Свет моей души. Архив Сожженных Рукописей

— Какие?

Я перевела взгляд на рисунок. На подростка с черными глазами, на его обычное лицо, в котором не осталось ничего человеческого.

— Вот этот парень, — я коснулась пальцем страницы. — Он был первым оруженосцем Эрики. Ей тогда было всего четырнадцать. Она была счастлива — наконец-то у нее появился кто-то, кто будет помогать на тренировках, носить оружие, учиться вместе с ней.

— И что случилось?

— Они уехали на охоту. — Голос мой дрогнул. — Эрика, он и еще один оруженосец. Тогда еще была жива мама. Отец был весел, ничего не боялся, спокойно отпустил дочь с сопровождением. Никого не смутило, что она поехала одна, с мальчишками. Это было нормально — она принцесса, она умеет за себя постоять.

— А потом?

— Он не вернулся.

Тишина стала гуще, тяжелее. Элрет молчал, и я чувствовала, как он напрягся рядом.

— Что значит — не вернулся?

— То и значит. — Я сцепила пальцы, чтобы не дрожали. — Они уехали втроем. Вернулись двое. Эрика и второй оруженосец. А этот... этот пропал. Его искали, конечно. Обшарили весь лес. Ни следа. Ни тела. Ничего.

— И что дальше?

— Скандал. — Я поморщилась, вспоминая. — Родители юноши, убитые горем, обвинили Эрику в убийстве. Представляешь? Мою сестру, у которой тогда была безупречная репутация, обвинили в том, что она убила собственного оруженосца.

— На каком основании?

— Ни на каком. Просто отчаяние. Им нужен был виноватый, а кто виноват, если не та, с кем он уехал в последний раз? При дворе, конечно, никто не воспринял эти обвинения всерьез. Эрику все любили, она была идеальной принцессой — красивой, сильной, умной. Кто бы поверил, что она способна на убийство?

— Но ты веришь?

Вопрос повис в воздухе. Я долго молчала, прежде чем ответить.

— Не знаю, — сказала я наконец. — Тогда я была маленькой, мне было лет пять-шесть. Я не понимала, что происходит. Просто знала, что сестра вернулась грустная, что при дворе какие-то неприятности, что мама с папой о чем-то спорят за закрытыми дверями. А потом все как-то утряслось. Забылось.

— А теперь?

— А теперь я смотрю на этот рисунок и думаю. — Я провела пальцем по черным глазам подростка. — Эрика нарисовала его. Задолго до того, как все началось. Она знала, что он стал... этим. Гулем. И молчала.

— Может, не знала? — осторожно предположил Элрет. — Может, просто рисовала с натуры, а он таким и был?

— Он не был таким. — Я покачала головой. — Я помню его. Обычный мальчишка. Живой. Веселый. Он улыбался мне, когда я бегала по дворцу. Однажды поймал меня, когда я чуть не упала с лестницы. У него были нормальные глаза. Человеческие.

— А потом?

— А потом он пропал. А теперь я вижу его здесь. С черными глазами. С пустотой внутри. И подписью «гуль».

Мы замолчали. Каждый думал о своем. Я — о сестре, о том, что она знала и молчала. Элрет — о чем-то своем, о чем не говорил вслух.

— Странная история, — наконец сказал он. — Очень странная. И неуютная.

— Да.

— И что ты собираешься делать?

Я посмотрела на него. В полумраке его глаза казались почти черными, но в них было тепло. Настоящее, живое тепло.

— Не знаю, — честно призналась я. — Пока просто... жить дальше. Учиться. Тренироваться. А там видно будет.

— Правильно, — кивнул он. — Иногда лучшее, что можно сделать — это просто продолжать идти. А ответы придут сами.

— Ты так думаешь?

— Я так знаю. — Он усмехнулся. — У меня самого вопросов больше, чем ответов. И ничего — живу как-то.

Я улыбнулась. Легко, свободно, без надрыва.

— Спасибо, Элрет.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что слушаешь. За то, что не осуждаешь.

— А за что осуждать? — он пожал плечами. — Ты не выбирала свою семью, как и я. Не выбирала, что случится. Ты просто пытаешься выжить и разобраться в этом бедламе. Как и все мы.

— Наверное.

— Ложись спать, Лери. — Он поднялся, и кровать жалобно скрипнула, освобождаясь от его веса. — Завтра тяжелый день. Тренировка с утра, потом занятия, потом...

