Возвращение из прошлой жизни

Евгений Симоненко

Возвращение из прошлой жизни

Евгений Симоненко

Глава 1. Дембельский приказ

«Приготовиться к построению на обед!» — зычным голосом прокричал дежурный по роте сержант Курносов.

И народ сразу же зашевелился. От тумбочек, из курилки, из «учебки» в широкий коридор казармы, где обычно проходят все ротные построения, потянулся личный состав первого и второго взводов, состоящий в основном из молодых солдат. Ну а наш третий взвод старослужащих, как всегда, раскачивался.

Вообще-то обед в армии — это больше, чем просто физиологическая процедура по приёму пищи. Это своего рода ритуал. Именно количество ещё не выпитых в обед компотов определяет оставшийся до дембеля срок солдатской службы. И вообще, обед — это свято. Как говорится, война войной, а обед по расписанию.

Тем не менее бежать сломя голову в строй не позволяло положение «дембеля». Мы, «старики», могли себе позволить некоторую вольность и не торопиться на построение вместе с молодыми. И потом, именно перед обедом дневальный по роте приносил свежую почту, которую с утра «старики» ждали с особым нетерпением. Нет, ждали вовсе не писем из дома и не весточек от любимых девушек. Эти романтические времена прошли безвозвратно где-то к середине второго года службы. Старики ждали дембельского приказа, который сегодня должен был появиться в прессе. Последние две недели все разговоры на полигоне, в ангарах и нарядах в основном крутились вокруг него. Вот и сегодня, сидя перед обедом в курилке, мы обмениваемся мнением относительно дембельских перспектив.

— Что-то долго нет дневального с почтой, — затягиваясь дешёвой «примой», говорит Толик Аксёнов. — Похоже, до обеда приказа не дождёмся.

— Дождёмся, — возражает Зяма, то есть сержант Володя Земсков. — Сон приснился, будто собрался я в увольнение, а на КПП дежурный по части останавливает и говорит: давай-ка свою увольнительную записку. Ну, я, как положено, достаю, показываю, а он её забирает. Я спрашиваю: по какому праву не пускаете в увольнение? А он мне: приказано всех увольняющихся вернуть в часть. Это ещё зачем, говорю. А он отвечает: в военторг чемоданы завезли… И тут я проснулся.

— Ну и что следует из твоего сна? — вяло интересуется Аксёнов.

— Как что? — удивляется Земсков. — Неужели непонятно? Ведь чемоданы-то дембельские.

— Послушай, Зяма, — вступаю я в разговор, — ты-то чего так суетишься? Какая тебе разница — до обеда, или после обеда, или через неделю выйдет приказ? Всё равно ведь на сверхсрочную остаёшься.

— Точно! — засмеялся Толик. — Вместе с Курносом решили «макаронниками» заделаться.

Земсков ничуть не обижается на «макаронника».

— Решили, ну и что? Не в совхоз же возвращаться! Хватит, накомбайнерил до армии. Весной пашем — сеем, летом убираем, осенью снова пашем — сеем. И так девять месяцев в поле от зари до зари. А зимой с утра до ночи в мастерских. За сезон технику так уделаешь — зимы не хватает, чтобы со всеми заморочками разобраться. А запчастей как всегда нет. Вот и приходится из двух комбайнов один собирать…

— Точно! — поддерживает сержанта Аксёнов. — У меня почти та же история. Даже на девок времени не оставалось. А тут! — он довольно жмурится, словно мартовский кот. — Город невест. Выбирай любую! Вот дембельнусь, побуду дома месяцок — и вернусь, потому как у нас на Кубани тоже ловить нефиг. Достала меня уже эта кукуруза…

Надо признать, что со службой нам повезло. Толик точно сказал: город невест. Стоит только мужчине, неважно — гражданскому, курсанту, да даже солдату в увольнении — появиться в городском парке, на танцевальной площадке или на вечере отдыха во дворце текстильщиков, и он сразу же становится предметом женского внимания. Кто-то из местных любителей статистики подсчитал, что в городе на одного мужика приходится три с половиной бабы. Очень похоже на то.

— Послушай, Зяма, — загорается новой идеей Толик, — дембельнёшься — сразу не женись. Надо же нам с тобой после армии погулять как следует! На Серёгу никакой надежды нет, — кивает он в мою сторону. — Спит, понимаешь, и видит только свою Таню, тётку Маню и родной, будь он неладен, завод.

