Разгром

Евгений Никифоров

Разгром

Сборник

* * *

© Никифоров Е.Г., 2026

Разгром

Роман

Но благородная ненависть нашаВместе с любовью живет.Владимир Высоцкий

На задворках помпезного Дома Советов, что на Пресне, у приземистого служебного здания, почти скрытого глянцевой листвой тополей, прямо под входной дверью лежал внушительного размера коричневый баклажан. Впрочем, если строго придраться к форме, предмет этот не совсем походил на слегка подпорченный тлением упомянутый овощ оттого, что неистовый напор, с каким он был в белый свет высажен, завернул почти полный овал, и загогулина всё же больше смахивала на сильно распухшую коляску краковской. Досужий прохожий, окажись он в этом месте сумрачным утром, до появления трудяги дворника, в недоумении поскрёб бы пятернёй затылок: кто побывал здесь, чтобы оставить на всеобщем обозрении столь недвусмысленный аргумент? Брутальный снежный гуманоид? А может, таким способом пометил свою территорию дерзкий и неуловимый йети? Здравый смысл нудно нашептывал, что творением слабых сил человеческих это никак не могло быть – не тот калибр. Тогда, черт возьми, кто же? Но тут наш пытливый виртуальный прохожий задумался бы основательней – и тотчас картина недавних дней и ночей зримо всплыла бы перед его глазами: нервная сумятица толпы, злобный ор тысяч глоток, утробный рык танковых дизелей да зловещий лязг стальных гусениц. По счастью, до обильной кровавой клюквы дело тогда не дошло. И сразу привиделось бы прохожему, как один из отчаянных апологетов счастливого будущего, на минутку покинув ощетинившуюся баррикаду, по-сайгачьи заскакивает за случайный угол, чтобы оставить здесь свой пахучий, дымящийся нутряным паром след. А в шальные судьбоносные моменты, как известно, широко раскрывается телесная чакра, и тогда даже самый никчемный в каждодневной суете человек может выкинуть весьма выдающийся фортель.

* * *

Обширное трехцветное полотнище хлопало на ветру, словно живое рвалось из рук демонстрантов. Людские головы при взгляде с высоты птичьего полета – будто черная зернистая икра на гигантском ломте площади, и, чудится, вот-вот раскроет свой изящный ротик госпожа История, дабы сглотнуть в очередной раз столь лакомый шмат. А нынче так много высыпало народу, чтобы проводить героев в последний путь: три грузовика с откинутыми бортами, на которые монументально воздвигнуты гробы, а за ними, растянув во всю гулливерову длину державное знамя, волной течет молчаливая толпа…

Гордей узрел эту картинку в прямой трансляции на первом телеканале. Едва услыхав трагический голос комментатора, он, не раздумывая, заскочил в купе вагона, будто навсегда приржавевшего к рельсам железнодорожного отстойника, что позади Ваганьковского кладбища.

В крохотном помещении теснились милицейский старлей и той же службы сержант, было жутко накурено, однако никто, казалось, не замечал наглухо задраенного окна. На откидном столике стоял переносной телевизор «Юность» с выдернутыми на полную длину усами антенны, но все равно изображение временами плавало, кривилось, сплющивая или растягивая церемонию траурной процессии.

Стражи правопорядка повернули головы в сторону Гордея и недоуменно уставились на него:

– Ты как сюда попал, малый?

– Ваши надсмотрщики пропустили. Да что вы, тащсташнант, в такой день…

– Ладно, чего надо?

– Где сейчас идут похоронщики?

– По Садовому кольцу. А тебе это зачем?

– Исторический момент! Хочу хоть одним глазком взглянуть на героев вблизи, потому как во время путча ни в чем поучаствовать не пришлось. Не вовремя послали в командировку за полтыщи верст от златоглавой.

– Ну-ну, тогда ошиваться тебе здесь нечего. Дуй к главным воротам кладбища, пока не поздно.

Гордей соскочил с подножки. В сторонке, на засыпанной щебнем обочине его с нетерпением поджидали, переминались с ноги на ногу Колька-танкист и еще одна приблудная дамочка.

Колька, дружок, в свое время выполнял интернациональный долг в Афганистане, сидел за рычагами легендарной «шестьдесятдвойки». Ухарски рассказывал, как однажды в предгорьях Пули-Хумри пришлось стальными гусеницами раскатать в блин дюжину драпавших бородачей. Утром, когда собирались на траурное мероприятие, Гордей присоветовал ему нарядиться в парадный китель, на котором серебряным кружком блестела медаль «За отвагу».