— Потом? — переспросила я.

— Потом будем думать, что делать с этой информацией. — Он кивнул на дневник. — Я обещал придумать способ передать ее магистрам, не раскрывая тебя. И придумаю.

— Ты правда думаешь, что это возможно?

— Правда. — Он улыбнулся. — А теперь спи.

Я смотрела, как он обходит ширму, как скрипят половицы под его шагами, как он устраивается на своей кровати. Слышала, как он вздыхает, как ворочается, как затихает.

Дневник остался лежать между нами — на моей кровати, раскрытый на странице с рисунком.

Я долго смотрела на черные глаза подростка, на его обычное лицо, в котором не осталось ничего. Думала о сестре, о том, что она знала. О том, что молчала. О том, что случилось потом.

Что-то здесь было не так. Я чувствовала это кожей, нутром, каждой клеточкой тела. Слишком много совпадений. Слишком много странностей. Слишком много вопросов без ответов.

Но пока — пока я просто закрыла дневник, завернула его в тряпицу и убрала в ящик стола. Потом забралась под одеяло, уставилась в потолок и попыталась уснуть.

Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Эрика. Оруженосец. Гуль. Черные глаза. Горгульи. Воительницы в небе, о которых нянька рассказывала мне в детстве — как они поднимались в воздух на своих каменных зверях, как их крылья заслоняли луну, как они разили врагов копьями, светящимися в темноте. Я почти видела их — высоких, прекрасных, в доспехах из полированного обсидиана, с лицами, скрытыми забралами. И горгульи под ними — огромные, каменные, с глазами, горящими янтарным светом, с когтями, оставляющими борозды в скалах.

Говорили, что последняя из Ночных Стражей погибла тысячу лет назад, защищая Геллу от нашествия демонов. Что ее горгулья не пережила потери и обратилась в статую, которая до сих пор стоит где-то в горах, оплакивая свою хозяйку каменными слезами.

— Лери, — донеслось из-за ширмы. — Ты спишь?

— Нет.

— И я нет. — Пауза. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Что в этой истории с оруженосцем что-то не так. Сильно не так.

— Я тоже так думаю.

— Мы разберемся, — сказал он. — Обязательно разберемся. А сейчас правда спи. Завтра новый день.

— Спокойной ночи, Элрет.

— Спокойной ночи, Лери.

Я закрыла глаза.

Сон пришел не сразу, но пришел — тяжелый, вязкий, полный теней. Мне снились горгульи. Каменные, крылатые, они сидели на башнях замка и смотрели на меня черными глазами — точно такими же, как у того подростка на рисунке. А потом одна из них расправила крылья и взлетела, и я увидела, что это вовсе не горгулья. Это была Эрика. В доспехах Ночной Стражи. С мечом в руке. И глаза у нее были черные-черные, без зрачков, без белков, без единого проблеска света.

Я проснулась в холодном поту и долго сидела, прислушиваясь к тишине.

За ширмой ровно дышал Элрет. Спал.

А я смотрела в потолок и думала о том, что сказала ему перед сном.

Что-то в этой истории было не так. Сильно не так.

И я должна была узнать правду. Чего бы это ни стоило.

Я долго ворочалась после пробуждения, пытаясь уснуть. Мысли о сестре, о пропавшем оруженосце, о черных глазах на рисунке — все это смешалось в голове в густой, вязкий ком, который никак не желал распутываться. Я смотрела в потолок, считала трещины на камне, прислушивалась к дыханию Элрета за ширмой — ровному, спокойному, такому человеческому.

Где-то вдалеке прокричала ночная птица. Ветер шуршал за окном, иногда бросая в стекло пригоршни мелкого снега — весна весной, а ночи еще холодные. Я закуталась в одеяло плотнее, закрыла глаза и приказала себе спать.

Не помогло.

Тогда я начала вспоминать детство. Нашу с Эрикой комнату в замке, где мы играли в прятки, пока няньки не находили нас и не разводили по разным спальням. Мамин смех. Папины руки, подбрасывающие меня в воздух. Тепло, безопасность, любовь.

Глаза слипались сами собой. Дыхание становилось ровнее. Мысли таяли, как снежинки на ладони, и я проваливалась в темноту.

Сон был странным. Я стояла посреди хрустального леса — того самого, что снился мне раньше, когда я потеряла сознание после практики. Прозрачные деревья переливались в лунном свете, листья звенели на ветру, как тысячи крошечных колокольчиков. Пепел падал с неба — мягкий, серый, он оседал на плечах, на волосах, на ресницах.