Земсков не успевает ответить, так как в этот момент нашу сердечную беседу прерывает команда «строиться на обед», озвученная зычным голосом сержанта Курносова.

— Ладно, хорош травиться, пора на построение, — подвожу я итог дискуссии, и, отправив щелчком окурки в урну, мы поднимаемся с низких скамеек, стоявших вдоль стен курилки, и направляемся в казарму. Первым в коридор шагнул среднего роста, крепко сбитый Толик Аксёнов. За ним порог курилки переступил Володя Земсков. А уж последним за ними двигаюсь я.

Именно на Аксёнова и наскочил влетевший с улицы в казарму дневальный с кипой газет и писем в руках.

— Ты что, салабон, не видишь, куда прёшь? — рассердился Толик. — Глаза-то раззуй!

— Ребята! Новость для вас офигенная! — не обращая внимания на сердитый тон Аксёнова, кричит дневальный. — Дембельский приказ! Вот, читайте! — поднял он руку с кипой газет и потряс ею.

— Давай сюда! — ревёт Аксёнов и, схватив дневального за руку, вырывает у него всю толстую пачку прессы.

Новость в мгновение ока разносится по всей казарме. Начавший было формироваться строй рассыпается без всякой команды. К Аксёнову бросаются два десятка «стариков» — почти весь наш третий взвод — и с радостными криками и воплями тянутся к газетам. На шум из ротной канцелярии выглядывает командир третьего взвода лейтенант Афанасьев.

— А ну прекратите базар! — командует он. — Быстро все в строй! Успеете с приказом ознакомиться! — и, обернувшись к дежурному по роте сержанту Курносову, добавляет: — Ведите роту на обед!

Возбуждённо переговариваясь, мы нехотя строимся. Обед, конечно, святое, но до обеда ли сейчас, когда тут грядут такие события! Дембель! Из призрачной солдатской мечты он превращался в самую настоящую реальность. Ещё несколько минут назад мы могли только гадать, надеяться и ждать. Когда? Ну когда же придёт этот замечательный день, который принесёт нам это радостное известие под названием «дембельский приказ». И вот он наступил. До компота ли тут? Эх! Сейчас бы граммов по сто пропустить — самое время.

И, словно прочитав мои мысли, Аксёнов бросает в строй, ни к кому не обращаясь:

— Вечером это дело обмыть надо!

И весь взвод одобрительно гудит. Ну что ж, похоже, сегодня после ужина предстоит продолжение банкета. Скорее всего, в каптёрке при закрытых дверях. В этот самый момент радужных размышлений о предстоящих вечерних событиях ко мне подходит дневальный и протягивает конверт.

— Тебе тут письмо, Сергей.

— Мне? — удивляюсь я. — Ты ничего не перепутал?

Глава 2. Инструктор по вождению

Писем я ни от кого не ждал. Вернее, почти не ждал. За весь последний год службы я получил их целых пять штук. В том числе два поздравительных — от тётки Мани, про которую упоминал в курилке Толик. Ещё три, коротких и не очень внятных — от той, что обещала ждать, приехать на свидание, любить… Почему всего лишь три, а не тридцать, как это было на первом году службы, я не знал и не понимал. Ведь ничего такого не случилось, мы не ссорились, ни в чём друг друга не обвиняли и не упрекали.

В письмах Таня по-прежнему обращалась ко мне «милый», «мой дорогой солдат»… В конце обязательно приписывала «целую» и «твоя Танька». И тем не менее чего-то в них не хватало. Я сначала не мог сообразить, чего именно. А потом, перечитав всю прошлогоднюю корреспонденцию и сравнив её с последними тремя посланиями, неожиданно понял, в чём дело. Фальшиво и неискренне как-то стали выглядеть все эти «милый», «целую», «твоя Танька» в коротком — на одну страничку — тексте, где она вскользь описывала свою жизнь, жаловалась на нехватку времени, загруженность в институте… Ещё меньше строк уделялось в письме моей персоне. Буквально две дежурные фразы типа «а как у тебя дела?» и «что делает мой солдат?». И всё это без лирических деталей и девичьих переживаний, которыми были полны её прошлогодние письма.