Дамочка же, пятидесятилетняя преподавательница столичной консерватории, пристала к ним как банный лист еще в пестрой толчее Манежной площади.

У кованой оградки Александровского сада, выслушав траурную речь Президента Страны, оживленно галдели:

– Что теперь с этими говнюками сделают?

– С кем?

– Да с путчистами.

– А что с ними делать? Прислонить к стенке да шлепнуть. Один вон уже не стал дожидаться мести народной – сам закатал себе пулю в лоб!

– По-хорошему, развесить бы их на ёлках у Кремля, как праздничные гирлянды. Да ведь опять разведут бодягу господа гуманисты.

Гордей осматривался вокруг – согласно драматическому моменту, лица сограждан были сплошь сосредоточенные, а некоторые даже густо заретушированы неподдельной скорбью. В голове эхом звучал глуховатый, с мягким южнорусским «гэканьем» спич Президента Страны – что-то в его тембре проскальзывало будто неискреннее.

– Николай, как думаешь, ему взаправду было трудно говорить, «глядя в мертвые лица павших героев»?

– Кому? Меченому? Врет, наверняка! Ты видел, какой густой малиной налилась у него отметина на лбу? Это неспроста. Это, как гуторят хохлы, пэрший ознак брэхни.

– Вот-вот. Еще нужно докопаться, не спецом ли он загодя свалил на юга, чтоб, в случ-чего, не вешали на него собак, коль вдруг заварушка не срастётся. А сам-то, небось, в одной упряжке с путчистами сайгачил!

– Угу, я тоже прикидываю, что без его зачина здесь никак не обошлось. Уж больно он противный да скользкий – и нашим, и вашим.

– Слышь, Колян, вдруг в бестолковке мелькнула шальная мысль: а не мотануться ль нам к кладбищу? А то здесь народу чересчур много, никак к домовинам усопших героев не протолкаться.

– А ты что непременно желаешь узреть мертвецов вплотную?

– Ну, а як же! Как-никак, на наших глазах история лепится. Старпёром потом будешь вспоминать.

– Это уж наверняка. И чую, у тебя созрел какой-то конкретный план?

– Само собой. Сейчас мигом подскочим на таксомоторе к Ваганьковскому погосту. Если там ментовское оцепление, закоулками да глухими тропами выведу тебя куда надо – знаю эту местность как свои пять.

– Интересно, откуда?

– Наводил раньше справки об этом кладбище. Там ведь, окромя нашего замечательного хриплого барда, улеглась уйма известных личностей – и Есенин, и оба Даля. Опять же могучий Бори́с Андреев, красавчик Вадим Спиридонов, монументальный Рюрик Ивнев…

– А это еще кто такой?

– Темнота! Ивнев – весьма колоритный литератор-имажинист из окружения скандального деревенского поэта. – Гордей ухмыльнулся. – Как-то с приятелем-одноклассником, изрядно насосавшись пива, мы стихи подорвались читать на могилке Сергея Александровича. И это, представь, кромешной осенней ночью.

– Лирики, ядрёна мать. А как на кладбище проникли? Там ведь после девятнадцати ноль-ноль наглухо заперто.

– Элементарно. Перемахнули через ограду.

– Ловкачи! И впотьмах не потерялись?

– Да уж, заблудиться было немудрено, ведь на погосте фонари светят только на Центральной аллее. Но я, как ты понимаешь, заранее был готов, изучил всяческие подходы. Потому легко могу теперь трудиться в тех краях Иваном Сусаниным.

Внезапно в разговор друзей встряли со стороны:

– Ребята, а можно и мне с вами?

Гордей с Колькой быстро переглянулись. Перед ними стояла расфуфыренная дамочка в короткой, чуть ниже коленей юбке и стильном белом пиджачке, на лацкане которого красовался значок с алым сердечком. В руках – на тонком ремешке ридикюль. Лицо, как будто восточного типа, было слегка одутловатое, но с умело наложенной косметикой. Накрашенные губы кривились в извиняющей улыбке. Еще Гордею бросилась в глаза родинка размером с полгорошины на правой стороне подбородка. Дама, по виду лет пятидесяти, деловито продолжила:

– Случайно услыхала, что вы собираетесь на кладбище. А я, мальчики, тоже жажду приобщиться к истории. За такси, естественно, заплачу.