Я сделала шаг, потом другой. Где-то впереди маячил замок — тот самый, из моих снов. Архив Сожженных Рукописей. Он звал меня. Манил. Тянул к себе невидимыми нитями.

— Лерия...

Голос донесся будто издалека. Тихий, настойчивый.

— Лерия, очнись...

Я хотела идти дальше. Хотела войти в замок, узнать наконец, что скрывается за его стенами. Но что-то мешало. Дергало. Тянуло назад.

— Лери!

Резкая боль пронзила пальцы — будто тысячи иголок впились в подушечки разом. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но чьи-то руки уже трясли меня за плечи — сильно, настойчиво, вырывая из липкой темноты сна.

— Лери, твою мать, просыпайся!

Я распахнула глаза.

Надо мной склонился Элрет. Растрепанный, бледный, в одних штанах — даже рубашки на нем не было. Его пальцы впивались мне в плечи с такой силой, что наверняка оставят синяки. В глазах — смесь страха и облегчения.

— Что... — голос сорвался. — Ты что творишь?!

Я села на кровати, оттолкнув его руки, и только тут осознала, в каком виде нахожусь. Тонкая ночная сорочка, почти прозрачная, с дурацкими кружевами по подолу. Та самая, в которой он уже заставал меня однажды. С уточками.

— Ты! — зашипела я, вскидывая руки, чтобы прикрыть грудь. — Бесстыжий! Совсем охренел?! Врываешься посреди ночи, в таком виде, сам полуголый, я в сорочке...

— Лери, заткнись, — перебил он, и в голосе его было что-то такое, от чего я действительно замолчала. — Просто заткнись и посмотри.

Он отступил на шаг, освобождая обзор, и мой взгляд упал на стену.

Я замерла.

Каменная кладка, грубая, серая, старая — она была исцарапана. Глубокие борозды тянулись от пола почти до потолка, пересекались, накладывались друг на друга, складывались в какие-то символы, которые я не могла разобрать. Кто-то с чудовищной силой пытался выцарапать на камне послание — и у него почти получилось.

Но самое страшное было не в царапинах.

Между ними, поверх них, прямо на каменной поверхности проступали тонкие полоски крови. Они светились в темноте — тускло, зловеще, пульсируя в такт моему сердцебиению. И складывались в слова.

Ничто не истинно, все ложно.

Ничто не истинно, все ложно.

Ничто не истинно, все ложно.

Ничто не истинно, все ложно.

Строка за строкой, раз за разом. Где-то буквы терялись, не отпечатавшись до конца, где-то, наоборот, были выведены с пугающей четкостью. Кровь стекала по камню тонкими ручейками, застывала в неровностях кладки, капала на пол.

Я смотрела на это послание и не могла пошевелиться.

— Кто... — голос превратился в хрип. — Кто это сделал?

Элрет молчал. Только смотрел на меня странно — будто видел впервые.

— Элрет! — я схватила его за руку. — Кто проник в нашу спальню?! Как? Ты же боевой маг, ты должен был почувствовать! Должен был проснуться! Как кто-то мог войти и...

Я замолчала, потому что вдруг почувствовала боль.

Пальцы саднили. Сильно, будто с них содрали кожу. Я поднесла руки к лицу и в ужасе уставилась на них.

Кончики пальцев были стерты в кровь. Ногти обломаны — некоторые под корень, другие торчали рваными осколками. Кожа висела лохмотьями, обнажая розовое, воспаленное мясо. Кровь все еще сочилась из ран, капала на одеяло, на сорочку, на пол.

— Нет, — прошептала я, не веря своим глазам. — Нет, нет, нет...

Я перевела взгляд на стену. На кровавые буквы. На глубокие царапины, которые можно было оставить только голыми руками, вкладывая в каждое движение нечеловеческую силу.

— Это... это я? — голос сорвался. — Я сама?

Элрет молча кивнул.

— Ты встала посреди ночи, — сказал он тихо. — Подошла к стене и начала... это.

Я смотрела на свои руки, на кровь, на стертые пальцы, и не могла поверить. Я ничего не помнила. Совсем ничего. Последнее, что было в памяти — хрустальный лес, пепел с неба, зовущий замок. А потом пустота.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Элрет, что случилось? Я ничего не помню.

Он вздохнул, провел рукой по лицу, взъерошил волосы.