Повторяю, я не понимал, что происходит. А прямо спросить не мог. Во-первых, не позволяла гордость. Во-вторых, формально не к чему было придраться. Ведь мне по-прежнему писали все необходимые атрибуты: «милый», «целую» ну и так далее. А то, что в её текстах не стало фраз типа «любимый, единственный, ненаглядный» и «мне так трудно без тебя», в избытке имевшихся в первых письмах Тани, я пытался объяснить самыми разными причинами.

С Таней мы познакомились за полгода до армии, в первое воскресенье октября. Мой заводской приятель Витька Крошин купил мотороллер, и в тот воскресный день мы с ним делали обкатку. Проще сказать, гоняли на Витькином ролике по городу и ближайшим окрестностям. Дело в том, что у моего друга водительских прав не было. У меня же заветные корочки уже имелись. Поэтому в городе мотороллером управлял я, а за городом за руль садился Витька, и начинались практические занятия по вождению, где я выступал в роли инструктора. Должен отметить, вождение у нас прошло на «пять», и к вечеру уставшие и голодные как волки мы подкатили к Витькиному дому. Закатив мотороллер в сарай и закрыв дверь на ключ, мы поднялись на третий этаж, где в трёхкомнатной квартире вместе с родителями и младшей сестрой Ритой, студенткой мединститута, проживал мой приятель.

…Дверь в квартиру открыла Рита. Увидев меня, девушка удивлённо-радостно воскликнула:

— Серёжа! Да ты ли это! Не верю глазам своим! Вот не ожидала! Ну проходи, чего в дверях-то остановился?

Она протянула для приветствия руку. Я неуверенно переступил порог и смущённо пожал узкую девичью ладошку, почувствовав, как тонкие пальцы, подрагивая, обвили мою ладонь, не желая выпускать из своих объятий.

Я подозревал, что небезразличен Рите. Но абсолютно не придавал этому значения. Ну, мало ли что у девчонки на уме. И потом, какие могут быть отношения с младшей сестрой друга, надоедливой девчонкой с косичками, которую я знал, можно сказать, с пелёнок. Вот только Рита, похоже, была не согласна с моим мнением.

Рукопожатие затягивалось, и тут меня выручил Витька.

— Слышь, Ритка, мы с Серёгой голодные, как сто китайцев. Ты бы лучше на стол собрала чего-нибудь по-быстрому.

— Слушаюсь и повинуюсь, товарищи мужчины! — дурачась, пропела она и, убегая на кухню, шепнула мне: — Серёжка! Я так рада тебя видеть!

Пока мы с Витькой расправлялись с борщом и котлетами, Рита успела поведать нам про свои студенческо-картофельные дела, про новых подруг Нину и Таню, с которыми сегодня собралась на танцы.

— А что, мальчики, может, и вы с нами? — полюбопытствовала она, и взгляд её остановился на мне. Я понял, что вопрос адресован именно мне, следовательно, мне и отвечать. Пока я в нерешительности молчал, Витька, дожёвывая котлету, согласно кивнул головой.

— Заметано! Ты не возражаешь, Серёга?

— Прекрасная идея! — поддержал я друга, так как выбора мне не оставили.

Рита расцвела от наших положительных ответов. В этот момент раздался звонок в дверь.

— Это девочки! — воскликнула она. — Сейчас я вас с ними познакомлю, — и заторопилась в прихожую. Спустя несколько минут в гостиной состоялась церемония знакомства.

— Мои однокурсницы: Нина и Таня, — Рита жестом показала сначала на невысокую толстушку с озорной улыбкой на веснушчатом лице, а затем на стройную длинноволосую девушку с пристальным взглядом больших чёрных глаз. Мы церемонно кивнули друг другу.

— Что я вам скажу, девочки! — Рита заговорщицки подмигнула нам. — Витя и Серёжа согласились идти с нами на танцы.

— Чудненько! — захлопала в ладоши Нина. — Мы любим большие компании. Правда, Танечка?

— Конечно! В компании всегда веселей, — улыбнулась длинноволосая девушка и внимательно посмотрела на меня.

