Кровь Вальконе

Эвелин Норт

Кровь Вальконе

Глава 1

Глава 1. Цена фамилии

Сандра Вальконе.

— Я не могу, — говорит он.

Первая фраза падает на стол между нашими чашками тяжелым тупым предметом. Не «нам надо поговорить». Никаких прелюдий, фальшивых вздохов, извиняющих улыбок.

Я уже знаю о чем именно он говорит. Видела это по тому, как он вошел в это кафе на Бруклине, как стягивал шарф дрожащими руками, как упорно избегал моего взгляда. Я знала это еще до того, как он опустился на стул.

Но я смотрю на него в упор. Прямо в его испуганные, судорожно бегающие глаза.

— Не можешь — что? — мой голос звучит ровно, как тонкая корочка льда.

Марко сглатывает. На его кадыке выступает резкая, бледная косточка. Он берет бумажную салфетку и начинает ожесточенно крутить ее между ладонями, скручивая в тугой жгут.

— Это…все, Сандра. Я больше не вывожу. Не хочу однажды утром не проснуться. Не хочу проверять под днищем машины наличие посторонних предметов. Я хочу жить. Просто жить, понимаешь? Ходить на нормальную работу, пить кофе по утрам, а не вздрагивать от каждого резкого звука за спиной.

Он говорит о страхе. О моем отце, о фамилии, которая висит над каждым моим вдохом, как гильотина.

Моя реакция — абсолютный монолит. Я сижу ровно. Спина прямая, как струна, — так, как учил брат, когда я была совсем девчонкой: «Никогда не показывай, что тебе больно. Особенно — тем, кто делает тебе больно. Слабость — это валюта, которую ты не можешь себе позволить».

Я смотрю на него и молча жду.

Внутри меня работает другой механизм. Проклятая привычка. Пока он распинается передо мной о своем малодушном желании покоя, мой мозг методично фиксирует детали. Стук его пальцев по столу: три удара в секунду. Адреналин. Количество людей в кафе: четыре человека за дальним столиком, сонный бариста за стойкой протирает стакан, официантка у кассы. Выходы: главная дверь за моей спиной, служебный выход на кухню — налево, темное узкое окно в туалет — в конце зала. «Всегда знай, куда бежать» — звучит голос брата в моей голове.

Я никуда не собираюсь бежать.

Марко замолкает. Салфетка в его руках превращается в жалкий серый комок. Он поднимает на меня взгляд — виноватый и отчаянно ищущий прощения, которого не получит.

— Ты не человек, Сандра, — говорит он тихо, почти нежно. — Ты — предупреждение. Ходячее предупреждение для всех, кто посмеет подойти ближе.

— Уходи, — слова срываются с губ тихо, но весомо. — Сейчас. Пока я не сказала то, о чем мы оба пожалеем.

Он встает резко, скрежеща ножками стула по полу. На столе рядом с его недопитым латте остается бумажник — он достает оттуда несколько крупных купюр и бросает на стол. Разворачивается и уходит, не оглядываясь ни единого раза.

Я сижу одна. Смотрю на его чашку, потом перевожу взгляд на свою — за весь вечер к ней так и не притронулась.

К столику подходит официантка — молодая девчонка с бейджиком «Хлоя», явно слышавшая наш разговор.

— Все в порядке? — спрашивает она, заученно и сочувственно наклоняя голову.

Я поднимаю на нее глаза.

— Да, принесите счет.

Он прав и я это знаю. Всегда это знала. Брат учил меня стрелять, драться, выживать в серых бетонных джунглях. Отец учил улыбаться на официальных приемах, носить шелковые платья и молчать, когда за столом говорят мужчины. Марко научил меня одному: я — всегда буду недостаточна хороша. Потому что все, что во мне есть — это фамилия. А фамилия Вальконе — это приговор без права на обжалование.

Я расплачиваюсь, оставляя сверху чаевые — пусть подавиться своей жалость, — и выхожу на улицу.

Ночной воздух бьет в лицо сыростью и выхлопными газами. Мой мотоцикл стоит у тротуара — черный, тяжелый. На баке закреплен шлем. Подойдя, беру его в руки. Металлическая застежка холодит пальцы. Я надеваю его, защелкиваю ремешок под подбородком, отрезая себя от внешнего мира стеклом визора и завожу двигатель. Мотор оживает утробным, хищным рыком, отзываясь вибрацией во всем теле.

