва слышный гул серверных стоек за стеной и тихое жужжание голографических проекторов. Воздух пах озоном и стерильностью, как в операционной.

Айрис не сидела – она функционировала. Спина прямая, пальцы бесшумно скользили по сенсорной панели, раздвигая и сводя окна с потоками данных. На её виске, там, где кожа была чуть тоньше, светился тусклым, ритмичным синим нейроинтерфейс-индикатор. Он мигал в такт её мыслительным процессам: учащённо – при анализе, ровно – при синтезе, вспышками – при принятии микрорешений.

На основном экране плыла сложная, трёхмерная карта медиаполя Шэньчжэнь-Гонконгской зоны. Миллионы точек – упоминания, посты, репосты. Алгоритмы «Ская», её ИИ-ассистента, раскрашивали их в цвета эмоций: ярость (алый), страх (лиловый), интерес (бирюзовый). Обычная утренняя картина – несколько горячих точек вокруг новостей о новых квотах на импланты и скандала с утечкой данных из банка.

И вдруг – как разрыв сосудов на термограмме.

Из недр даркнета, из периферийных каналов, хлынула алая волна. Она неслась со скоростью лесного пожара, пожирая один медийный кластер за другим. Система помечала её кодом «V-9» – виральный контент с признаками экзистенциальной угрозы.

Айрис замерла на долю секунды. Её пальцы сами потянулись к зоне взрыва, чтобы развернуть эпицентр.

На подэкраннике всплыл источник: подкаст «Голос из Loop». Лекс. Циничный шумовик. Её губы чуть искривились – микро-выражение презрения, тут же стёртое. Эмоция была неоптимальна. Шумовики были константой, биологическим мусором в экосистеме данных.

Но контент…

Она запустила файл. Не для просмотра. Для диссекции.

Пока на экране плыли сюрреалистичные образы и звучал надтреснутый голос Лекса, её основной интерфейс взорвался каскадом метаданных:

* Формат файла: гибридный, кустарная сборка. Высокая эмоциональная нагрузка достигнута через контраст стерильного аудиоряда и «грязного» визуала.

* Биометрические паттерны, вшитые в аудиодорожку: Совпадают с архивными образцами голоса субъекта «Зоя-Прометей-1». Вероятность 99,8%.

* Эмоциональные маркеры в визуальном ряду (анализ композиции, цвета, ритма): Ярко выраженные паттерны экзистенциальной тревоги, подавленной ярости, тоски. Когерентность с биометрией – 94%.

* Вирусный потенциал (модель SIR-V9): Скорость распространения – критическая. Глубина вовлечения (эмоциональный резонанс) – 8,7 из 10. Вывод: «Идеальный шторм».

Айрис откинулась назад. Кресло мягко амортизировало движение. В её сознании данные складывались в безупречный, пугающий отчет.

Факт: Зоя, ключевой актив «Проекта Прометей», совершила несанкционированный акт коммуникации, де-факто – побег в цифровое пространство.

Факт: Актив демонстрирует признаки тяжелого экзистенциального кризиса, что ставит под сомнение его стабильность и, следовательно, инвестиционную привлекательность.

Факт: Кризис стал публичным достоянием, что создает репутационные риски для «Генезис-Некст» и лично для Аркейди Вектора.

Она не думала «бедная девочка». Она думала: «Утечка. Угроза. Задача».

В этот момент на периферии её зрения вспыхнуло предупреждение о приоритетном подключении. Личный канал. Шифрование уровня «Нуклеус». Индикатор на виске замигал частым, тревожным ритмом.

Она приняла вызов. На экране не возникло лица. Только гладкий, бархатистый голос, лишенный помех, как будто звучащий у неё в самой голове.

– Айрис. Вы видели.

Это был не вопрос. Констатация.

– Да, – её собственный голос прозвучал сухо и чётко. – Анализ завершён. Файл подлинный. Вирусный потенциал оцениваю как критический. Источник утечки – субъект Зоя. Канал распространения – Лекс.