Гордей еще раз пристальней оглядел тетку: относительно стройная фигура с плоской, задрапированной лацканами пиджака грудью, но с сохранившейся талией и уже заметно начавшими наливаться жирком ляжками; стильный, крашеный в модную рыжину причесон, пикантный аромат французских духов. А что, это даже забавно – куролесить по городу в скорбный час с этакой возрастной фифой.

– Что – интеллигенцию на приключения потянуло?

– Вы, молодой человек, верно подметили: такое бывает только раз в жизни. Это как рабочее восстание на Красной Пресне или какой-нибудь, ну не знаю, кронштадтский мятеж.

– Ладно, давайте знакомиться. И надо уже выбираться из давки да поскорей ловить тачку, пока есть люфт во времени.

– Меня зовут Римма.

– Без отчества?

– А зачем? Как вы, душой я молода.

– Похвально. Я – Гордей, а рядом со мной Николай, танкист, герой Афганской войны.

– Да, вижу медаль «За отвагу». И очень польщена возможностью оказаться в такой компании.

Верховное начальство на тот момент с Манежки незаметно умелось, и толпа начала потихоньку шевелиться, раскачиваться, стронулась, наконец, с места и потекла мощной рекой за тремя монументальными гробами.

– Айда на волю!

Как при марафонском заплыве загребая руками, Гордей пробивал прорехи в плотной толпе, решительно прокладывал себе путь. За ним трусцой поспешал Колька, дамочка тоже старалась не отставать. Пипл реагировал по-разному, но, в основном, пропускал торопыг без крикливого гвалта, чтобы непотребными воплями не смазать величия момента. На то и был сделан Гордеем хитрый расчет.

Когда выгребли к краю людского моря, Гордей, смекнув, что процессия движется к проспекту Калинина, стопы свои повернул в другую сторону, туда, где копошилась обычная городская жизнь, и вполне по-будничному ходил общественный транспорт. Пришлось, однако, прошлепать с полкилометра, пока на горизонте не появилась свободная лайба с шашечками на борту. Правда, квадратная морда таксиста за лобовым стеклом не сулила ничего доброго, но Гордей знал, как вести себя с этими прохиндеями, и потому, подойдя, смело завел с ним диалог:

– Шефчик, треба мухой долететь до Ваганьковского кладбища. Что будет стоить?

Тот с сомнением покачал головой:

– А не проще ли на городском транспорте доехать? Или вообще пешкодралом. Здесь ведь не так далеко – версты три с гаком.

– А у тебя что – бензин кончился?

– Ха, горючки в баке под горло. Только жду клиентов в дальние края – в Чертаново, там, или в Медведково. А может, кто невзначай и в «Шарик» намылится.

Гордей передразнил водилу известной бардовской фразой:

– Ему же в Химки, а мне в Медведки! – бросил через плечо взгляд на расфуфыренную дамочку. – Прикинь, какая со мной солидная тетя! Вези в Ваганьково, башляем три конца. Сейчас там уйма народу, государственное погребение на носу. А после подцепишь клиентов в свою тмутаракань. Ну?

Тот поколебался чуток:

– Садитесь, коли так. Но попрошу бáшли вперед.

На душе стало заметно вольготней, когда стартанули, и Гордей сунул в потную жадную ладонь смятую трёшку, суетливо переданную консерваторкой, примостившейся с Колькой на заднем сиденье. Судя по всему, погост по полной программе окружён ментами, но фора во времени теперь заметно увеличивалась, а значит, вероятность нащупать прореху в милицейском заслоне становилась совсем осязаемой. Не могёт такого быть, чтобы нам никаких ходов не найти!

Шеф крутил баранку, зорко поглядывал по сторонам. Город, и впрямь, будто построжел за эти часы: на всё словно наброшена была серая вуаль вселенской печали.

Гордей не любил подолгу молчать. Зыркнув в зеркало заднего вида и наткнувшись в нем на ответный взгляд дамочки, решил легко подначить ее, чисто, чтоб понаблюдать за реакцией:

– Римма – мужское имя. Вы в курсе?

– Да что вы говорите?!

– Совершенно точно. Инна, Пинна и Римма – ученики святого апостола Андрея, родом из северной земли Великой Скифии.

– Впервые об этом слышу, Гордей. Удивительно!