— Мы, кстати, очень даже весёлые ребята, — поддержал завязавшийся непринуждённый разговор Витька. — Уверяю, с нами вам скучать не придётся. Мы танцоры, и чтецы, гармонисты, плясуны. Мы готовы исполнить по заявкам трудящихся любой номер. Давайте, девушки, озвучьте ваши пожелания, не стесняйтесь…

В том же духе Витька продолжал нести всякую чепуху. Девчонки смеялись над его остротами. Я же не мог оторвать взгляда от Тани. Я откровенно пялился на неё, любовался её профилем, её мимикой, когда она смеялась или что-то говорила Витьке. Таня тоже бросала на меня короткие взгляды, и в этот момент я в смущении опускал глаза…

Глава 3. Уход по-английски

Танцы были в самом разгаре, когда наша новоиспечённая компашка наконец добралась до городского дома культуры. Довольно просторный танцзал с колоннами и небольшой сценой, на которой разместился эстрадный ансамбль, сегодня был переполнен. Мы с трудом отыскали относительно свободное место у окна, расположившись тесным кружком. Так случилось, что рядом со мной оказалась Таня, и мы то и дело касались друг друга плечами. Витька продолжал свою развлекательную программу… Но тут грохнул барабан с тарелками, взвыл саксофон, его поддержали трубы… Около Риты оказался какой-то парнишка с рыжей чёлкой и галантно пригласил её на танец. Витька подхватил Ниночку, и они закружились в быстром вальсе.

«Ну что ж, — подумал я, — от судьбы не уйдёшь!» И, набравшись духа, повернулся к Тане:

— Посмотрите, — говорю, — какая несправедливость! Все танцуют, веселятся. Только мы с вами стоим, как два тополя на Плющихе, всеми позабыты, позаброшены? Может, не будем отрываться от масс?

— Не будем! — засмеялась девушка. — Что мы — рыжие?

Взявшись за руки, мы протиснулись сквозь толпу и включились в общий поток танцующих. Вальс я танцевал так себе, поэтому мысленно поблагодарил всевышнего за то, что дал мне шанс не упасть лицом в грязь. Людская скученность не позволяла сделать больше двух кругов. На третьем круге я бы точно сбился, потерял ритм и стал бы наступать своей партнёрше на ноги. А так мы топтались почти на одном месте, мало чем отличаясь от соседних пар.

Уже после второго или третьего танца мне с Таней стало легко и просто, будто мы сто лет знали друг друга. Мы без умолку болтали, шутили, смеялись. После окончания танца продолжали держать друг друга за руки, а с первым звуком новой танцевальной мелодии вновь устремлялись в круг. Мне всё без исключения нравилось в Тане: её фигура, её лицо. Мне нравилось то, как она обаятельно улыбается и заразительно смеётся… Мне нравился тембр её голоса, и то, как она говорит, как формулирует мысли… Я догадывался, что тоже нравлюсь ей. Прямо какое-то единение душ! Такое со мной случилось впервые… Кажется, мы оба помешались друг на друге, мы ничего не замечали вокруг. И лишь однажды, подняв глаза, я случайно наткнулся на Риту. Она одиноко стояла у стенки и смотрела на нас. Её взгляд выражал боль и тоску…

В общем, танцевальная программа пошла по неожиданному для меня сценарию. Произошло нечто ужасное и одновременно желанное для меня: я весь вечер протанцевал с Таней. Я был почти счастлив. Почти, потому что одновременно испытывал вину перед Ритой, хотя и не понимал до конца, в чём она состоит.

А завершился танцевальный вечер и вовсе безобразно. Мне надоела эта раздвоенность чувств, и я предложил девушке:

— Давайте сбежим!

— Как сбежим? — широко раскрыла глаза Таня. — А как же девочки, Нина, Рита? — она ненадолго задумалась, затем решительно встряхнула головой: — Надеюсь, они все поймут. Бежим, Серёжа!

«Нина, может, и поймёт, что касается Риты — сомневаюсь», — мысленно прокомментировал я принятое нами решение, но озвучивать его не стал. И мы ушли по-английски, не прощаясь.

Глава 4. Я буду ждать

Мы вышли на улицу. Было темно и не по-осеннему тепло. Ветер трепал листья на деревьях. Где-то вдалеке шумели машины.

— Куда пойдём? — спросила Таня.

— Не знаю, — честно ответил я. — Просто пойдём, куда глаза глядят.

Мы пошли по аллее, уходящей от Дома культуры в сторону парка. Шли молча. Я чувствовал её руку в своей — тёплую, надёжную. И чувствовал, как постепенно отпускает то напряжение, что терзало меня весь вечер.