***

Физика скорости — это единственное, что приносит мней сейчас ментальное облегчение. Ветер свистит, рев мотора заглушает хаос в голове, а вибрация в ручках руля заставляет пальцы цепляться за грипсы с мертвой хваткой. Я чувствую этот мотоцикл всем свои телом. Он — единственный в этом гребаном мире, кто мне подчиняется.

И вот тогда они прорываются.

Слезы обжигают глаза — горячие, едкие, злые. Они приходят только потому, что шлем надет. Никто не видит. Никто не узнает, что железная леди Сандра Вальконе умеет плакать. Внутри шлема влага размазывается по щекам, а горло раздирает крик. Я кричу в пустоту, в рев мотора, в ночной нью-йорский ветер.

«Целься в сердце, Сандра. Если сомневаешься — стреляй первой».

«Ты выйдешь замуж за того, кого я назову, когда придет время. Твоя матка принадлежит семье, дорогая».

«Ты — предупреждение…».

Из-за пелены слез я перестаю следить за дорогой. Я не замечаю, как меняется пейзаж за визором шлема.

Улицы здесь становятся подозрительно чистыми. Ни мусора у бордюров, ни случайных прохожих. Фасады домов — монументальные, мрачные. На столбах висят современные камеры видеонаблюдения.

Я пролетаю под массивной кованной аркой с гербом — каким-то хищным птичьим профилем, выбитым на металле. Я понятия не имела, чья это территория и чей хищный профиль выбит на кованной арке. Но мозг, воспитанный отцовскими правилась, зудел от тревоги: пересекать эти границы без приглашения — верная смерть.

Мой взгляд прикован к узкой ленте асфальта, уходящей под переднее колесо и вдруг — резкий укол опасности на грани интуиции.

Я бросаю взгляд в левое зеркало.

Черный Mercedes. Глубокая, непроницаемая тонировка. Тяжелый, хищный силует, прижавшийся к моему заднему крылу на недопустимо близком расстоянии. Это не охрана отца, у них другие машины, другие номера. Это чужие.

Адреналин мгновенно вытесняет слезы. Я резко кручу ручку газа, бросая мотоцикл вперед. Стрелка спидометра скачет вверх: 120…140…160.

Mercedes ускоряется следом за мной. Он тяжелее, массивнее и водитель явно умеет выжимать из этой машины максимум.

— Ладно, — произношу я. — Может, это просто придурки-мажоры. Может, сейчас отстанут, может…

Они прижимают меня к обочине.

Кассиан Варга

Передо мной стоит стакан виски. Жидкость темная, плотная, пахнет дубом и торфом. Я не притрагиваюсь к нему. Мои пальцы лежат на прохладной деревянной поверхности стола — прямо рядом с тяжелым матовым стеклом.

Ресторан «Caruso» падает на нервы фальшивым блеском люстр и приторным запахом трюфельного масла. Нейтральная территория, принадлежащая семье Моретти — посредникам, шакалам, умеющим вовремя вилять хвостом перед любым хозяином. Мой столик стоит у самого панорамного окна. Спина прижата к капитальной стене — так учили с детства: видишь каждый вход, контролируешь каждый шаг. Мои люди сидят за двумя соседними столиками. Они не привлекают внимания, но их руки наготове под пиджаками.

Я не расслабляюсь. На чужой земле расслабляются только покойники.

Напротив меня суетится Лука Моретти. Ему сорок, на нем безупречный итальянский костюм, купленный на грязные деньги, а на лбу выступает мелкая испарина. Он говорит слишком много. Слова льются рекой — пустые, сладкие, фальшивые. Рядом с ним сидит его дядя — шестьдесят пять лет, старый, пропитанный порохом и кровью жулик. Он молчит. Он прекрасно понимает, что предложение, которое они мне принесли, — это не мир. Это ловушка, искусно замаскированная под жест доброй воли.

— Сандра Вальконе, — вещает Лука, нервно поправляя манжеты. — Дочь Дона. Двадцать один год. Отличное образование, гордая кровь. Она — идеальный мост между нашими семьями. Этот брак укрепит хрупкий мир на побережье. Вы получите порт, Вальконе — гарантии безопасности. Все в выигрыше, Кассиан.

Моя реакция — абсолютное, ледяное молчание. Я смотрю на Луку так, будто перед моим носом по столу ползет мерзкое, грязное насекомое, которому пока рано давить ботинок.

Медленно перевожу взгляд на старого Моретти.