— Мне снился плохой сон, — сказал он. — Какой-то кошмар, уже не помню. Я проснулся, хотел воды попить. И увидел тебя.

— Меня?

— Ты встала с кровати и пошла к ванной. Двигалась нормально, ровно, я подумал — по нужде. Отвернулся, налил воды. А когда обернулся... — он запнулся.

— Что?

— Ты не в ванную пошла. Ты к стене подошла. И стояла, глядя на камень. Я окликнул тебя — ты не ответила. Подошел ближе и понял, что глаза у тебя закрыты.

У меня перехватило дыхание.

— Закрыты?

— Да. Ты спала, Лери. Спала и при этом стояла, глядя на стену. А потом... потом начала царапать.

Он замолчал, и я видела, как ему трудно говорить об этом.

— Сначала медленно, будто пробуя камень. Потом быстрее. Сильнее. Я пытался тебя разбудить — тряс за плечи, кричал в ухо. Ты не просыпалась. Просто продолжала... это. — он кивнул на стену. — Пальцы уже были в кровь, а ты все царапала. Как будто не чувствовала боли. Как будто тебя там вообще не было.

— А потом?

— А потом я тебя все-таки добудился. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Думал, рехнусь, пока до тебя достучался. Ты очнулась, начала на меня орать...

— Извини, — прошептала я.

— Да ладно. — Он махнул рукой. — Я бы тоже орал, если б меня посреди ночи полуголый мужик тряс.

Мы замолчали. Я смотрела на стену, на кровавые буквы, на царапины. Смотрела на свои руки. И не могла поверить, что все это сделала я.

— Лери, — Элрет осторожно коснулся моего плеча. — Давно ты страдаешь лунатизмом?

Я подняла на него глаза.

— Чем?

— Лунатизмом. Сомнамбулизмом. Когда люди ходят во сне, делают что-то, а потом не помнят. У нас в отряде был один парень, так его привязывали к койке, потому что он мог среди ночи встать и уйти в разведку. Чуть своих не перестрелял однажды.

Я покачала головой.

— Никогда. Ни разу в жизни.

— Совсем?

— Совсем. — Я посмотрела на свои руки. — Я всегда спала как убитая. Меня будили только гонг или ледяная вода. Никогда не вставала, не ходила, ничего не делала.

— А сегодня?

— А сегодня... — я запнулась. — Я не знаю. Мне снился странный сон. Хрустальный лес, замок, пепел с неба. Тот самый, что я уже видела. А потом... потом пустота. До того момента, как ты меня разбудил.

Элрет нахмурился.

— Хрустальный лес? Замок? Тот, про который ты говорила? Архив?

— Да.

Мы переглянулись. В его глазах читалось то же, что я чувствовала сама — смесь страха и недоумения.

— Лери, — сказал он тихо. — Посмотри на стену. Что там написано?

Я обернулась. Кровавые буквы пульсировали в темноте, складываясь в бесконечное повторение одной и той же фразы.

— «Ничто не истинно, все ложно», — прочитала я вслух. — «Ничто не истинно, все ложно». Раз за разом.

— Ты понимаешь, что это значит?

Я покачала головой.

— Нет. Но я уже видела эти слова.

— Где?

— Во сне. — Я поморщилась, пытаясь вспомнить. — В том сне, после практики. Там был свиток, горящий, но не сгорающий. И на нем было написано... кажется, это. Или что-то похожее. Я не уверена.

Элрет молчал, переваривая информацию. Потом вдруг резко встал, подошел к стене, провел пальцем по кровавым буквам.

— Кровь еще свежая, — сказал он. — Ты серьезно поранилась, Лери. Надо обработать, пока заражение не началось.

— Какое заражение? — я тупо смотрела на свои руки.

— Обычное. Раны, грязь, инфекция. — Он вздохнул. — Сиди здесь, я принесу аптечку.

— Элрет...

— Что?

— Ты не боишься? — спросила я тихо. — Меня? Того, что я могу сделать во сне?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую я так хорошо знала.

— Лери, я видел, как ты вытащила меня с того света. Видел, как твоя магия работает, когда надо. Если б ты хотела мне навредить, ты б это сделала еще тогда, на практике. А не царапала бы стены дурацкими надписями.

Я хотела возразить, но он не дал.

— Сиди и не дергайся. Сейчас вернусь.

Он ушел, а я осталась сидеть на кровати, глядя на свои израненные руки и на стену, исписанную кровью.

