Возвращение из прошлой жизни

Словно подслушав мои мысли, лейтенант Афанасьев вдруг прерывает воспитательный процесс и жестом подзывает меня к себе.

— Ладно, Сергей, хватит тянуться, — абсолютно спокойным голосом говорит он, словно и не было только что десятиминутной взбучки. — Садись и рассказывай, что там за письмо?

Странные, чёрт возьми, происходят метаморфозы с нашим внутренним «я». Ещё пару минут назад, когда в мой адрес сыпались громы и молнии, я почти дрожал от обиды и злости на лейтенанта. Был готов наговорить ему грубостей. Но вот он усаживает меня на стул, называет по имени, а не «младший сержант Негулин», и я таю. Я всё прощаю лейтенанту Афанасьеву: его тон, его лексику, потому что понимаю — он, в общем-то, прав. Никакие личные дела не должны влиять на службу. Мы в канцелярии одни, поэтому я также называю его по имени.

— Ты прости, Саня. Всё, что ты говорил, — по делу. Виноват, исправлюсь! Просто в последние дни байда какая-то в голове.

— Вижу, что байда, поэтому и устроил тебе разнос, — мягко говорит лейтенант и кладёт руку на моё плечо. — Но я должен быть уверен, Сергей, что мне больше не придётся прибегать к подобным мерам, как сегодня. Поэтому я должен знать причины твоего разгильдяйства. Вы же дембеля! Какой пример подаёте молодым! И не уходи от ответа, я жду.

Я молчу. Саша берёт стул, усаживается напротив и устремляет на меня свои голубые глаза. И я вижу в них озабоченность и тревогу. Лейтенант берёт со стола пачку «столичных» и протягивает мне:

— Закуривай.

Я вытаскиваю сигарету, лейтенант чиркает зажигалкой, даёт прикурить мне, прикуривает сам. Сидим, дымим…

— Послушай, Сергей, — все мы через это прошли. Не ты первый, не ты последний. Знаешь, у меня история любви была, пожалуй, похлеще, чем у Ромео и Джульетты.

Я с интересом смотрю на лейтенанта.

— Что-то ты об этом не рассказывал, — говорю.

— Да так, повода не было, — задумчиво произносит Афанасьев. — Может, как-нибудь и поведаю. Одно могу сказать: не взял бы тогда себя в руки — стал бы зеком, а не офицером. — Он замолкает и выжидательно смотрит на меня.

Я в последний раз затягиваюсь «столичной», решительно гашу сигарету в пепельнице, лезу в карман камуфляжа, достаю письмо и протягиваю его Афанасьеву.

— Вот, ознакомься, — произношу, как мне кажется, небрежным тоном.

Лейтенант вытаскивает из конверта исписанный мелким почерком листок из школьной тетрадки. Всего один листок, который всё перевернул в моей жизни. Текст письма я знаю наизусть, и пока командир бегает глазами по строчкам и разбирает незнакомый почерк, я успеваю в памяти повторить его дважды. Вот он:

«Сергей! Я долго думала, написать тебе или нет. Ведь ты знаешь, я не люблю оправдываться. А писать тебе в сложившейся ситуации — значит непременно объясняться, оправдываться и в итоге остаться виноватой. Но потом решила: напишу и всё объясню сама. Ибо обязательно найдутся доброхоты, которые сообщат тебе об этом и, конечно, постараются расписать, какая я подлая, неверная и вообще последняя сволочь. Но поверь, Сергей, я ни то, ни другое, ни третье. Я обыкновенная слабая женщина. Я в последнее время реву по ночам в подушку, потому что никто не может и не хочет понять меня, никто не видит, как мне плохо. Потому что все мужчины эгоисты и собственники и не способны понять женских чувств, а тем более женских страданий. Да! Да! Именно страданий. Мне трудно тебе это объяснить, но поверь — это не твоя, а моя трагедия. Одновременно моё и счастье, и трагедия в том, что я встретила другого. Неважно, кто он, не об этом сейчас речь.

Сергей! Ты не думай, что я забыла тебя и всё, что было между нами. Я всё прекрасно помню: как провожала тебя в армию и обещала ждать. Помню наш последний поцелуй у вагона. Помню свои слёзы и всё-всё-всё… Но потом случилось то, что случилось. Я долго боролась со своими чувствами, пыталась разобраться в себе, понять, что произошло. Сегодня мне ясно одно: мы с тобой не можем быть вместе. Иначе это стало бы страданиями для нас обоих. Вот почему я решилась на это письмо. Но ты не переживай сильно.

Более того, можешь считать эту историю банальной. Ведь по большому счёту так оно и есть. И вообще, как сказал поэт, «всё пройдёт, как с белых яблонь дым…». Я уверена, всё у тебя наладится, ты встретишь большую любовь и будешь счастлив. Такой любви я тебе всем сердцем желаю. Это моё последнее письмо, Сергей. Забудь меня, не пиши мне больше. И после возвращения из армии не ищи со мною встреч. Так будет лучше. Прости! Таня».

Афанасьев наконец дочитал листок, затем аккуратно сложил его вдвое, сунул обратно в конверт и протянул мне.

Я беру конверт и небрежно запихиваю его на прежнее место. Взводный закуривает и с задумчивым видом смотрит в окно. Я тоже тянусь за сигаретой.

— А знаешь, — нарушает молчание лейтенант, — умная у тебя девушка. Всё очень здраво рассудила. И я её понимаю.

Эта его фраза выбивает меня из колеи. Нет, не таких слов я ожидал сейчас от командира. Я предполагал, что, прочитав это предательское, иначе не скажешь, послание, он разразится гневной тирадой в адрес изменницы, смешает её с грязью, а потом ободряюще хлопнет меня по плечу и произнесёт что-нибудь типа «плюй на всё — береги здоровье», или что-то в этом роде. Поэтому я с недоумением смотрю на Афанасьева. Заметив в моих глазах растерянность, командир усмехается и в самом деле хлопает меня по плечу.

— Ничего, сержант, всё обойдётся, поверь. Будет и на твоей улице праздник. А что касается твоей Татьяны — видно, не было у неё большой любви, и она честно тебе об этом написала. Так что не поливать её последними словами нужно, а сказать ей большое спасибо. И когда ты это поймёшь, сам будешь ей благодарен.

Нет, я этого не понимаю и не хочу понимать.

— Почему, чёрт возьми, я должен её благодарить? — мрачно интересуюсь я у Афанасьева. — Ведь она сломала мне жизнь. Ты же знаешь, Саня, два года я ни о ком, кроме неё, не думал. Все два года я ждал от неё писем. Я считал её искренней и был уверен, что она меня любит. А теперь что мне делать?

— Что делать, что делать, — барабанит пальцами по столу Афанасьев. — Можно, конечно, застрелиться. Личный «калашников» у тебя есть. Хлопотно, правда, комиссии потом замордуют. Придерутся, что патроны не по назначению используются. Проще, пожалуй, повеситься или утопиться, благо Волга рядом. Хотя и тут имеются свои сложности.

Свой монолог Афанасьев произносит будничным тоном, без тени улыбки на лице, и я не могу понять: это он серьёзно говорит или так шутит. Я с подозрением смотрю на лейтенанта, а тот на меня. Какое-то время мы молча сверлим друг друга глазами. Всё же я замечаю во взгляде командира едва уловимую усмешку, и тут же в ответ мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. А спустя минуту я не могу удержать рвущегося наружу смеха. Хохочет и взводный.