— Это предложение Вальконе? — мой голос звучит тихо, без повышения тона, но в нем звенит металл, от которого Лука мгновенно затыкается. — Или ваше личное творчество?

Моретти криво улыбается, обнажая желтоватые зубы.

— Вальконе. Мы здесь исключительно посредники, Кассиан.

— Значит, старый маразматик Вальконе продает собственную дочь. За порт. За иллюзию мира.

Я делаю короткую паузу, позволяя тишине повиснуть над столом тяжелым грузом.

— Что он скрывает? — бросаю я в лоб.

Лука сглатывает ком в горле, отводит глаза.

В этот момент на середину стола падает глянцевый прямоугольник. Фотография.

Я смотрю на нее. Девушка. Сандра Вальконе. Снимок сделан скрытой камерой на каком-то закрытом официальном приеме. Темное вечернее платье, открытые плечи, в руке бокал с шампанским. Она не улыбается. Ее взгляд направлен прямо в объектив — жесткий, колючий, бросающий вызов. Она смотрит так, будто заранее знает, что ее снимают, и открыто плюет на этот факт.

Я заставляю себя впитывать детали. Не потому, что мне интересно, а по многолетней привычке: всё, что может быть использовано против меня, должно быть занесено в память. Резкие скулы, прямой упрямый нос, темные волосы, спадают по плечам. И то, как ее пальцы сжимают ножку бокала — слишком сильно, до побелевших костяшек. Будто она собирается раздавить стекло в труху.

— Она знает? — спрашиваю я, не отрывая глаз от карточки.

Лука мнется.

— Что... именно?

— Что ее продают, как скот на ярмарке.

Лука молчит. Его молчание — самый красноречивый ответ.

Я поднимаюсь из-за стола. Не спеша. Расправляю лацканы пиджака, чувствуя за спиной вес пистолета в кобуре.

— Передайте Вальконе мое слово, — чеканю я каждое слово, глядя прямо в глаза старому дону. — Я не покупаю людей. Особенно тех, кто даже не подозревает о ценнике на собственной шее. Это не мир. Это заложница. А заложницы, господа, портят репутацию и привлекают лишнюю кровь.

Моретти хмурится, на его лбу прорезаются глубокие морщины.

— Это отказ?

— Это предупреждение, — отвечаю я холодно. — Если старик пришлет ко мне кого-то еще с подобным бредом... я отправлю его дочь обратно. По частям. В мешке.

Я разворачиваюсь на каблуках и иду к выходу. Джек следует тенью за моим левым плечом. Сзади раздается прерывистый выдох Луки и тяжелый, старческий вздох Моретти.

***

Тяжелый черный Mercedes бесшумно скользит по ночному асфальту. Джек сидит за рулем — его профиль высечен из гранита, на шее тянется старый белый шрам от ножевого ранения. Я откинулся на кожаное сиденье сзади, прикрыв глаза. В салоне панацеей пахнет холодной кожей и дорогим парфюмом.

— Вы отказались, — нарушает тишину Джек голосом, похожим на скрип гравия. — Вальконе оскорблен. Будут проблемы.

— Вальконе умрет, — бросаю я равнодушно, глядя в боковое стекло на проплывающие мимо неоновые вывески. — Рано или поздно. Его клан прогнил изнутри и развалится при первом серьезном шторме. Бумажный брак не спасет их империю.

— А девчонка?

Я молчу несколько долгих секунд.

— Она не моя проблема.

Джек не спрашивает, почему я отклонил сделку. Он знает меня лучше, чем кто-либо. Я не верю в сказки о мире. Мир в нашем бизнесе — это всего лишь короткая передышка перед новой бойней. Я видел слишком много союзов, скрепленных кровью невинных девиц, и все они заканчивались одинаково — могилами на сырых кладбищах.

— Говорят, ее брат погиб несколько лет назад, — роняет Джек между делом, глядя на дорогу через зеркало заднего вида. — Несчастный случай. Вроде как тормоза отказали на серпантине.

Я резко поворачиваю голову к окну. В груди на секунду холоднее обычного.

— Несчастный случай, — повторяю я глухо. — Как у моего брата.

Джек умолкает. Это запретная зона. Темы нашего прошлого не поднимаются в салоне машины.

— Сэр, — продолжает он через минуту, испытывая почву. — А если Вальконе поступит иначе? Если он пришлет ее саму? В качестве жеста подчинения?

Я усмехаюсь — короткой, сухой усмешкой, лишенной всякого веселья.