В парке на полуосвещённых аллеях под ещё зелёными деревьями бродили такие же полусумасшедшие парочки. Неожиданно под огромным сиреневым кустом обнаружилась уютная и никем не оккупированная деревянная скамейка.

— Может, присядем? — предложил я.

— С удовольствием, — тут же согласилась Таня. — Сегодня и так весь вечер на ногах.

Мы со вздохом облегчения опустились на это чудо малой архитектуры. Таня расстегнула плащ и, откинувшись на спинку скамейки, устремила задумчивый взгляд в небо, усыпанное не по-осеннему яркими звёздами. Я же молча смотрел на неё, и какая-то волна радости поднималась у меня в груди. Радости от ощущения, что со мной рядом сидит девчонка, лучше которой я не встречал в жизни и, был уверен, уже никогда не встречу.

— Знаешь, я рада, что сегодня пришла, — нарушила молчание Таня.

Это её «знаешь» прозвучало так естественно и доверительно, что я тут же отбросил все условности перехода на «ты» и, не задумываясь, ответил:

— Я тоже, — и это была чистая правда.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Рита говорила, что вы с её братом друзья. Давно знакомы?

— Да, со школы. Потом вместе на завод пошли, в один цех.

— А с Ритой?..

Я напрягся.

— Что с Ритой?

— Ну… — она чуть помедлила. — Вы просто друзья? Или… что-то большее?

Я почувствовал, как холодеет внутри.

— Просто друзья, — быстро сказал я. — Я её давно знаю, с детства, можно сказать. Мы вместе на рыбалку ходили, за грибами… Но ничего такого… — я запнулся. — Почему ты спрашиваешь?

Таня пожала плечами:

— Просто… мне показалось… — она улыбнулась, но в этой улыбке было что-то напряжённое. — Показалось, что она влюблена в тебя.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Не знаю, — искренне ответил я. — Она говорила что-то летом. На танцах. Но я не придал этому значения. И потом, Рита — сестра моего лучшего друга. Она для меня как… как младшая сестра, что ли. И я никогда не думал о ней по-другому. А теперь…

— А теперь, похоже, я могу потерять подругу, — закончила Таня.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль. Потом раздумчиво сказала:

— Я сама не понимаю, что происходит. Мы с вами… с тобой, — поправилась она, — знакомы несколько часов всего. Но мне так легко, так хорошо… Как будто мы знаем друг друга сто лет…

— Мне тоже, — признался я. — Именно так. Прямо единение душ какое-то.

Она повернулась ко мне. В темноте я различал только контур её лица, блеск глаз.

— И что теперь? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я честно. — Завтра Витька спросит, куда я делся. Рита… Рита не будет спрашивать. Она и так всё поймёт.

— Что она поймёт? — тихо спросила Таня. — Думаешь, поймёт, почему мы сбежали с танцев? Очень сомневаюсь. Я ничего не знала о ваших отношениях. Но когда увидела, как Рита смотрит на тебя…

— Поймёт или не поймёт — что это меняет? — спокойно возразил я. — Главное — в другом. Мы встретились, и нам хорошо вдвоём.

— Встретились и познакомились благодаря Рите, — напомнила Таня. — И что я ей завтра скажу?

Мы сидели, держась за руки, глядя в темноту. Где-то вдалеке играла музыка — до нас доносились обрывки мелодии из Дома культуры. Там продолжались танцы. Там Рита искала меня глазами и не находила. Там Витька с Ниной веселились. Там была жизнь, которая шла своим чередом.

А мы сидели в парке на скамейке, двое мало знакомых людей, которых судьба в лице Риты свела на один вечер. Мы не знали, что будет завтра, даже боялись об этом думать…

И напрасно. В итоге всё для нас сложилось очень даже неплохо. Витьку через месяц призвали в армию. И я перестал бывать в доме друга, а значит, и видеться с Ритой. Дружба между Таней и Ритой на какое-то время расстроилась. Не знаю всех деталей, но слышал от Тани, что у Риты появился парень. Вот и слава Богу…

Наши с Таней отношения, даже не знаю, как сказать, чтоб не сглазить… Короче, эти несколько месяцев до армии стали лучшими в моей жизни. Мы встречались едва ли не каждый день. Я приводил Таню домой, познакомил её с тёткой Маней. Но чаще всего мы ходили в кино, в театры, на танцы. Танцевал я, конечно, так себе, и тогда Таня решила сделать из меня танцора «диско». Ну, не совсем танцора и не «диско». В общем, однажды повела меня в танцевальный клуб, где нас записали в класс аргентинского танго. Я не возражал. С Таней готов был плясать хоть рок-н-ролл.