– Оцените ущерб, – голос Вектора не выразил ни удивления, ни гнева. Он запросил данные, как погоду.

– Репутационный – высокий. Может привести к приостановке финансирования со стороны консервативных инвесторов и усилению внимания регуляторов. Риск для проекта «Прометей 2.0» – значительный.

– Ваше предложение по контрмерам.

Айрис уже знала ответ. Её разум прочертил оптимальный путь за микросекунды.

– Необходима контратака в том же медийном поле, – сказала она. – Отрицание бесполезно. Эмоциональный заряд слишком высок. Необходимо перехватить нарратив. Предлагаю: подготовить пакет материалов, доказывающих, что данное произведение – часть запланированной терапевтической арт-терапии для субъекта Зоя. Демонстрация работы с комплексом «исключительности». Мы превратим крик о помощи в доказательство нашей заботы и глубины методик.

Наступила пауза. Айрис слышала лишь тихое жужжание проектора.

– Интересно, – наконец произнес Вектор. – Холодно. Эффективно. Вы создадите новый контент, который поглотит старый по закону информационной энтропии.

– Именно. Требуется доступ к полным биометрическим логам Зои за последние три месяца, записи сессий, данные нейромониторинга. Чтобы построить убедительную картину «постепенного выздоровления».

– Будет предоставлено. Но есть вторая задача.

Голос стал чуть тише, отчего каждое слово обрело вес свинца.

– Найдите источник утечки. Не Лекса. Тот канал, по которому файл попал к нему. Кто внутри наших стен осмелился протянуть руку нашему имуществу?

В глазах Айрис что-то ёкнуло. Не эмоция. Новая переменная в уравнении. Предатель внутри системы. Это было неэффективно. Опасно.

– Я начну анализ логов доступа к изолированным носителям субъекта Зоя, – ответила она без паузы.

– Сделайте это. И, Айрис…

Айрис замерла.

– …ваш анализ безупречен. Но помните: мы имеем дело не с бунтом. Мы имеем дело со сбоем. И сбои устраняются. Без шума. Без следов. Понятно?

– Совершенно понятно.

Соединение прервалось. Тишина снова наполнила кабинет, но теперь она была иной – напряжённой, заряженной невысказанным приказом.

Айрис вздохнула, единственный за весь разговор глубокий вдох. На стекле, за которым был виден туман над болотами, она бессознательно вывела пальцем идеальную снежинку Коха – бесконечно сложную, бесконечно повторяющуюся геометрическую фигуру. Символ порядка в хаосе.

Её взгляд упал на застывший кадр из дневника Зои – тот самый, со сломанным пикселем в груди силуэта. Алгоритмы выделили его как эмоциональный эпицентр.

И вдруг, вопреки всем протоколам, её сознание, настроенное на поиск паттернов, найдя его. Не в данных. В себе. Этот черный, пульсирующий изъян… он был похож на ошибку в её собственном коде. На тот момент много лет назад, когда её алгоритм впервые дал сбой, увидев в живом глазу лабораторной обезьяны не «биологический объект B-7», а боль.

Она резко стерла снежинку со стекла, оставив мутный след.

Эмоция была неоптимальна. Личная память – помеха.

Она сфокусировалась на задаче. Открыла доступ к архивам Зои. На экраны хлынули колонны чисел, графики мозговых волн, тепловые карты. Сырые данные. Из них нужно было собрать красивую, целительную ложь.

Её пальцы вновь забегали по панели, отдавая команды «Скаю». Но где-то на глубине, в обход всех логических схем, поселился тот самый чёрный пиксель. Инородное тело. Невычисляемая аномалия.

Она приступила к работе. Она будет оптимизировать, исправлять, конструировать новую реальность. Это было её функцией.

Но впервые за долгое время эта функция казалась ей не просто задачей, а виной. И это чувство было самым неоптимальным из всех.

