Разгром

– Потому. Терпеть не могу такие с Афгана! Однажды встали с мотострелками на окраине кишлака Махмудраки. Селение будто вымершее. По связи приказали быть начеку. И вижу я в свой триплекс – из-за крайнего дувала таращатся на нас такие вот коричневые глаза. Была в них бездна ненависти. А после в одном из переулков пехотинцы нарвались на засаду.

– Колян, отвлекись ты от своей войны. Перестройся. Сейчас другая тема в ходу. И тетка прицепилась к нам культурная, хотя, согласен, и с необыкновенно жгучим восточным взором.

Консерваторка вернулась из-за кустов достаточно скоро и сразу живо поинтересовалась:

– Гордей, а ведь вы обещали мне какой-то сюрприз?

– О да, Римма, я заранее предполагал, что наше путешествие может становиться временами скучноватым, и потому прихватил с собой кое-что, – Гордей чуток помедлил и вытянул, наконец, из наплечной сумки бутылку коньяка. – И пластиковые стаканчики у меня в наличии.

– Ну-у, ваш товарищ Николай оказался совершенно прав – вы настоящий кудесник. Пятизвездочный араратский коньяк – и где? На кладбище! Это чертовски необычно и, я бы особо подчеркнула, романтично!

– Времени у нас в запасе – немногим больше часа. Значит, для зачина, дерябнем по полста, прогуляемся по задворкам, я покажу вам избранные места. А там, чуть подальше, уже на подходе к могиле Есенина, накатим еще, чтобы к началу церемонии быть в нужной кондиции. Идет?

– Идет!

– А закусить есть чем? – скромно спросила Римма.

– Особой закуси нет, – Гордей пошарил в сумке и вслед за пластиковыми стаканами достал пяток обломанных галет. – Вот: чем богаты, тем и рады. Колян, наливай!

Махнули по-походному, по чуть-чуть, наскоро зажевали дозу сухомяткой и гуськом двинулись по косогору вверх, проламываясь сквозь заросли бузины и громадных лопухов, на ощупь шершавых, как наждачная бумага.

На ближайшей аллее, расчищенной от дикой зелени, дышать стало заметно легче. Гордей чуял тепло, приятной волной разливавшееся по телу, ощущал, как непонятная нервозность, ни с того ни с сего угнездившаяся в нем, отступает. Заметно порозовели лица и у его спутников. Вскоре троица остановилась возле глыбы памятника Бауману.

– Здесь покоится человек, убитый ударом обрезка трубы по голове. Притом, что сам не смог воспользоваться незаконным пистолетом, чересчур запоздало выхваченным из кармана.

– Кто же его так приложил? И за что? – дамочка пристально вглядывалась в бронзовое лицо революционера. – Ничего, приятный такой был мужчинка.

– Красавца ухлопал монархист, бывший лейб-гвардеец. Наказал смутьяна за назойливую большевистскую агитацию, – Гордей был рад блеснуть эрудицией. – А рядом навеки прилег еще один исторический персонаж, который сдуру когда-то брякнул: «Караул устал!» – и сотни бородатых дядек, депутатов Учредительного собрания, были вынуждены разбрестись по домам не солоно хлебавши. Но в оконцовке его стрельнули в спину свои же коммуняки – так в то время болтали злые языки. Припомнили былое увлечение анархизмом.

– Не жалуете вы коммунистов, Гордей.

– А за что ж их жаловать? – энергично встрял в диалог Колька-танкист. – Семьдесят с лишком лет гнобили народ. Вот и сейчас зачинили путч, чтобы не лишиться своих привилегий!

– Здорово у нас нынче получается. Настоящая экскурсия из прошлого в настоящее. И вот теперь идем провожать в историю очередных героев. Или, все-таки, они чисто ритуальные жертвы? Как и большинство их предшественников?