— Он не пришлет ее сюда. Он продаст ее кому-то другому. Тому, кто предложит больше и не станет задавать лишних вопросов.

— А если она придет сама?

В салоне повисает звенящая пауза. Я смотрю на тусклый свет уличных фонарей, отражающийся в стекле, и вдруг отчетливо представляю этот гордый, колючий взгляд с фотографии.

— Тогда, — медленно произношу я, чувствуя странный прилив мрачного интереса, — я посмотрю, чего она стоит без фамилии своего папаши.

Джек включает тихое радио — фоновый джаз еле слышно шуршит из динамиков. Я отворачиваюсь к окну. Думаю ли я о ней? Нет. Я думаю о порте, о переделах сфер влияния, о войне, которая дышит нам в спину.

Мир — это ложь. Люди ломаются, семьи идут прахом. Я хоронил брата, я хоронил отца, я закопаю и эту девчонку, если судьба сведет нас в прицеле. Но не сегодня.

Глава 2

Кассиан Варга

Машина сворачивает на трассу, ведущую к периметру нашей главной базы. Ночь густая, непроницаемая, укутывающая город в саван из тумана и копоти.

Вдруг на приборной панели у Джека загорается короткий тревожный сигнал. Маленькая красная точка мигает на мониторе внутренней системы безопасности.

Джек мгновенно подбирается, его пальцы крепче сжимают руль.

— Сэр. На нашей территории чужак, — произносит он беспристрастно. — Мотоцикл. На бешеной скорости. Номер не зарегистрирован в нашей базе. Идет напролом. Одна единица. Женщина в шлеме.

Я открываю глаза.

— Вальконе?

— Вряд ли, — качает головой Джек, сверяясь с планшетом. — Маршрут странный. Она прет прямо через центральные посты так, будто заблудилась в трех соснах. Не тормозит перед камерами.

Я молчу. Женщина на мощном байке, несущаяся по чужому логову без страха и упрека? Это не укладывается в рамки стандартной логики. Полиция сюда соваться боится, не то что одиночки на спортивных байках. Конкуренты действуют иначе — тихо, исподтишка, группами.

— Догоняй, — приказываю я холодным, ровным тоном. — Но не тарань. Не перехватывай жестко. Посмотрим, куда ее несет. Наши как раз зажали ее с хвоста — пусть люди просто присоединяются к преследованию. Поглядим, что она будет делать.

— Сэр, это может быть ловушка, — предупреждает Джек, бросая на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Тем лучше, — уголки моих губ едва заметно приподнимаются. — Если это ловушка, мы наконец узнаем, у кого хватило наглости попытаться нас переиграть.

Mercedes плавно набирает скорость, срываясь с места вслед за точкой на мониторе. Я смотрю на мелькающие за окном серые промышленные кварталы. Мысли о ней возвращаются — на три секунды, не больше. Кто ты такая, черт побери?

***

Мы вклиниваемся в хвост преследования в лабиринте узких переулков нашей промзоны. Люди из экипажа передней машины уже ведут ее, а мы просто держим периметр, не давая ни единого шанса вырваться.

Я опускаю тонированное стекло задней двери на пару сантиметров. Внутрь врывается прохладный ночной воздух, смешанный с запахом паленой резины и бензина.

Я вижу ее силуэт впереди.

Тяжелый черный байк рассекает темноту, как лезвие ножа. Девушка за рулем плотно сидит в седле, наглухо застегнутая в кожаную экипировку, а на голове у нее надет черный интегральный шлем. Тонированный визор полностью скрывает лицо. Она не смотрит в зеркала заднего вида. Она мчится так, будто за ней гонится сама смерть, и ей глубоко наплевать на то, чью землю она топчет.

Мы идем следом. Она вытворяет безумные вещи — чертит искры подножкой о бордюр, чудом разминувшись со стеной.

— А девочка хороша, — признает Джек, мастерски удерживая тяжелый седан на скользкой дороге позади остальных наших машин.

— Она не хороша, Джек, — холодно отзываюсь я. — Она безрассудна. А между храбростью и самоубийством тонкая грань.

Она влетает во второй переулок — и попадает в классическую ловушку. Тупик. Глухие кирпичные стены со всех сторон.

Наши машины синхронно блокируют единственный путь к отступлению, наглухо запечатывая выход.

Мотор ее мотоцикла надрывно ревет, наполняя каменный мешок гулким эхом. Она глушит двигатель.

Я распахиваю дверцу и выхожу наружу.