«Ничто не истинно, все ложно».

Что это значило? Предупреждение? Угрозу? Пророчество?

И почему это написала я?

Элрет вернулся быстро — с аптечкой, с влажными тряпками, с пузырьками каких-то снадобий. Он сел рядом, взял мои руки в свои и начал обрабатывать раны. Делал это умело, бережно — видно, не в первый раз.

— Откуда ты знаешь, как это делать? — спросила я, глядя, как он смазывает мои пальцы какой-то пахучей мазью.

— Жизнь научила, — усмехнулся он. — Когда ты бастард и вечно влипаешь в истории, быстро учишься латать себя сам. Лекари не всегда рядом, да и платить им нечем.

— Больно, — поморщилась я, когда он коснулся особенно глубокой царапины.

— Терпи. Сама виновата.

— Я не виновата! Я не знаю, что это было!

— Знаю, — он вздохнул. — Просто злюсь, что не смог тебя разбудить раньше. Может, тогда бы ты так не покалечилась.

Я посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось усталым, осунувшимся. Под глазами залегли тени.

— Ты не виноват, — сказала я тихо. — Ты сделал все, что мог.

— Не все. — Он покачал головой. — Ладно, давай руку. Эти надо перевязать.

Мы сидели молча, пока он бинтовал мои пальцы. Аккуратно, старательно, будто это была самая важная работа в мире.

— Элрет, — сказала я, когда он закончил.

— М?

— Спасибо. Что разбудил. Что не бросил. Что... просто есть.

Он усмехнулся.

— Не за что, Лери. Ты моя напарница. Мы в одной упряжке.

— Даже если я по ночам стены порчу?

— Тем более. — Он поднялся, убрал аптечку. — Будет что вспомнить.

Я улыбнулась. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь все — улыбнулась.

— Ложись спать, — сказал он. — Я посижу рядом. Вдруг опять начнешь.

— А если начну?

— Разбужу. — Он пожал плечами. — Я теперь все равно не усну.

Я кивнула и легла, укрывшись одеялом. Элрет устроился на стуле рядом, положив ноги на край моей кровати. Закрыл глаза — не спать, просто отдыхать.

— Элрет?

— М?

— Мне страшно.

— Знаю.

— Что со мной происходит?

— Не знаю. — Он открыл глаза, посмотрел на меня. — Но мы выясним, Лери. Обязательно выясним.

Я закрыла глаза. Боль в пальцах пульсировала в такт сердцу. Где-то рядом сидел Элрет — живой, настоящий, надежный.

«Ничто не истинно, все ложно», — шептала кровь на стене.

Глава 4

Утро наступило слишком быстро. Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как с каждой минутой растет внутри тяжелый, вязкий ком. Пальцы до сих пор саднили, хотя мази, которыми меня обработал Элрет, сделали свое дело, и раны уже затягивались. Но память о том, что я увидела на стене, въелась глубже, чем любые царапины.

«Ничто не истинно, все ложно».

Слова до сих пор стояли перед глазами, написанные моей собственной кровью.

Я перевела взгляд на спинку стула, где висел белоснежный меховой плащ. Тот самый, который Ирвин подарил мне прошлой осенью. Три месяца он висел здесь, молчаливым укором, напоминанием о том, что я так и не смогла объясниться. Три месяца я собиралась с духом, придумывала слова, откладывала, боялась.

Сегодня я должна это сделать.

Мысль обжигала, заставляла сердце биться быстрее. Не потому, что я ждала этой встречи с трепетом — скорее с ужасом. Как объяснить человеку то, что нельзя объяснить словами? Как сказать: «Ты не так понял ту сцену в лазарете, я просто благодарила Элрета за то, что он спас мне жизнь, и в тот момент мне было плевать, кто что подумает»? Как вернуть плащ, не обидев?

Я села на кровати, обхватив колени руками. В голове крутились мысли, сменяя одна другую, и никак не желали укладываться в стройный ряд.

Вернуть плащ весной. Глупо, конечно. Это выглядит так, будто я попользовалась подарком всю зиму, а когда он стал не нужен — вернула обратно. Как будто я из тех, кто берет, а потом выбрасывает, когда надобность отпала. А ведь Ирвин дарил его с такой теплотой, с такой заботой. Он заметил, что я мерзну, и просто... сделал так, чтобы мне было тепло.

И как теперь смотреть ему в глаза?