– Черт его знает, время рассудит. Сдается мне, коль вспыхнул меж нами такой оживленный дискурс, надо двигаться дальше и у монумента жертвам Ходынки еще жахнуть по маленькой.

– Повестка дня принимается единогласно!

Покрытый мхом огромный обелиск с навершием в виде стилизованного креста, к которому они вскоре подошли, в очередной раз впечатлил Гордея. Пораженные увиденным стояли и его примолкшие спутники. Наконец, Римма разлепила ярко накрашенные губы:

– А сколько людей нашли здесь свой последний приют?

– По разным подсчетам, больше тысячи. Просто тех, кого сразу удалось опознать, развезли для погребения по своим церковным приходам.

– Ничего не скажешь, круто начал свое царствование Николай Кровавый.

Повторные полста грамм прокатились по языку и гортани гораздо деликатней – даже закуски не потребовалось.

Путешествие по городу мертвых с каждым шагом становилось фееричней. На душе уже сладко пели свирели, и в ушах стучали серебряные молоточки. Но всегда стережет нас где-то рядом засада. На Писательской аллее, о чем своевременно известил указатель на кривоватом столбе, консерваторка запнулась каблуком о корень могучего клёна и шлёпнулась бы оземь, как на лету подстреленная белая птица, если б не подскочивший под руку танкист. Колян схватил даму под локоток, и тут же пришел другу на помощь, чертыхаясь, Гордей. Вот те на! Римма смотрела на них осовелым взглядом, взмокшее в испарине лицо ее как-то сразу отяжелело, родинка с черными волосками на подбородке обозначилась грубо.

– Мальчики, красавчики, как с вами комфортно.

– Римма, вы о чем? – Гордей слегка смутился, сам не зная почему.

– Все о том же! – консерваторка почти повисла на его сильной руке. – Напоили женщину, И что теперь?

– А что теперь?

– Теперь нужно за дамой поухаживать!

– Римма, мы сейчас пребываем на погосте и, вообще-то, идем участвовать в траурной церемонии.

Однако взгляд ее коричневых глаз мутнел все больше:

– Одно другому не мешает. Ты, Гордей, ужас, как хорош… рослый, сильный… И Николай тоже ничего.

– Никогда не предполагал, что сотка доброго коньяка может так расслабить человека, – Гордей перемигнулся с Колькой. Тот стоял в сторонке и ухмылялся.

– Ну-у, мальчики, я же, прежде всего, женщина. И, между прочим, оч-чень темпераментная. Как-никак, по корням азербайджанка, – дамочка дернула Гордея за локоть. – Ну, поцелуй же меня, миленький!

Гордей не успел увильнуть, консерваторка вскинулась на цыпочки и навалилась на него плоской грудью. В рот жадно влепились размалеванные губы, и в подбородок неприятно кольнула жесткими щетинками родинка. У-уф! Лишь спустя мучительные секунды он с трудом отшатнулся и скороговоркой, боясь сорваться на грубость, выпалил:

– Инна… тьфу… Римма… Для начала нужно срочно выпить, а то я пока еще не в нужной кондиции!

У Кольки рот растянулся до ушей как резиновый, но раскатистый хохот танкист все ж сглотнул через силу. Дамочка остреньким язычком плотоядно облизывала смазанную на губах помаду:

– Выпить? Что же, я не откажусь! Но тогда ты от меня, дорогуша, уже не отвяжешься!

Отыскали поблизости оградку с лавочкой, в которой вместо замка в петли калитки был вставлен загнутый гвоздь. Гордей мельком прочёл на унылом памятнике двойную фамилию – Похмелкин-Роньшин. В самый раз бодрящая фамилия! И хотя облезлая скамейка была сплошь засыпана жухлым сором, смахнуть его никто отнюдь не потрудился. Консерваторка тяжко плюхнулась на сиденье в своей пижонистой юбке, будто ее уже вовсе не держали ноги.