Не спеша. Руки глубоко в карманах пальто. Мои люди берут ее в кольцо, но я жестом останавливаю их, давая понять, что разберусь сам.

Она спрыгивает с сиденья. Резким, отрывистым движением срывает с головы шлем и швыряет его на грязный асфальт. Волосы разметались по плечам, лицо бледное, но глаза... в этих глазах нет ни грамма страха. Только чистая, концентрированная ярость.

И в этот момент, когда она стоит перед нами с открытым лицом, я наконец узнаю ее.

Память мгновенно вытаскивает утреннюю фотографию со стола в ресторане. Темное платье. Бокал. Гордый профиль.

Та же колючая линия рта. Тот же дерзкий изгиб бровей.

Дочь Вальконе. Та самая девчонка, которую нам сегодня пытались сосватать. Своими руками притащилась на мою территорию. Одна. Без охраны.

Внутри меня натягивается тугая, звенящая струна.

— Джек, — не сводя с нее глаз, тихо бросаю я через плечо.

— Да, сэр?

— Это она.

— Кто, сэр?

— Дочь Вальконе.

В тупике повисает тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь остывающим щелчком мотора.

Ее рука резко уходит в карман куртки, и в следующий миг в ее пальцах материализуется пистолет.

Раздается оглушительный хлопок. Первый выстрел уходит в ночное небо — предупреждение.

Я не останавливаюсь. Я иду на нее ровным, размеренным шагом.

Она не дрожит. Она переводит ствол прямо на меня и жмет на спуск во второй раз.

Пуля свистит в опасной близости от моего виска, выбивая искры из кирпичной кладки за моей спиной. Я делаю резкий, неуловимый выпад в сторону, сокращая дистанцию в доли секунды. Вторая пуля уходит в молоко.

Она пытается отскочить, вскинуть пистолет для третьего выстрела, но я уже вплотную. Моя рука молниеносным движением перехватывает ее запястье и с силой выкручивает вверх. Оружие со звоном падает на грязный асфальт.

Начинается ближний бой.

Черт возьми, она умеет драться. Никаких женских истерик — чистая, жесткая улица. Локоть в ребра — раз! Колено в бедро — два! Она бьет быстро, зло, целясь в уязвимые точки.

Я принимаю удары на корпус, чувствуя глухую боль, но не отступаю ни на шаг. Я смотрю ей прямо в глаза — в упор, в эту темноту, полную бешеной энергии. Я изучаю ее телодвижения, фиксирую каждый навык, каждую заученную связку. Ее явно тренировал профессионал.

Одним мощным рывком я перехватываю обе ее руки, сцепляю их в железный замок и с размаху прижимаю ее спиной к металлическому борту нашего автомобиля.

Ее грудь тяжело вздымается от бега и адреналина. Лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую запах ее кожи, смешанный со страхом, который она пытается спрятать за маской ненависти.

— Кто ты? — выдыхает она мне в лицо, ее голос дрожит от ярости. — Кто ты, чёрт возьми?!

Я молчу. Смотрю на нее долгим, пристальным взглядом.

Сандра Вальконе.

Его пальцы — стальные тиски. Запястья сведены за спиной и прижаты к металлическому борту так, что суставы ноют от тупой, пронизывающей боли. Кости трещат под этим нажимом, требуя вырваться, забиться, закричать.

Я не дёргаюсь.

Дёргаться — значит расписаться в собственном бессилии, показать, что мне больно. В голове чётко, как высеченный на мраморе текст, всплывает голос старшего брата: «Боль — это всего лишь информация, Сандра. Не показывай врагу, что получила её. Твои нервы — твоя крепость».

Я поднимаю голову. Смотрю на него снизу-вверх. Впервые — так близко, что можно пересчитать тёмные ресницы и разглядеть холодный металлический блеск в глубине его серых глаз. На правом виске серебристая полоска седины, а по левой скуле тянется старый, побелевший шрам — след от давнего ножевого ранения или пули. Он не злится. На его лице нет ни капли гнева, ни презрения. Он смотрит на меня так, будто перед ним сложная математическая задача, которую нужно решить, разобрав по формулам.

Его молчание давит сильнее любого допроса.

— Кто ты? — повторяю я, чувствуя, как в горле застревает раскалённый ком. — Кто ты, чёрт возьми?

Он не отвечает. Секунда тянется за секундой, густая, тягучая, наполненная шёпотом остывающего мотора. Я понимаю: он не скажет. Не потому, что не знает или боится. Ему просто наплевать на мои вопросы. И эта холодная, абсолютная стена безразличия пугает меня сильнее, чем дуло пистолета у лба.