– Еще они обозначены в святцах как первые русские святые мученики. Если учесть, что данное человеку имя по-любому влияет на его характер, то вы, должно быть, весьма решительная, не сказать упёртая, и целеустремленная дама. Да, наверняка, очень-очень себе на уме.

Консерваторка вежливо улыбнулась:

– Да уж, решительная. То-то гляжу, что все мужики, выражаясь молодежным сленгом, от меня по жизни в полном отпаде.

Мордастый таксист не выдержал:

– Извиняюсь, в отпаде – это как?

– Отпадают и отпадают пачками!

Гордей не уступил инициативы:

– А это хорошо или плохо?

– С какой стороны посмотреть. Вроде, и хорошо, а в иные моменты – так не очень.

– Значит, стержень в характере все же есть? Как у известной поэтессы Риммы Казаковой и у знаменитой актрисы Риммы Марковой. Обе они – ого-го бой-бабы.

Карие глаза консерваторки мигом сделались цвета гагата:

– Что поделаешь, коль мужиков со стержнем нынче трудно найти. Приходится самой поворачиваться, брать всё в свои руки.

– Ух-х ты! – таксёр резко рванул руль влево, и машина на полкорпуса выскочила на встречную полосу. Гордей, сидевший вполоборота к собеседнице, едва башкой не влепился в лобовое стекло, спасла отменная реакция.

– Ты что творишь, шеф?!

– Ети его мать, этот козел, видать, забыл, что ему налево поворачивать. Как меня сейчас подрезал!

Впереди, завершая маневр, втискивался в ряд помятый, в разводах ржавчины «жигуленок». «Волга» вернулась на свою полосу.

– Тихо, шефчик, постарайся без просторечий, интеллигенцию ведь везешь.

Физиономия водилы налилась краской, глаза заблестели:

– Я извиняюсь, дамочка, – перевел дух. – Так вы утверждаете, что настоящих мужиков днем с огнем не найти. Это, допустим, в общем-то спорное утверждение. Но что за напасть, когда такой вот тряпочный дядя во главе государства стоит?

– Вы кого-то конкретно имеете в виду?

– Я имею в виду нашего верховода с красной отметиной на лбу. Ярого борца с пьянством и алкоголизмом. Не иначе, как хитростью и изворотливостью выбился наверх. А ведь такое огромное хозяйство вести, пардон, не бубенцами трясти. Ну, совсем он, болезный, не тянет как державник. Потому что всю жизнь под пятой у своей бойкой бабёнки. А женщины в политике – полные куры. Как вам это мое замечание?

Гордей усмехнулся про себя: получалось, что в тесном салоне автомобиля с его тонкой подачи разворачивалась острая дискуссия.

– Вообще-то, в быту я остаюсь при своем мнении. Но касательно государственных деятелей, вы, пожалуй, недалеки от истины. Политика – грязное дело, и заниматься ею должны исключительно мужчины. Но тогда уж мужчины жёсткие, где-то даже циничные, способные, если надо, на очень решительные поступки. Тот, о ком вы говорите, не такой. Мягкотелый слишком. К тому ж, увы, не стратег. Поэтому мы и пришли в итоге к той ситуации, в которой сейчас находимся.

Таксёр удивленно бросил косяк на зеркало заднего вида:

– Вы о-очень способная тётенька и вести с вами беседу одно удовольствие. Жаль, что поездка у нас такая короткая!

Действительно, впереди уже замаячили каменные столбы ограды Ваганьковского кладбища и, по мере приближения к ней, людская толпа густела прямо на глазах. У главного входа вообще творилось что-то невообразимое, суровый милицейский кордон стоял в три ряда.

– Вот это да! – подал заунывный голос Колька. – А не зря мы сюда прикатили? По-моему, здесь ловить нечего!

Гордей поначалу тоже был слегка обескуражен таким положением дел, но бодрился, старался совсем не подавать виду:

– Ты, шефчик, проезжай дальше и сворачивай за угол, а затем дуй прямо к трамвайной линии. Там место не должно быть людным, там нас и выбросишь. Попробуем зайти на погост с глубокого тыла.

Но проехали еще с полторы сотни метров, свернули за угол, а цепочка людей в серой форме никак не заканчивалась, лишь заметно редела. Прямо на трамвайных рельсах, возле каких-то диких зарослей кустов Гордей решил высадиться:

– Все, амба. Дальше нужно топать ножками.