Я вздохнула и провела руками по лицу. Надо было решаться. Если не сегодня, то когда? Еще три месяца откладывать? До лета? До выпуска?

Но была и другая причина, почему я тянула с этим разговором. Та, о которой я боялась думать, но которая жила во мне все эти месяцы.

Ирвин.

Он мне нравился. Нравился по-настоящему, не так, как нравится красивая картинка или выгодная партия. Он был добрым, внимательным, сильным. Он улыбался мне так, что внутри все переворачивалось. Он подарил мне плащ, потому что заметил, что я мерзну. Он учил меня фехтованию, хотя я была безнадежна. Он звал меня гулять, смотрел на меня так... так, будто я была для него не просто беженкой с пятью единицами магии.

Я опустила голову, пряча лицо в коленях.

Влюблена ли я в него? Нет. Наверное, нет. Я слишком хорошо помнила, что такое настоящая влюбленность — то чувство, когда мир переворачивается, когда каждое слово любимого отдается теплом в груди, когда хочется быть рядом каждую секунду. С Дерриком я чувствовала что-то похожее. С Ирвином... с Ирвином все было иначе.

Но он мне нравился. Очень. И эта симпатия могла бы перерасти во что-то большее, если бы... если бы все было иначе.

Если бы я была просто Лерикой Аруна, беженкой без прошлого. Если бы он не был женихом моей сестры. Если бы не война, не тайны, не этот проклятый дневник, не кровавые надписи на стене.

Я подняла голову и посмотрела на плащ. Белый мех мягко светился в утренних лучах, и от этого света становилось теплее.

Он заслуживает правды. Не всей — не о том, кто я на самом деле. Эту тайну я не могла доверить никому, кроме Элрета. Но хотя бы о том, что между нами... или чего между нами не было.

Я должна сказать ему, что ничего не было. Что Элрет просто напарник. Что я ценю его заботу, но не больше. Что та сцена в лазарете была просто порывом благодарности и облегчения, что он жив, и ничего больше.

И вернуть плащ.

Я встала, подошла к стулу, провела рукой по мягкому меху. Теплый, пушистый, невесомый. Подарок, достойный принцессы.

Только я не принцесса. Я Лерика Аруна, беженка, целитель, которая не знает, что с ней происходит. И принц Райто, жених моей сестры, мне не пара.

Я сняла плащ со спинки стула, аккуратно сложила, положила на край кровати. Надо будет взять его с собой, когда пойду на тренировку. Ирвин должен быть там — он всегда ходил на утренние занятия. Я найду момент, перехвачу его до начала, объяснюсь.

В голове уже крутились слова, которые я скажу. «Ваше высочество, я должна вам кое-что объяснить». Нет, слишком официально. «Ирвин, простите за ту сцену...» Слишком унизительно. «Мне нужно вернуть вам плащ...» Слишком холодно.

Я вздохнула. Слова не складывались.

— Лери, — голос Элрета донесся из-за ширмы. — Ты готова?

— Почти.

— Не копайся. Опоздаем.

— Не опоздаем, — отозвалась я, но все же ускорилась.

Я натянула форму, завязала волосы в строгий узел — никаких локонов, никакой мягкости. Сегодня я должна быть собранной. Потом взяла плащ, аккуратно перекинула через руку и вышла из-за ширмы.

Элрет уже был готов. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня с привычной насмешкой.

— Плащ? — спросил он, кивнув на белую шубу. — Ты собралась на прогулку?

— Я должна его вернуть, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Насмешка исчезла с его лица.

— Думаешь, это хорошая идея?

— Я должна, Элрет. Он висел там три месяца. Я не могу больше... — я запнулась. — Он заслуживает объяснений.

Элрет помолчал, потом кивнул.

— Как знаешь. Только поторопись. Мы и так опаздываем.

Мы вышли в коридор. Академия просыпалась — где-то хлопали двери, слышались голоса, топот ног. Мы шли быстро, стараясь не привлекать внимания, но плащ в моих руках был как маяк — белый, пушистый, слишком дорогой для беженки.

На полпути к полигону нас остановил голос:

— Адептка Аруна!

Я замерла. Из бокового коридора вышел магистр Ланс. Он был без посоха, в простой мантии, и выглядел встревоженным.

— Магистр? — я удивилась. — Вы меня искали?

— Да. — Он подошел ближе, окинул меня быстрым, оценивающим взглядом. — Я хотел убедиться, что вы в порядке. После вчерашнего...