Глава 3: Призыв

Воздух на «Ночном рынке железа» был густым супом из запахов: едкий дым от паяльников, сладковатая вонь перегретого пластика, острый аромат жареного тофу и подгоревшего масла, подноготная пота и металла. Кай шёл, автоматически уворачиваясь не столько от людей, сколько от грубых тележек и ящиков, которые толкали, тащили, сбрасывали с грохотом. Здесь, под ржавыми навесами и мерцающими неоновыми вывесками, будущее не наступало – его паяли на коленке, из обломков вчерашнего дня.

Его пальцы в кармане потрёпанной куртки перебирали кристалл-накопитель – ровные грани, холодная поверхность. Внутри – чертежи модуля обратной связи для имплантов. «Совесть» для кибернетики. Очередная утопия в двоичном коде. Он искал здесь детали, которые нельзя было купить легально: старые, аналоговые контроллеры, не имевшие «чёрных ходов» для корпоративного слежения.

Вдруг толпа перед ним замерла, задирая головы. На фасаде полуразрушенного склада, поверх ржавой вывески, включился гигантский рекламный экран. Обычно там крутили анимированных драконов Вектора, продающих счастье в виде нейроимплантов. Сейчас экран замер, потом взорвался чужим светом.

Кай поднял взгляд. И мир сузился до размера экрана.

Он увидел цепи ДНК, сплетённые с проводами. Увидел силуэт, закованный в сетку координат. Увидел глаза – огромные, отражающие бегущий код. И в центре – чёрную, пульсирующую пустоту. Сломанный пиксель. Абсолют.

Звук был отключён, но по нижнему краю ползла бегущая строка. Ядовитый заголовок подкаста Лекса: «ПЛАЧ СОВЕРШЕННОГО РЕБЁНКА…»

Кай застыл. Вокруг него люди ахали, смеялись, тыкали пальцами, строили циничные комментарии. Для них это был ещё один вирусный ролик, диковинка. Для него это было…

Это было воплощение.

Все его тома «Синтаксиса Со-Бытия», все лекции о Принципе Первого Вопроса, о Необратимости, о Наследии – всё это вдруг сошлось в одной точке. В этом дрожащем, цифровом силуэте. В этой дыре, выжженной в совершенстве.

«Любая система, способная сформулировать осмысленный вопрос о собственном статусе…» – начал мысленно цитировать он. Но система не спрашивала. Она страдала. И её страдание было сформулировано на универсальном языке – языке боли, зашифрованной в паттернах света и звука.

Он услышал собственное дыхание, резкое и чужое. Рука в кармане сжала кристалл так, что грани впились в кожу. Он смотрел, как по экрану плывёт, разбирается на части и снова собирается это существо – Зоя. Продукт Вектора. Живое доказательство того, против чего он боролся.

И вдруг он понял. Он боролся с призраками. С абстрактными угрозами, с теоретическими дилеммами. А настоящая битва уже шла. И её жертва, её живой символ, только что крикнула на весь мир, закованная в золотую клетку своего же превосходства.

Рекламный ролик сменился. Появился гладкий, успокаивающий голос диктора и логотип «Генезис-Некст». Начался контратака. «…глубоко тронуты искренним творчеством нашей подопечной, которое является частью комплексной терапии…»

Ложь. Бесстыдная, гладкая, техничная ложь.

Кай резко отвернулся от экрана. Ему было физически плохо. В горле стоял ком. Он пробился сквозь толпу, не чувствуя ударов плеч, не слыша ругани. Его ноги сами понесли его прочь от шума, в сторону его подпольной мастерской – заброшенного тех.блока в старом районе Футьяня.

Дверь закрылась за ним, отсекая внешний мир. Здесь пахло пылью, припоем и старой бумагой. На столах царил творческий хаос: паяльники, катушки проводов, разобранные корпуса, стопки книг с потрёпанными корешками. На стене висела большая маркерная доска, испещрённая формулами, стрелками, цитатами. Храм его разума.