Безусые менты-срочники из оцепления не без любопытства взирали на странную троицу, двоих молодых парней и тётю, годившуюся им в матери. Однако дамочка, грациозно выпорхнув из такси, как ни в чем не бывало накрутила на руку ремешок ридикюля, короткими быстрыми движениями разгладила на бедрах юбку. Наконец, подправила прическу и подкупающе улыбнулась:

– К героическим свершениям готова! – и ни тени беспокойства по поводу совместной прогулки в дебри с едва знакомыми молодыми людьми…

Вот тогда-то Гордей и заскочил в купе вагона, стоящего на вечном приколе, чтобы разведать оперативную обстановку. Вскоре возвратился к своим спутникам с обнадеживающей вестью:

– Процессия движется по Садовому кольцу, так что, как минимум, два часа в запасе имеем.

Колька ехидно ухмыльнулся:

– Если б я имел коня – это был бы номер, если б конь имел меня, я б, наверно, помер. Ты посмотри, что творится вокруг – одни серые люди!

Гордей скользнул взглядом вдоль железнодорожного полотна: цепочка замерших истуканов в мышином обмундировании тянулась сколько хватало глаз и исчезала за плавным поворотом.

– Не паникуй, танкист, прорвемся. Там дальше большой склад с глухим забором. Не выставили же они людей бетонную стену охранять?

– Ага, а ты на нее дуриком полезешь?

Римма вышагивала немного в стороне, там, где было меньше щебня – по колдобинам на каблуках не очень-то находишься, и Гордей исподтишка окинул пристальным взглядом ее фигуру. Теперь дамочка казалась даже чуть долговязой, шаг был степенный, коленки терлись друг о дружку, а тонкие щиколотки разлетались в разные стороны, что выглядело со стороны несколько забавно: эдакая своенравная великовозрастная лошадка.

У бетонного забора железнодорожного склада оцепление сходило почти на нет, и первая дерзкая попытка напрашивалась уже здесь сама собой. Гордей с независимым видом подвалил к крайнему милиционеру, был тот в звании младшего сержанта и возрастом едва ли старше двадцатника:

– А что, командир, можно ли по этой тропке к погосту пройти?

– Никак нет!

– Это почему же?

– Не велено никого пускать.

– Так мы к родственникам на могилку идем помянуть, – Гордей совсем отпустил тормоза, небрежно кивнул на Римму. – Вот и тетушка моя не даст соврать!

Молоденький милиционер поначалу с подозрением оглядел расфуфыренную дамочку, которая как бы в подтверждение энергично нагнула голову, а потом уже всю троицу:

– Не велено сейчас никого пускать. К родственникам на могилку за ради Бога. Но только после семнадцати часов.

– А…

– Отставить разговоры! – откуда ни возьмись возник перед глазами грозный офицер, вынырнул из-за крайнего вагона поржавевшего состава. – Лукьянов, на инструктаже чётко было сказано болтовню с гражданами не разводить!

– Товарищ лейтенант…

– Для непонятливых поясняю тут еще раз: родственные могилы посещаются сразу после снятия оцепления. То есть, начиная с семнадцати ноль-ноль!

– Ясненько. Облом, значит.

Минуты три шли молча, все более удаляясь за поворот. Наконец, Гордей обратился к Римме:

– Благодарю, что поддержали мою невольную ложь.

Колька вздохнул:

– Непруха какая-то. Что теперь будем делать?

– Думаю, лезть поверх ограды не комильфо – не бросать же на произвол судьбы работницу культуры. Надо выискивать прорехи в заборе.

Приятный сюрприз, однако, ожидал их уже спустя несколько десятков метров – как говорится, страждущий да обрящет. Буйная растительность, много лет упиравшаяся в холодный бетон, в конце концов, его одолела: вставные секции ограды, сложившиеся, словно картонные, одна на другую, валялись тут же; из пролома торчали могучие ветви разросшейся ивы.

– Ну, чувак, ты – кудесник! Откуда об этом догадался? – танкист не сдерживал своего ликования.

Гордей вяло отмахнулся:

– При нашем повальном раздолбайстве не может такого быть, чтобы где-нибудь что-нибудь да не обвалилось.

Они быстро осмотрелись по сторонам – ни единой души вокруг, ничего, кроме немытых рядов вагонов. Где-то в отдалении издавал трубные звуки тепловоз, и тяжко погромыхивал колесными парами груженый транзитный состав.

– Ну, тогда веди нас в чащобу, Сусанин!