Нацедить из бутылки треть стакана – пустячное дело. Гордей проворно это исполнил, и дамочка, шумно дыша, лихо выхлебала янтарную жидкость. Наконец, неряшливо соря крошками на пиджак, дожевала жалкие галетные крохи, а после уставилась на своих спутников в дымину пьяными глазами:

– Я, ребятки, еще в детсадовские шесть лет испытала первое удовольствие. – голос ее изменился, стал грубее, почти охрип, и мысли, конечно, моментом свернули в амурную колею. – Лежала тогда в больничке с ангиной, и взрослая девочка предложила сделать приятное… Влезла ко мне в постель, пальчиком своим раздразнила. О-о, это был такой фейер… верк, аж искры из глаз! И вы хотите. Х-ха! Чтобы я когда волшебные судороги пропустила?! Да щас!

Колька кисло морщился и теребил на кителе серебряный кружок медали:

– Сейчас всю свою подноготную наружу вывалит, не зря же у нее на лацкане значок с красным сердечком.

– Не иначе, нимфоманка.

– А может, ее нагнуть над плитой да как следует отштукатурить, пока она в таком фривольном настроении?

– Нужно тебе это старое пьяное мясо!

Дамочка уловила в их тихом обмене мнениями что-то негативное, однако силы ее быстро оставляли. Руки безвольно опустились вдоль туловища, теперь она могла лишь тихо бормотать себе под нос:

– Старая. Щас! Чтобы я оргазм. Х-ха! – и голова сексуальной охотницы плавно склонилась к плечу. Тотчас же раздался сипловатый храп.

– Уморили тетку. Что теперь будем делать?

– А что тут сделаешь? Оставим ее на могилке смотреть эротические сны. Сами же отправимся наблюдать печальную церемонию.

– А ее здесь, часом, не обворуют?

– Кто? Покойники? Представляю, ха-ха, как гнойная рука Похмелкина-Роньшина, тянется к пухленькой заднице сладострастницы… Прямо-таки ужастик. Триллер! Но, кроме шуток: тут довольно глухое место, посетителей нет, а позже, я уверен, что очень даже скоро, наша Инна… тьфу, всегда путаю эти странные мужские-женские имена… замечательная наша Римма очухается, – Гордей все же втиснул дамскую сумочку между налитой жирком ляжкой и вялой, с паутинкой синих вен рукой, чтобы вещицу не было заметно со стороны.

– Как же она потом из глуши выберется?

– А ты включи мозги, танкист, очень даже просто – на шум города, на грохот и перезвон трамваев, которые интенсивно курсируют вдоль забора неподалеку.

Загнутый гвоздь был вновь вставлен в петли калитки, и они неспешно отправились дальше. Но по пути Колька зачем-то несколько раз оглянулся назад.

На асфальтированной площадке возле церкви Словущего Воскресения шумела бурливая, однако негустая толпа, стояли какие-то столы и несколько штативов под видеокамеры. По всему чувствовалось, что процессия уже где-то совсем на подходе, Гордей моментально принялся наводить справки:

– Кто мне подскажет, сколько еще ждать похоронщиков?

Моложавый бородатый мужик в модной рубашке с мягким высоким воротом, широко улыбаясь и показывая идеально ровные зубы, ответил вопросом на вопрос:

– È un giovane interessato al tempo?

– Ух ты, итальяно! Нет, интересуюсь не просто временем, а когда прибудет процессия. Куандо э-э… арривэра ла процессьоне м-м… фунэбре?

– О-о, рarli italiano?

– Но-но… молто мале… – Гордей смутился, кивнул танкисту. – Гляди-ка, уже засранцы-иностранцы как тараканы набежали!

Тот прищурился на него подозрительно:

– Откуда знаешь итальянский?

– Да так… нахватался когда-то верхушек в институте, где обучают на дипломатов. Но я свалил со второго курса.

Из толпы обстоятельно ответили:

– По радио передали: катафалки с гробами ползут по Звенигородке. С минуты на минуту будут у кладбища.