Мои мысли несутся вскачь, цепляясь за обрывки логики. Кто он такой? Почему он не отдал приказ своим людям пристрелить меня на месте? Почему не сломал шею, когда поймал? Люди за его спиной — эти вышколенные амбалы в бронежилетах — ждут любого его кивка. Но он держит меня сам.

В этот момент моё обоняние помимо воли фиксирует детали. Привычка выживать навязывает то, о чём я не просила.

Я чувствую запах его кожи — холодный, дорогой парфюм с нотками горького миндаля и можжевельника. И глубже, под этой парфюмерной шелухой — въевшийся запах оружейной смазки, пороха и металла. Я цепляюсь за этот запах, впечатываю его в память, как велел брат: «Запоминай врага. Всё. Запах, тембр, ритм дыхания. Когда-нибудь это спасёт тебе жизнь».

***

Силой его не одолеть. Он выше, тяжелее, а в его руках сосредоточена такая мощь, против которой мои тренировки в зале — лишь детская разминка. Значит, побеждать придётся иначе. Хитростью.

Я резко меняю тактику. Расслабляюсь.

Буквально за одну секунду все мышцы моего тела превращаются в тряпку. Я перестаю сопротивляться, позволяя голове безвольно свеситься набок. Дыхание сбивается, становясь прерывистым и поверхностным. Я изображаю человека на грани обморока — шок, резкое падение давления, потеря контроля.

Это срабатывает.

На долю секунды — ровно на ту, что нужна, — его хватка слабеет. Он не садист, он не планировал калечить меня до полусмерти, и подсознательно он реагирует на угрозу того, что я сейчас просто осяду мешком на грязный асфальт.

Этого микроскопического ослабления мне хватает.

Я резко, как пружина, распрямляюсь и бью головой — вперёд и вверх, изо всех сил вкладывая в удар вес всего тела.

Твёрдая лобная кость со смачным хрустом врезается ему прямо в переносицу. «Лоб крепче носа, используй геометрию тела», — эхом отзывается старый урок.

Он отшатывается назад. На резком выдохе. На долю секунды его пальцы разжимаются полностью, выпуская мои запястья. Я чувствую на своём лбу горячую липкую влагу — его кровь смешивается с потом.

Но я не бегу. Рано.

Не давая ему опомниться, я вкручиваю в корпус правую руку, вкладывая локоть в солнечное сплетение, и одновременно выбрасываю колено вперёд, метя в пах или бедро. Он наполовину блокирует удар предплечьем, но я всё равно попадаю — тяжело, акцентированно.

Он не падает. Мужчина такого уровня не валится от одного удара. Но он отступает ещё на шаг, морщась от боли и зажимая разбитый нос пальцами.

Этого пространства и этого времени мне достаточно.

***

На влажном асфальте у его ног валяется мой пистолет — тот самый Sig Sauer, который выбили из рук во время захвата.

Я не пытаюсь бежать к мотоциклу. Я делаю то, чего они меньше всего ждут — падаю вниз, ныряя под углом, стелясь по самой земле, как учил брат. Низко, быстро, не оставляя времени на раздумья.

Краем глаза я вижу, как охрана за его спиной начинает дёргаться. Руки людей в пальто стремительно уходят под полы пиджаков, пальцы нашаривают рукояти.

Слишком медленно. Они думают, что я буду спасаться бегством.

Я вытягиваю руку, пальцы судорожно шарят по холодному асфальту и нащупывают рифлёную рукоять пистолета. Хватаю его на лету, перекатываясь через плечо, и вскидываю стволом вперёд.

Я не целюсь в него. Убить его — значит подписать смертный приговор себе и всей моей семье, развязать полномасштабную войну кланов. Я целюсь в капот ближайшего бронированного Mercedes.

Бах! Бах! Бах!

Три выстрела подряд разрывают тишину тупика оглушительным эхом. Пули влетают в переднее крыло и радиаторную решётку, из пробитого бачка с шипением брызжет антифриз.

Стекло передней двери покрывается паутиной трещин. Охрана падает на колено, инстинктивно прикрывая головы руками, кто-то чертыхается, раздаётся испуганный крик водителя. Поднялся хаос.

«Не стреляй на убийство, если можешь стрелять на испуг, — звучал в голове голос брата. — Мёртвый враг создаёт проблемы. Испуганный — даёт тебе фору».