Дремучие заросли, однако, форсировали не без труда и, главным образом, из-за неуклюжей на каблуках консерваторки. Кое-как перемахнули через наполненную водой канаву. При этом, правда, Гордею пришлось решительно подхватить подмышки тонко пискнувшую дамочку. Так и оказались на территории охраняемого склада. Колька, будто заправский вояка, – сразу, видать, полыхнул в памяти огненный Афган – подал условный знак пригнуться. За грудой чумазой бочкотары мигом присели на корточки. Гордей недоуменно воззрился на товарища, тот сделал квадратные глаза и полушепотом выдавил из себя:

– Какие-то гражданские люди парами патрулируют склад. Может, это кадры Конторы? Два угрюмых мужика прогуливаются совсем неподалеку от нас.

– Забавно. Отсюда до погоста рукой подать. Видишь высокие деревья прямо по курсу? Там уже территория кладбища.

Присевшая на корточки утонченная консерваторка в своем белоснежном пиджачке и короткой юбке смотрелась весьма экзотически на фоне промышленного пейзажа. Гордей улыбнулся:

– Римма, вы не особо переживайте – цель нашего похода очень близка. А попадем на погост, скрываться тогда не будет необходимости, – Гордей чуть замешкался и продолжил. – Там вас ждет один маленький сюрприз.

И опять ему попался на глаза значок с аленьким сердечком на лацкане пиджака.

Осторожно выглядывая из укрытий и применяя короткие перебежки, они в четверть часа преодолели отрезок пути, отделявший их от заветной рощицы, в которой маячили разнокалиберные надгробные памятники и покосившиеся кресты. Тотчас же в нос пахнула приторно-сладкая волна плесени и тления.

Забор кладбища, сверху увитый, как высохшим плющом, поржавевшей колючей проволокой, был удручающе ветхим. Гордей пнул ногой в черное от гнили место и легко отделил пару замшелых досок, чтобы обеспечить лаз. Субтильный танкист пролез в щель проворно, как, верно, нырял раньше в люк своего стального монстра. Дамочка же неловко застряла в заборе местом пониже талии.

– Чувствую себя как партизан в тылу врага, – уже не особо таясь, почти в полный голос загомонил Колька. – Само по себе удивительно, что нам удалось просочиться сквозь плотный милицейско-гэбистский заслон!

Гордей, все еще зависая на территории склада и имея перед собой проблемное препятствие в виде застрявшей женской округлости, не шибко-то спешил разделить восторг напарника, вполголоса осадил горлопана:

– Ты кипиш тут раньше времени не поднимай, – и галантно нагнулся к застывшей в неудобной позе консерваторке. – Римма, удивительная вы наша, разрешите вас чуть-чуть подтолкнуть сзади?

Попа оказалась мягкой и податливой. «Должно быть, у дамочки наклёвываются проблемы с целлюлитом», – мелькнуло в голове, но тотчас пропало. Слегка испачкавшись, консерваторка, присоединилась к доблестному воину-«афганцу», а там уж и сам Гордей убрался из небезопасного сектора.

Свежий ветер налетал короткими порывами и, как тряпки, колыхал унылые ветви плакучих берез. Дама, поплевав на носовой платок, извлеченный из ридикюля, принялась счищать с пиджака ажурные кружева паутины. Гордей галантно подошел к ней со спины, чтобы помочь:

– Вы, ради Бога, извините, что пришлось заставить культурную женщину вот так лазать по буеракам. Сами видите, какая нервная обстановка вокруг.

Дамочка живо обернулась и вскинула на него свои таинственные карие глаза. В них горел уже какой-то внутренний огонь, причину которого сразу понять было не так-то просто.

– Ничего, Гордей, не укоряйте себя, я сама напросилась на это странное приключение. Сегодня очень необычный день, вот в чем дело. Нам надо. Можно на минутку покинуть вашу компанию?

Гордей будто спохватился:

– Да, да, конечно, мне самому нужно было догадаться и вам предложить. Потом ведь, среди могил, делать этого будет нельзя. А здесь овраг, самое отдаленное, глухое место. Давайте ненадолго разделимся – мальчики налево, девочки направо…

Они с Колькой добросовестно подмывали ветхий забор, а Гордей сквозь щели в досках зорко наблюдал, не случился ли на складе переполох, когда танкист внезапно повернул к нему узкое лицо:

– Ты заметил, какие у нее чумовые коричневые глаза?

– Ну, заметил. И что? А почему – чумовые?