Несколько раз бывал в Таниной уютной квартире, где она жила вместе с мамой. Однажды, когда мы остались вдвоём, атмосфера тепла и близости едва не переросла в нечто большее. Я не выдержал и, притянув Таню к себе, принялся жадно целовать её глаза, нос, губы… Таня, смутившись, остановила меня.

— Не сходи с ума, Серёжа, — шептала она. — Я стану твоей, если мы поженимся после армии. Ведь ты возьмёшь меня замуж?

Я целовал её и шептал в ответ одно единственное слово: «Да»…

А потом мне принесли повестку из военкомата. Как вчера помню наше расставание на вокзале. Таня не сдерживала слёзы. Уже объявили посадку в вагоны, а она не хотела отпускать меня из своих объятий. Словно чувствовала, что это не просто расставание. Это прощание навсегда.

— Я буду ждать тебя, Серёжа! Буду любить тебя всегда, — и сквозь волнение в голосе добавила: — Я обязательно приеду к тебе на свидание в часть, как только закончу сессию, — и сразу к тебе, обещаю!..

Почти два долгих года я читал и перечитывал её письма, всматривался в каждую машину, подъезжавшую к КПП, и повторял себе: «Приедет. Обязательно приедет».

Она не приехала. Ни через полгода, ни через год. Письма стали короче, реже, холоднее. А потом и вовсе прекратились. Но я всё ждал. Как последний идиот — ждал.

А потом что-то внутри меня надломилось. Устало. Опустело.

…И вот сегодня у меня в руках письмо от самой лучшей на свете девчонки. Я не решаюсь его вскрыть, да мне и не дают. Сержант Курносов командует: «Шагом марш на обед». Я быстро прячу конверт в карман кителя и занимаю своё место в общем строю. «Ладно, прочту после обеда, в спокойной обстановке».

Глава 5. Письмо Татьяны

Этот день точно не сложился. После утреннего развода меня вызвал в канцелярию командир взвода лейтенант Афанасьев и, пока я стоял перед ним навытяжку, устроил разнос в формате, не предусмотренном ни в одном воинском уставе. По версии Афанасьева, я, как начальник дизельной передвижной электростанции, развёл на объекте грязь и бардак, распустил подчинённых, самоустранился от организации и проведения практических занятий с курсантами, ну и так далее и тому подобное.

Слова, которыми всё это втолковывал мне лейтенант, я даже приводить не хочу. Честно скажу, никогда от взводного не слышал подобных идиоматических выражений. И вообще, всё это было несколько странно.

Саша Афанасьев только в прошлом году окончил наше военное училище и был всего на пару лет старше меня. Мы, дембеля, в приватных беседах нередко обращались к нему по имени, без всяких там «товарищ лейтенант». Вообще, парень он был замечательный, с ним можно было договориться по многим вопросам. И вот тебе «на»! Строго говоря, если вникнуть в суть обвинений, выдвинутых в мой адрес, то были они отнюдь не беспочвенными. Это я и сам понимал. Что-то в последние дни сломалось во мне. Накатила какая-то апатия, безразличие ко всему.

В ангаре, где стоял наш кунг с дизельной электростанцией, я появлялся теперь через раз, перепоручив все текущие дела старшему мотористу ефрейтору Сидоренко. Даже практику с курсантами передоверил вести ему. А сам закрывался в небольшой каптёрке, где на стеллажах и полках хранились инструменты, спецодежда, различный нужный инвентарь. Там же в углу примостился небольшой металлический столик, где мы с ребятами в свободное время гоняли чаи, а случалось — и кое-что покрепче. Но главным предметом в мебельном гарнитуре каптёрки была кушетка. Приказав Сидоренко до обеда меня не кантовать, я часами валялся на этой чудесной лежанке. Сказать, что в эти минуты я о чём-то усиленно размышлял, над чем-то сосредоточенно думал, нельзя, потому что это был бы самообман. Так, крутились в голове кое-какие мыслишки, жалкие остатки той большой психологической бури, что разразилась в моей голове две недели назад. Да, ровно две недели назад я получил это злополучное письмо.